Помоги проекту - поделись книгой:
— Твою улыбку, — говорит он.
— Твои мышцы, — смеется она.
— Твои ноги, — улыбается он. — Ах, какие ножки!
— Твою свежесть, — Шепчет она.
— Тебя, — бормочет он. — Больше всего в тебе я люблю тебя.
Пятнадцать! Твоя жизнь только начинается. Ты понимаешь, что это означает, ты знаешь, насколько запретно, насколько естественно и как кружит голову все это, ты помнишь, как полбанки пива придавали храбрости и какими глазами смотрела на тебя твоя первая любовь.
Вы под деревом, покрытым густой летней листвой, такой густой, что кажется, будто это и не листья вовсе, а молоко, древесное молоко, материнское молоко, сбегающее по темной коре. Августовский жар печет тебе спину, подбирается ночная сырость, но августовский жар пламенеет и в твоем собственном теле. Пятнадцать! Ты лежишь под широко раскинувшимся деревом со своей девушкой, и не с лучшей, а просто с единственной. Уже за полночь, и от происходящего у тебя захватывает дух, этот миг связывает вас друг с другом, все условности отброшены, ты перестаешь сознавать себя мальчишкой, она забывает о том, что девочка, и вот в вас пробиваются ростки зрелости, вы становитесь мужчиной и женщиной. Ты хочешь не просто испытать удивительные ощущения, но готов вылезти из собственной кожи, измениться, стать чем-то большим, кем-то другим, не тем, кем ты был несколько секунд назад. Ты замечаешь вдруг, сколько на тебе волос и какой гладкой и свежей кажется ее кожа, и ты позволяешь другой части себя, сладостной животной сущности, взять верх, позволяешь природе руководить тобой. Ты закрываешь глаза, потому что хочешь выйти за пределы переживаемого ощущения, оказаться и внутри, и снаружи разом, стать необъятным, как космос, и совсем маленьким, незаметным… И уже после, когда вы оба лежите обнявшись, ты обретаешь свой привычный размер и дерево над тобой словно бы растет, его истосковавшиеся листья падают вокруг. Теперь ты видишь мир сквозь его ветви, пропущенный через фильтр из листвы, ветвей и сучков. Твои руки в прожилках, как листья, как руки старика. У тебя забрали что-то этой летней ночью, в этом действе страсти.
Теперь ты начинаешь смотреть на нее по-другому. Она уже не та, какой ты представлял ее раньше. Возможно, это любовь.
Возможно, страх, что все происходящее — сон, который ты видишь сейчас и от которого однажды очнешься.
Но пока что тебе пятнадцать.
А спустя некоторое время, счищая с себя мусор и застегивая рубашку, пока она смущенно одевается, ты произносишь:
— Уже почти утро. Нам лучше отправиться по домам.
— Да, — соглашается она.
— А завтра мы пойдем к Норе. Ладно? — добавляешь ты.
— Конечно, — отвечает она.
Ты наблюдаешь, как она вынимает из спутанных полос мелкие обрывки какого-то листика. Ты протягиваешь руку и касаешься ее лица. Вы оба только что вернулись из страны тайн.
Пятнадцать, Стоуни, пятнадцать, а ты уже сожалеешь, что не подождал, потому что вместе с тайнами приходят близость и отстраненность. Теперь Внутри тебя живет нечто иное, а от тебя прежнего осталась лишь оболочка, которая пока что еще не сброшена.
К этой записке был приложен засушенный цветок — бордовый ирис.
В пятнадцать лет Стоуни неразрывно ассоциировался у всех с пожилой слепой женщиной, которая жила в лесу, в старой толевой хижине. Он познакомился с ней еще маленьким мальчиком, вскоре после смерти деда. Несколько раз в год отец с матерью ссорились сильнее обычного, и в такие моменты Стоуни предпочитал скрываться где-нибудь в безлюдном месте.
