Осколок

В лагерях был сосредоточен цвет армейской науки, вся военная элита, все специалисты самого высокого класса, в том числе и Василий. Не признать его водителем танка высочайшей квалификации, преподавателем танкового вождения и материальной части и просто шофёром экстра-класса было бы полнейшей глупостью.

Чувствуя свою несомненную нужность Родине в годину суровых испытаний, многократно Василий подавал рапорты с просьбой отправить его в действующую армию на фронт, где бы он мог искупить кровью. И многократно рапорты оставались без ответа.

В то же самое время Михайло снова месил фронтовую грязь, и снова недолго. Видно не судьба ему была противостоять германской империи ни в 15-м году, ни в 41-м. Так что снова оказался он в плену вместе со всей киевской номер-не-знаю-какой дивизией.

Тут я должен сказать, что в самом начале войны немцы вели себя и с пленными, и с мирным населением вовсе не с такой жестокостью, как после начала волны всеобщего партизанского движения и первых значимых побед Красной армии.

Построив силами самих пленных некое подобие концентрационного лагеря под Киевом, оккупанты создали в нём вполне сносные условия. Там была столовая, была баня, был даже лазарет. Заключённых (пленных) вовсе не изнуряли каторжными работами, а выводили на прогулку по три раза в день. Даже писали письма их семьям при той или иной надобности.

Не верите?!

Вот оно лежит передо мною на почти истлевшей бумаге написанное. Ни слов, ни даже отдельных букв уже почти не разобрать, выцвели чернила за многие годы, но я и так знаю, о чём пишется в этом письме казённым языком.

«Сообщаем, что заболел (дальше, кажется, было по латыни, поэтому ни прочитать, ни тем более перевести невозможно) Ваш муж, пленный красноармеец Бублей Михаил Михайлович». (Вероятно, нашивки младшего офицерского чина, уж не знаю, какие они были, Михайло сорвал при пленении, так делали почти все, ибо с офицера больше спроса, чем с рядового.) А дальнейшее содержание сводилось к следующему – так как больной пленный красноармеец нам нафиг не нужен, и лечить мы его за наши кровные рейхсмарки не обязаны, то, уважаемая «жена пленного красноармейца Бублей Матрёна Ивановна» забирайте его скорее с наших глаз долой и делайте дальше с ним что хотите.

Такие вот курбеты случались в начале войны.

Дальше шло полное наименование лагеря концентрационного, почтовый и так сказать физический адрес, то есть, как доехать или как пройти.

Вот такое вот письмо получила Матрёна Ивановна месяца через три после оккупации Чернигова фашистами.

Испугалась Матрёна страшно, так испугалась, что никуда, ни в какой лагерь не поехала!

«Свят! Свят! Свят! Упаси боже!»

И военной администрации лагеря, которая боялась всяких-разных эпидемий пуще страшного суда, ничего не оставалось, как просто вытолкнуть больного красноармейца Бублея Михаила Михайловича за ворота и отправить самоходом до дому до хаты.

И не добрался до домабольной красноармеецБублей Михаил Михайлович,и так никто и не знает,где нашёл он упокоение своё,и где могила его,и есть ли она?

Дорогой мой дедушка, прости, что не в моей власти и возможностях навестить твой последний приют и хотя бы горсть земли или цветок полевой принести к нему. Не видел я тебя никогда, как и ты меня не успел увидеть. Одна твоя была фотокарточка на старинном толстом картонном основании, но и та сгинула в вихрях времени. Но жив ты в моей памяти и жив будешь, потому что любовь моя к тебе неистощима.

Много, ох, много написано про Великую войну, много снято хороших и не очень кинофильмов. Только вот если не тронула она тебя лично, не прошлась катком по душе, то всё это далёкое сейчас кажется уже прекрасным героическим мифом, сказкой, в которой добро всегда побеждает зло…

В начале, помните, деда Андрея, борода лопатой, что курил, сидя на завалинке? Всю его семью, всех шестерых детишек и жену заперли фашисты в хате и сожгли живьём. За то, что Андрей в партизаны подался. Сволочь какая-то донесла.