Нора стирала белье рядом с домом в самой чаще старого леса. В первую секунду Стоуни испугался: а вдруг она злая людоедка? Но запах черничного пирога, остывавшего на подоконнике, убедил его, что перед ним человеческое существо. Когда они познакомились поближе, Нора рассказала, что присутствовала при его рождении. Стоуни тогда не поверил ей, но поймал себя на том, что на самом деле не думает, что она лжет, хотя люди вокруг делают это постоянно. Он еще с младших классов знал, что они лгут. И отец лгал. Стоуни видел, как тот напивался в пабе «Лодочный мастер», в то время как считалось, что он ушел в море на своем траулере. И мать он тоже ловил на лжи, когда по вечерам, укладывая его в постель, она уверяла, что отец не имеет никакого отношения к синяку на ее лице.
А вот женщина из леса говорила ему то, что было похоже на правду.
Ее звали Нора Шанс. Люди говорили, что она ослепла еще в тридцатые годы, когда варила мыло вместе с матерью (мыло тогда варили из щелока и жира) и щелок выплеснулся ей на лицо. Она попыталась стереть его, но он растекся по лбу и почти мгновенно проник в глаза — Нора не успела даже вскрикнуть от боли. Однако сама она ни разу не рассказывала эту историю, а если ее спрашивали, уходила от ответа и принималась рассказывать одну из своих небылиц. Нора сама называла эти истории небылицами. Она сидела за ткацким станком, слепая, и рассказывала и рассказывала, ведя челнок между нитями, делая очередное одеяло или коврик, которые потом продавались в Мистике. Нора не признавала никаких новшеств. У нее не было ни электричества, ни телефона — ничего, кроме водопровода и современной уборной, единственных, по ее убеждению, стоящих изобретений последнего столетия. На бельевых веревках, тянувшихся под невысокой крышей ее дома, висели свечи, сделанные по старинке, из катаного воска. «Кто, черт возьми, покупает все эти свечки?» — спросил как-то Стоуни — ему было тогда четырнадцать и он вел себя развязно. Нора отругала его за частые поминания черта, но на вопрос так и не ответила. Однако потом как-то призналась, что ей безразлично, будет ли кто-нибудь покупать ее свечи, — она делает их для собственного удовольствия. «Свеча рассеивает тьму», — пояснила она.
Нора была на три четверти из индейцев-пекотов, машантукетеков, и на одну четверть афроамериканка — мудрая, проницательная женщина, которая пережила четырех мужей более чем на шестьдесят лет. Сорок из них она ткала и брала в стирку белье — за домом стоял большой черный котел, который Нора называла Болотной Ведьмой, потому что помимо стирки он служил и для иной цели: Нора часто проводила над ним вечера, помешивая толстой длинной палкой булькающее содержимое и распевая старинные церковные гимны. Детям, с ехидными смешками подглядывавшим за ней из леса, она казалась призраком, закутанным в болотный туман и призывающим демонов из разрушенных могил старого городского кладбища. Они пугались и вздрагивали от каждого хруста сухой ветки. Стоуни познакомился с Норой в тот день, когда она спасла его кошку, едва не утонувшую в болоте, привела их обоих, и кошку и мальчика, к себе в дом и усадила у очага Пока они отогревались, Нора вязала и плела свою небылицу. Стоуни впервые наблюдал, как другой человек сочиняет историю. Это было похоже на магию.
— Жила-была в центре страны одна женщина.. — начала Нора Шанс.
Под центром страны в старые времена подразумевали все, что не являлось побережьем. Стоуни поразился тому, как местечковый говор Норы совершенно исчезает, как только она принимается рассказывать свои байки.
— Эта женщина не ладила с мужем. У нее был маленький мальчик, приблизительно твоего возраста, может быть, немного моложе. Наверное, в половину твоего возраста плюс еще два года. А муж этой женщины бил не только ее, но и мальчика, поэтому ей пришлось убежать и спрятаться. Стояла зима, и суровая. Она села на поезд, собираясь доехать до Бостона или, может быть, до Спрингфилда. Но когда поезд шел через холмы на запад, снегопад превратился в снежную бурю и поезд встал. Это произошло в городке меньшем, чем Стоунхейвен. Поезд застрял в снегах и во льду. Она думала, что придется ночевать вместе с мальчиком в депо, но транспортная компания все устроила и пассажиров разместили и домах местных фермеров. В те времена не видели ничего необычного в том, чтобы в случае необходимости переночевать у совершенно незнакомых людей.
Пока она говорила, Стоуни прилег рядом со своей черной кошкой и, поглаживая ее непросохшую шерсть, смотрел на красные угли, мерцающие в большой пузатой печке.
— Люди, к которым она попала, были простые сельские жители, — продолжала говорить Нора, — бывший фермер и его жена, женщина, всю жизнь горевавшая о детях, которых у нее никогда не было. Они проводили даму, которую, насколько я помню, звали Элен, и ее сына в маленькую спальню. Странным было…
Здесь, как позже понял Стоуни, начиналось отступление от реальности, вставная новелла, которую Нора Шанс вплетала в свои небылицы точно так же, как вплетала алую нитку в серое полотно.
— Странным было, как заметила Элен, обилие зеленых и черных мух, облепивших стены и потолок маленького фермерского домика. Семь-восемь штук кружилось и под потолком спальни. Она заснула, держа на руках сына, на лице и шее которого отчетливо виднелись синяки от побоев, которые жестокий папаша нанес ему всего лишь прошлой ночью.
— Это будет страшилка? — спросил юный Стоуни.
— Не перебивай меня, детка, — упрекнула его Нора Шанс. — Я не рассказываю страшилок. Все мои истории правдивы, и все они о человеческой любви. Человеческая любовь проявляется по-разному. Вот эта мать, Элен, которая так сильно любила мальчика, что ради его безопасности убежала с ним от мужа. Вот тебе пример человеческой любви. Итак, они проспали всю ночь, а под утро женщине начал сниться сон о мухах: они сплошь покрывали ее и ее сына, залетали в рот и нос. Испуганная, она проснулась. Было совсем рано. Уже брезжил рассвет, но солнце еще не взошло. Элен поглядела в окно и увидела, что снег вокруг фермы сверкает, словно битое стекло. Она поднялась, закутав спящего ребенка в старое одеяло, и вышла в коридор.
— А зачем она это сделала? — встрял Стоуни.
— Я же запретила тебе перебивать, когда я рассказываю что-то, — укорила Нора Шанс. — Все выяснится в свое время. Как я сказала, она вышла в коридор, а сделала это, потому что ей захотелось пить. И когда она пошла в ванную, чтобы попить воды, то в темноте коридора увидела троих маленьких полуголых детей: девочку лет восьми-девяти, мальчика лет пяти и совсем маленького ребенка, крошку лет двух. Все они были завернуты в какие-то тряпки.
Но было в их облике и кое-что похуже: Элен заметила торчащие из уголков их ртов нитки, которыми были зашиты губы; глаза у детей были закрыты, и из век торчали такие же короткие черные нитки, уши и ноздри тоже были зашиты. Сердце Элен учащенно забилось, и она схватилась за дверь ванной, чтобы не упасть, не находя в себе сил даже для крика. На какой-то миг ей показалось, что это сон.
Но потом маленькая девочка поднесла ко рту руку и выдернула нитку, издавая при этом едва слышное жужжание.
И вот когда она выдернула нитку, и ее губы немного разжались…
Маленькая зеленая муха выползла у нее изо рта. Расправила блестящие крылышки и улетела. За ней изо рта девочки выбралась вторая муха… И третья… И четвертая…
На этом месте Нора Шанс умолкла.
— Это и вся история? — после минутного молчания спросил Стоуни.
Нора хмыкнула себе под нос.
— Нет, но на сегодня с тебя хватит. Твоя кошка уже высохла, а на улице темнеет. Вам обоим пора домой — ужинать. Остальное расскажу как-нибудь в другой раз.
С тех пор прошло шесть лет. Стоуни было девять, когда он бродил по лесу в поисках кошки. Либерти — так звали кошку — погибла: ее сбила машина, когда Стоуни еще не исполнилось пятнадцати. Даже она стала частью небылиц Норы и была вплетена в ткань повествования, начатого в один из последних приходов Стоуни. С двенадцати лет он стал развозить по Стоунхейвену газету «Нью-Лондон дэй» и на заработанные таким образом деньги покупать кое-что для Норы. Он обычно объезжал город на своем велосипеде фирмы «Швийн», доставляя газеты, и начинал и заканчивал свой маршрут в одном и том же месте: перед магазином Уотчмена, где покупал по ее заказу муку, сахар, ветчину, молоко и фасоль. Ее рацион редко включал какие-то иные продукты, за исключением разве что виски, который она пила, но, судя по всему, в ее подвале был неисчерпаемый запас виски.