Как узнала про это Матрёна, аж затряслась от горя и страха, запричитала, зарыдала, родные же, кровинка… Повалилась в хате на пол, как параличом разбитая, думали, что не встанет… Встала через трое суток и первое, что сделала, пошла в Чернигов в церковь и почти сутки ещё молилась. Потом, вернувшись домой, собрала всё, что казалось ей ценного – все документы, фотокарточки, накопления кой-какие, что ещё до революции были сделаны – всё-всё-всё. Сложила в большую кринку, залила воском и ночью кринку закопала в саду под яблонькой.

«Такее наше делечко. Да юсё, да юсё».

Бог знает, это ли спасло Матрёну, молитва ли, к нему обращённая, только за всю оккупацию немцы её не тронули.

Про закопанную Матрёной под яблонькой кринку и семейные сбережения рассказ ещё будет впереди, а пока всю войну ждала Матрёна мужа, слушала каждый день радио по большой чёрной картонной тарелке, что висела на столбе сразу за забором. Сначала передавала эта тарелка победные немецкие марши да всякое враньё со страшным иноземным акцентом, затем этот акцент сменился низким приятным мужским голосом, который с воодушевлением сообщал о близкой победе. Радовалась в душе Матрёна, победа, это значит, что скоро придёт Михайло.

Вот она и Победа. Ликовали все, даже кажется, что звери и птицы, деревья и трава, вода в Десне, и та как-то по-особенному сверкала…

А мужа Матрёна так и не дождалась. Лет через десять только вернулся однополчанин Михайлы из лагерей, уже советских, что под Архангельском, и поведал, как выгнали немцы из своего лагеря больного товарища. Страшно он кашлял и был так слаб, что долго-долго сидел на травке у ворот, до самой темноты сидел, а когда утром всех построили на плацу, его уже не было…

Впрочем, Победу все встретили по-своему.

В далёком уральском тыловом госпитале в городе Губаха работала в это время зубным врачом старший лейтенант медицинской службы Ася.

Была она отличным врачом и занималась не только зубовными болезнями, но и ранениями, челюстно-лицевыми в основном.

Любили её раненые за весёлый нрав, за то, что никогда не падала духом, всегда умела находить верные ласковые слова и лечила не только раны, но и души.

В феврале 45-го привезли в госпиталь очень тяжёлого больного. По званию майор, артиллерист. Множество у него было лёгких осколочных порезов – снаряд разорвался прямо у него за спиной. Странное дело, осколки буквально срезали с него всю одежду и волосы с головы, но кожу только поцарапали, а вот контузия была страшная. Майор ничего не слышал, перепонки полопались, при этом всё видел, всё понимал, но говорить не мог, только мычал утробно, и с памятью его такой фортель случился – не помнил он ни кто он такой, ни что с ним случилось, не помнил даже, что война.

Сейчас уже затёрлась в моей памяти фамилия майора, да и не в этом дело, пусть будет Иванов.

Так вот, 8 мая поздно вечером вдруг поднялась в госпитале страшная паника. Все раненые куда-то бегут, все кричат, кто-то матрацы тащит неизвестно куда, кто-то тупо воет, глядя в стенку, кто-то под кровать лезет. В общем, бедлам полный.

Как раз Асино было дежурство по отделению.

Она перепугалась страшно, но вида не подавая, бросилась успокаивать людей и выяснять, что случилось.

Залетает на второй этаж в одну палату, там суматоха и никто ничего не понимает, в другую, там то же самое, в третью… А в этой палате контуженный майор дурным голосом орёт, сидя на кровати: «Бомбя-а-а-ат! Бомбя-а-а-а-а-ат!!!!» А вокруг все мечутся в страхе и не понимают, что происходит…

И было видение майору во сне.И шёл майор босиком в белой сорочке,и земля была близко к нему,и держала его женщина за рукубольшой тёплой рукой своей.И несла она ведро,и в ведре было молоко белее белого.И радостно было майоруи хотел он пить белее белого молоко в видении своём.И когда хотел пить его,то затянули молоко в ведре тучи красные с чёрным,И молоко стало как кровь.И летела на маленького майора чёрная стая с небес.И бросала стая та ядра огненные,и куда падали ядра огненные,там взрывались с громом.И посмотрел по сторонам майор,и куда он смотрел, везде были ядра огненные.И в ужасе бежали люди, бросая нажитое,и гибли люди под взрывами ядер.И головы людей гибнущих летели на майора,и вокруг была кровь и был ужас.И от ужаса этого заплакал майор в видении своёми закричал он в видении своём,как будто наяву кричат от страха…

От ужаса небывалой бомбёжки во сне своём контуженный проснулся и заорал так, что поднял на ноги весь госпиталь.