Обо всем этом Стоуни рассказал Лурдес на их третьем свидании и предложил ей познакомиться с Норой.
— А чем закончилась та история? — первое, что спросила Лурдес, усевшись на потертый коврик перед пузатой печкой.
Глава 5
ЛЕГЕНДЫ СТОУНХЕЙВЕНА
— Какую историю ты имеешь в виду? — откликнулась Нора, ловкими пальцами продолжая протягивать иголку с ниткой. — У меня в запасе миллион небылиц. Есть о Стоунхейвене, а есть и о дальних краях и диковинных народах.
— О детях с зашитыми ртами, — уточнила Лурдес, потому что Стоуни так и не рассказал ей окончания.
— Ах, о тех детишках! — произнесла Нора и быстро завершила рассказ, оборванный на полуслове много лет назад. — Так вот, женщина по имени Элен ткнулась в комнату забрать своего ребенка Она хотела уехать. Теперь она знала, что за чудовища этот фермер и его жена. Ведь они так мучили детей. Господи, думала она, нужно пойти в полицию, необходимо найти кого-то, кто заберет отсюда несчастных малышей. Но фермер рассказал ей всю правду. На самом деле он вовсе не мучил детей. «Они снова вынимали нитки! — сокрушался фермер. — Проклятье, им ведь нельзя их вытаскивать». А Элен забыла об усталости и превратилась в сгусток гнева. «У них сейчас в головах полно мух, — продолжал хозяин дома. — Им хочется выпустить их, но, боже мой, это значит, что мне придется засовывать их назад». Элен дала фермеру пощечину. «Как вы смеете стоять передо мной, не испытывая угрызений совести, вы, чудовище?» — в ярости воскликнула она Фермер поднял I ia нее глаза. Он плакал. «Мы их любим, этих деток, — заговорил он. — Только они не наши. Мать столько лет переживала, что у нас нет своих детей. Мне казалось, она хочет умереть. Что мне оставалось делать? Что может сделать человек:? И вот я подумал, что ведь у других людей умирают дети, их закапывают в землю и просто бросают там…» И вот фермер, видите ли, пошел и выкопал троих мертвых детей. А потом задумался: как люди определяют, жив кто-то или мертв? Что делает нас живыми? И понял: если ты двигаешься, значит, ты живой. Это самое основное. Надо сказать, для большинства людей так оно и есть. И вот фермер зашил этих троих детей вместе с поселившимися в них личинками и всем остальным, а когда вылупились мухи, дети зашевелились. «Только, — сказал он Элен, — у них голова полна мух, и время от времени им приходится их выпускать. Но мать любит их, этих детишек. Любовь слепа, леди, — вы ведь понимаете?»
— Господи, какой ужас! — выдохнула Лурдес, дрожа.
— Я еще не закончила, так что помолчи, — велела Нора Шанс, возмущенная тем, что ее снова перебили. — И вот Элен со своим сыном пошла к поезду. Отец мальчика оказался там. Он был в ярости и увез их обратно домой. Прошло несколько месяцев, и Элен вернулась в фермерский дом. И принесла своего ребенка. Видимо, отец вновь безжалостно избил его. А мать слишком сильно любила сына, чтобы отдать дитя Смерти. «Любовь слепа — помните?» — сказала она фермеру. И тут из маленькой ручки закутанного мальчика, безжизненно лежавшего на руках у матери, выпал моток черных ниток и покатился, разматываясь.
При этих словах Нора выронила моток черных ниток, и он покатился к Стоуни, разматываясь.
— О господи! — ахнула Лурдес.
Стоуни захлопал в ладоши.
— Видела? Она лучший рассказчик на всем свете.
— Потрясающая история, — согласилась Лурдес, опираясь на локоть и с восхищением глядя на Нору. — Жуткая, но потрясающая.
— Я знаю их великое множество, — засмеялась Нора Шанс, взгляд ее невидящих глаз был, как всегда, устремлен в пространство. — Тысячу и одну, как Шехерезада — Она улыбнулась и кивнула. — А теперь, дети, ступайте домой. Уже смеркается, я чувствую то по запаху, витающему в воздухе. Сумерки нехорошее время на болотах.
Это тоже было в тот год, когда Стоуни исполнилось пятнадцать, когда любовь пришла к нему и захлестнула волной, а Нора Шанс, рассказав завершение своей истории из далекого прошлого, благословила союз подростков.
Это было летом.
А потом пришла осень и завладела улицами. Траулеры доставляли омаров, запах моря, рыбы и водорослей разливался в хрустально-чистом, воздухе. Стоунхейвен был очарователен летом, но, как и все прибрежные города Новой Англии, делался по-настоящему прекрасным только тогда, когда начинали желтеть листья.
Существуют ли до сих пор подобные уголки? Где лето, кажется, длится чуть ли не весь учебный год, где перед каждым домом, построенным из кирпича или дерева, раскинулись аккуратные, чистенькие-пречистенькие лужайки, где все соседские дети держатся вместе и летними вечерами играют в американский футбол на маленьком пляже в бухте и кажется, не будет конца и краю летнему дню, пока в багровых сумерках после девяти вечера не начинают летать светлячки? Потом дни становятся короче, темнеет уже в пять и на городок спускается осенняя прохлада, принося с собой запах гниющей черники и шорох сухих листьев.
Стоунхейвен, маленький камешек, обкатанный морем и годами настолько, что он сделался совсем гладким снаружи, но остался острым и колючим внутри, был сооружен на мысу, который выдавался в сторону островов Авалона Ураганы в тридцать восьмом и шестидесятом посрывали крыши с домов и разбили городские часы на ратуше, но к тому времени, когда Стоуни исполнилось пятнадцать, все было восстановлено и выглядело почти точно так же, как и в начале восемнадцатого века, когда было построено.
Полисмен Деннехи шутил, что и дороги с тех пор нисколечко не изменились. Он обычно сидел в своей патрульной машине, прихлебывая кофе, купленный в пирожковой Бесс Итон в Покатуке, и наблюдал за неспешным движением в городке, а затем возвращался в Мистик, где находился участок, чтобы в который уже раз сообщить своим завидующим сослуживцам: «Ну в деревне, как всегда, спокойно. Видел трех симпатичных девчонок, один черный «мерседес» и получил бесплатный ленч в чайной всего лишь за то, что проверил, работает ли сигнализация». Его рапорты не отличались разнообразием, лишь изредка в них добавлялись какое-нибудь странное самоубийство или мелкая кража, так что в свои пятьдесят Бен Деннехи нес относительно мирную службу на страже закона и радовался жизни. Все, что он мог сказать о жителях Стоунхейвена, это отметить их богобоязненность. В парикмахерской на Уотер-стрит, где по вечерам собирались почти все представители старшего поколения, из уст в уста, словно простуда, передавались рассказы о вечно памятных штормах и войнах. Постепенно эти истории обрастали все новыми подробностями, становились все длиннее и цветистее, пока слушатель не начинал верить, что весь Стоунхейвен был разрушен ураганом «Донна», и именно юноши Стоунхейвена победили во Второй мировой войне.