Присела Ася к майору, стала его гладить по начавшей обрастать волосами голове и шептать ему какие-то слова, от которых успокоился майор Иванов, глаза стали светлыми, словно вернулся он вдруг к жизни из тёмной бездны. Ася быстренько сообразила ему морковного чаю с настоящим куском рафинада.

Оттаял майор-артиллерист Иванов, бездонными благодарными глазами поглядел на Асю и, как человек, который только учится говорить, громко, ясно произнёс:

– Спас-сибо, док-тор, спа-с-ссибо…

И заплакал майор Иванов наяву.И было это в день Победы.

Иванов-артиллерист после этого быстро пошёл на поправку и уже через месяц уехал долечиваться домой, правда глухота его так и осталась с ним, а Ася, поработав в госпитале ещё около года, демобилизовалась из армии и по комсомольской путёвке поехала на Колыму и там осела на много лет.

Хотел на этом я главу закончить, уж больно длинная получилась, но бередят сердце осколки памяти, не дают покою, ночью поднимают с постели, гонят прочь сны, рвутся на бумагу. И потому не могу я молчать.

У Аси было три брата младше неё – Николай, Сергей и Василий. Все трое воевали. Самый младший, Василий, закончив месячные курсы младших командиров под Ленинградом, брошен был – мальчишка необстрелянный – в бой на подступах к городу, у деревни Рыбацкое, и в том Рыбацком, в первом своём геройском бою встретился со смертью, как и почти все такие же пацаны, что были у него в подчинении.

Метрах в трёхстах от железнодорожной станции и конечной станции метро «Рыбацкое», среди жилых кварталов на небольшом, заросшем раскидистыми тополями и липами кладбище есть потемневшая от времени памятная стела над братскими могилами тех пацанов. Спят мальчишки там вечным своим сном, и охраняют тот богатырский сон липы да тополя.

Николай же и Сергей, хоть и были не однажды ранены, по госпиталям мытарились, но прошли всю войну. Николай и в плену побывал, да сумел вырваться, бежать. Впрочем, плен считался тогда позором, а побег из лагеря геройством не считался, и потому закончил войну Николай в штрафном батальоне.

А вот Сергей дошел до самого Берлина, командуя расчётом малокалиберной противотанковой пушки.

В расчёте у него были: он сам – командир (так его все и звали – Командир), наводчик-стрелок Санёк, ездовой – тоже Санёк – но его все Седло звали, он же подносил снаряды и рацию таскал, да разведчик, Витька.

Звания на войне и регалии всякие не брались ни в какой расчёт, и общение происходило просто: по именам или кличкам.

На самых подступах к Берлину (вышли к нему поздним апрельским вечером), возникла вдруг неожиданная преграда – то ли ров, то ли канал, то ли речушка какая метров десять-двенадцать шириной и с виду вроде неглубокая.

То справа, то слева вдалеке вспыхивали короткие перестрелки, взлетали, как в Новый год, ракеты. Холодновато ещё было – весна, но грела мысль о том, что вот он Берлин, логово, так сказать, дошли, доползли, сумели!

Сергей, пристроившись под кустиками почти у самой воды, долго внимательно глядел в бинокль на противоположный берег, размышлял: «Вроде ничего подозрительного не видно. Темно, чёрт, разве всё разглядишь?»

– Витька! – позвал Сергей разведчика, – Проверь, что за зверь! Если мелко, будем тут переправляться.

Уполз Витька в темноту, которую иногда размывали осветительные ракеты, а Сергей стал портянки перематывать – мозоли фронтовые горели, да шикнул на ездового, который достал кисет и наладился покурить, прячась под кустиком.

– Охренел, что ли?! Снайперу хочешь подарок сделать?! Бычкуй давай, потом покуришь.

Седло недовольно полушёпотом выматерился, загасил искорку.

Покалякали ещё немного, позубоскалили, тут и Витька вернулся.

– Мужики, с полкилометра вправо сапёры переправу налаживают. А тут я палкой тихонько поширял, вроде мелко. Чего делать будем, сапёров подождём, Командир?

– Дай подумать… Ты высмотрел там всё?

– Подождём, куда нам спешить – вмешался Санёк.

Седло аж затрясся: «Вы чё, мужики?! Чего ждать?! Рванём здесь. Приказ же по армии – кто первый в Берлин войдёт, героя получит».

– Слушай ты, герой хренов, застуженный деятель седла, имеет три «не дали» – Сергей прервал болтовню ездового, – Темень такая, на том берегу не понятно что… Нарвёмся на свою задницу… Витька, пошарь там ещё.

– Щас, камней наберу…

– Чего?

– Камнем проверю…

– А-а-а-а!

Витька минут с пяток шарил по земле руками – выковыривал камешки, потом их сложил в ушанку и пропал в темноте.

Сначала было тихо-тихо, только дальние перестрелки мешали думать, что войны уже нет никакой, а есть прохладный весенний поздний вечер. Вдруг где-то совсем близко заливисто завёл рулады соловей и почти сразу же донёсся отдалённый всплеск воды, потом ещё один.

Больше всплесков не было и очень скоро под аккомпанемент великого певца из кустов появился Витька.

– Братцы, тихо. Я по воде пару раз бросил – тишина. Потом запульнул со всей дури туда подальше, правее, левее – ничего. Можно идти, Командир.

– Ладно, пойдём. Седло, не забудь, как переправимся, доложить… Рация-то у тебя не промокнет?

– Чё ты меня всё шпыняешь? – Ездовой уже управлялся с лошадью, впряжённой в пушку, выводя через кусты к воде, остальные налегли на станину, чтобы легче перевалить небольшой бугорок.

Остановились на бугорке, ещё раз прислушались. Тихо всё.

– Командир, держи, я тут вешку срезал, – тихонько сказал Витька и на ощупь подал Сергею длинную палку, – Санька, возьми тоже…

– Ну, что, мужики, рванём? – Сергей поправил скатку, вещмешок закинул повыше, автомат снял с плеча и взял в одну руку, палку – в другую, – Давай, Седло, поехали!

И вот так, прямо с бугорка, Седло, взгромоздившись на пегую Маруську, пришпорил бедную животину, и та, стремительно рванув, всей грудью врезалась в воду…

Метра три-четыре дна были пологими, а затем дно резко уходило вниз, и туда, в чёрную холодную пустоту, заскользила пушка, утягивая уже плывущую Маруську вместе с Седлом.

Пытаясь хоть что-то предпринять, Санька успел вытащить штык-нож и каким-то волшебным нечеловеческим усилием с одного взмаха перерезал сбрую.

Освобождённая Маруська, нахлебавшаяся воды, перепуганная до смерти, развернулась и поплыла обратно, за ней, держась за гриву бултыхался Седло…

Трое героических воинов, вошедших в воду уже почти по пояс, в полном обалдении взирали на это потрясающее представление.

Дальнейшие диалоги пересказывать совершенно бессмысленно, ибо происходили они хоть и шепотом, но исключительно непечатными словами, причём виноватыми были все, вплоть до Маруськи, и, следовательно, виноватым не был никто.

Самое замечательное, что буквально через пять минут из темноты материализовался, как в плохом детективе, ординарец командира батареи – Валя Палуб – большой любитель неразбавленного спирта и медсестёр, причём был трезвый и очень ехидный. Постоял немного, послушал перебранку, а потом невинно так вопрошает: «Я интересуюсь, извините, что помешал, каким образом, согласно устава, карается утопление боевого орудия?»

Тут снова стало так тихо, что опять был слышен заливистый соловей.

– Вы тут, видимо, героически пытались вчетвером взять Берлин? – продолжал ехидный Палуб после паузы всеобщего замешательства…

И пред командиром батареипредстал Командир,и были ему сказаны слова.И в тех словах узнал Командир,что сроку ему три часа.И если через срок этотпушка будет ещё в воде,то будет Командир расстреляни товарищи его расстреляны будут.

Каким образом, ныряя по очереди в холоднючую чужую речушку, четырём нашим героям с помощью пегой ни в чём не повинной лошади Маруськи, удалось таки вытащить пушку – об этом можно отдельный роман написать.

Получить героев в этот раз не удалось, зато живы остались и орудие грозное спасли, что буквально спасло в свою очередь их через несколько часов.