Городок продолжал жить, несмотря на века, на сплетни, на забвение. Стоунхейвен состоял сплошь из струганых белых досок, темных ставен, подгнивших бревен давно заброшенных старинных домов, выстроившихся вдоль железнодорожных путей. Его дополняли новенькие, только что выстроенные особняки курортников, сейчас тоже опустевшие. В небе над городом торчали шпили трех церквей, ротонда библиотеки на два зала, флагштоки почты Соединенных Штатов и деревья вокруг главной площади — квадрата изумрудно-зеленой травы в самом центре поселения. Надо отметить, что поселение это находилось всего в получасе езды от Нью-Хейвена, но мало кто из живущих здесь детей имел хотя бы малейшее представление о большом городе в часе езды к югу, или о Провиденсе в часе езды к северу, или даже о Нью-Лондоне, Мистике и Стонингтоне — своих ближайших соседях. Впрочем, Стоунхейвен нельзя было назвать и совсем уж провинциальным, поскольку многие дома в нем, добротные, носившие имена своих владельцев, были выстроены задолго до того, как родился самый старый здешний житель. Дом епископа Исайи, дом Натаниэля Гривза, дом Сары Маклендон, дом Рэндаллов с древней пристройкой для рабов, особняк португальского общества Святого Духа, таможня… Даже малюсенькое здание городского банка (один кассир, никаких банкоматов, открыт один день в неделю и только летом) на углу Оушен и Уотер-стрит было построено вскоре после того, как в тысяча восемьсот четырнадцатом году город подвергся нашествию британских войск. У многих домов не было имен, некоторые появились уже в начале двадцатого века, но все они производили приятное впечатление, несмотря на то что выдержали немало штормов, а скверная краска осыпалась со стен к концу лета С восточной стороны, в том месте, где дорога выходила на шоссе, ведущее к границе штата, поднимались чахлые леса со множеством болот и древних захоронений — кажется, это были остатки естественных массивов, не до конца выжженные первыми переселенцами. Иногда создавалось впечатление, что эти леса находятся очень далеко, словно сам Стоунхейвен так и не разросся с конца семнадцатого века, со времени своего основания. Городок, когда лето сменялось осенью, полностью пропитывался запахом траулеров, которые до отказа заполняли гавань и выгружали свою щелкающую клешнями добычу на длинные причалы в южной части города Запах омаров стоял такой густой, что его можно было резать ножом, можно было вдохнуть его и захлебнуться, от него раскрывались все поры на теле и наполнялись вонью красных водорослей и всякого мусора Стоунхейвен, с трех сторон окруженный водой, походил на торчащий палец, дерзко указывающий на три острова Авалона, вздымавшиеся над зеркалом моря там, где оно сливалось с небом. Сколько босых ног было исколото колючками, сколько рук и локтей искусано полосатыми осами, сколько лиц сожжено докрасна яростным солнцем еще до того, как наступал День труда, отрезая пути к бегству! И вот, с приходом осени, все курортники уезжали, их дома на мысе превращались в пустые раковины, темнеющие в ночи, их роскошные яхты затаскивали на стапели в док, кафе и рестораны закрывались… Мальчишка, остававшийся в городе, ощущал бы себя я погребенным заживо, если бы не страстная любовь — сжигающая любовь, знакомая только очень юным.
Для пятнадцатилетнего Стоуни Кроуфорда эта любовь составляла смысл жизни. Его белоснежная футболка в пятнах вчерашнего пота, спортивные трусы треплются по ветру… Он несется в старых, стоптанных спортивных тапочках по замершим улицам: по Уотер-стрит, по Прибрежной террасе, по Лебединому проезду, затем по мосту на противоположную сторону бухты, в другой район, который называется Векетукет. Это старое слово означало для Стоуни прежде всего освобождение от города В Векетукете не было белых людей, которых он когда-то искренне считал единственными на всем свете людьми. Это был другой мир, где дома тянулись вверх, где жили те, кто выходил в море на траулерах. Испанцы и португальцы, индейцы и черные — оттенки кожи, языки и сказки были здесь, за границей поселения, бесчисленны. И пока Стоуни бежал, сердце его колотилось все быстрее и быстрее. Это был мир, где всегда что-то происходило. Где жила любовь. Где жила Лурдес со своей матерью: ряды домиков с садами, шоссе, дамба между пляжами, соединяющая Стоунхейвен с остальным миром. Путь к свободе. Сначала по номерным улицам… третья, шестая, четвертая… по переулкам без названий, по Бари-роуд и Миртл-драйв к Девятой улице. Только посмотрите, как он несется — словно пытается обогнать лесной пожар.
Посмотрите, как он бежит.
— Буэно, — говорит ее мать, стоя в дверях.
А из-за ее плеча уже выглядывает Лурдес-Мария Кастильо. Мать оборачивается к ней, сердито сверкая глазами.
— Лурдес, это твой amigo[13].
Она захлопывает дверь, грозит дочери пальцем и понижает голос:
— Ты должна сказать ему, что сначала нужно звонить. Парень не должен являться вот так запросто. Это признак неуважения.
— Ну-у, ма-а-ама, — нетерпеливо тянет Лурдес, проскальзывая мимо нее, чтобы открыть дверь.
Дверь скрипит, когда девушка тянет ее на себя. Запах в коридоре — рыба, вечная рыба с траулеров — едва не сбивает Лурдес с ног.
Стоуни Кроуфорд стоит там, вспотевший, запыхавшийся. Его каштановые волосы слишком сильно отросли и падают на лоб, испарина блестит на лице, словно глазурь.
— Я бежал всю дорогу, — выдыхает он, расплывается в широкой улыбке и приветственно машет хозяйке дома, которая уже отправилась в кухню. — Здравствуйте, миссис Кастильо, — произносит он, затем переводит взгляд на Лурдес. — Хочешь пойти погулять? Можем зайти в кондитерскую. У меня есть деньги.
Девушка вспыхивает под его пристальным взглядом.
— Ты должен был сначала позвонить.
Лурдес смотрит на него без улыбки и выглядит чуть рассерженной, но изо всех сил старается не смотреть в глаза Стоуни, чтобы не рассмеяться при виде его озадаченной физиономии.
— В следующий раз обязательно, — бормочет Стоуни.
— Хорошо, — Она кивает, упорно глядя в сторону кухни, где мать громыхает кастрюлями. — Потом я должна буду сделать кое-что по хозяйству.
— Я тоже могу помочь. — По мере того как дыхание приходит в норму, голос Стоуни звучит ниже. — Скажи маме, я помою ей машину.
— Я все слышала! — кричит мать с кухни. — И скажи ему, пусть еще и отполирует ее с пастой!
Лурдес хватает его за руку, заговорщически пожимает.
— Пойдем сейчас, пока она не передумала.
— Чтобы вы оба вернулись к трем Все поняли? — Голос женщины звучит пронзительно. — Мария-Аурдес, тебе понятно?
— Да, мама. Обещаю.
Лурдес выходит из квартиры, и как только дверь закрывается, Стоуни обнимает ее, целует, и девушка ощущает блаженное тепло, разливающееся внутри.
И, как всегда, на маяк, на маяк… Холодными октябрьскими вечерами Стоуни мог вести ее куда угодно — на берег бухты, например, где подолгу смотрела на трущиеся друга о друга бортами траулеры, опустевшие до следующего утра, — но в итоге они все равно оказывались на маяке. А иногда в лесу, или на кладбище, или за доками, когда поздно ночью море превращалось в серое плоское зеркало и только несколько огоньков на островах Авалона помаргивали в темноте. Но на маяке им нравилось больше всего, потому что можно было войти внутрь и втиснуться в комнатку с низким потолком или забраться на башню и окинуть взглядом даль, простиравшуюся за мысом. Можно было отправиться на пологий холм, который упирался в скалу у моря, и лежать там в темноте, сливаясь с землей. И все же уютнее всего они чувствовали себя на маяке, который служил отличным укрытием от непогоды и местом, где можно было спокойно поговорить. Маяк давно не работал, поэтому и ведущая туда аллея с разбитой мостовой, и короткий тупичок, упиравшийся в море, и полусгнившие мостки тонули во тьме. После того как они преодолевали все эти этапы пути, оставалось только обойти заросшую травой старую угольную яму на склоне холма, возвышавшегося над призрачным морем.
После того как Стоуни признался Лурдес в любви и она ответила ему тем же, они совершили то, о чем подросткам обычно запрещают и думать.
И он чувствовал, как Лунный огонь у него в голове вспыхивает красными и желтыми пятнами… Это было похоже на закат… «Почта как бледный свет лупы…» — сказала тогда Лурдес.
В ту ночь он рыдал от радости.
А потом, на заре, он рыдал от страха, один в своей постели. Вот-вот должно было взойти солнце, а он так и не сомкнул глаз. Он слышал, как какая-то бродячая собака лает в доках на отчаливающие траулеры, выходящие в море проверить сета и садки.
Поделиться книгой: