Помоги проекту - поделись книгой:
Первые пятнадцать лет жизни Стоуни походили на калейдоскоп теней. Его самые ранние отчетливые воспоминания о доме относятся к трехлетнему возрасту. Вэн схватил его за руку, проволок через коридор и затащил в ванную.
— Тс-с. — Вэн зажал рот брата рукой.
Затем Стоуни ощутил, как задрожала дверь, словно какая-то могучая сила сотрясала весь дом.
Грохот шагов великана.
Потом крик, голос его отца в коридоре:
— Черт бы тебя побрал, Энджи! Мне до смерти все это надоело! До смерти надоело! Я знаю, что этот ублюдок не мой!
— Прекрати! Он тебя слышит. — Голос матери звучал успокаивающе. — Просто помолчи!
— Мне осточертело! Все время тянешь лямку, потом приходишь домой, а дома бардак, Вэн гоняет на велосипеде по проезжей часта, ты с каждым днем все толще и неряшливее, а этот ублюдок жрет пищу, которую я добываю в поте лица, носит одежду, купленную на мои деньги! Разве об этом я мечтал, Энджи? Разве такие планы строил, когда познакомился с тобой, когда все только начиналось? Ты, чертова…
И тут голос матери сорвался на крик:
— Джеральд Кроуфорд, заткни свою грязную пасть, ты, чертов пьянчуга! Я тоже работаю не покладая рук, а он такой же твой сын, как и мой, и если он не похож на всю вашу поганую семейку, это не значит, что он не от тебя, ты, паршивый сукин сын!
Стоуни в свои три года, скорее всего, не знал всех этих слов, но по тону прекрасно понимал, что родители сердятся, и знал, что дверь ванной дрожит каждый раз, когда отец начинает орать.
Он посмотрел на Вэна.
— Лучше бы ты вообще не родился! — прошептал тот.
К другим ранним воспоминаниям относился случай, когда во время очередной ссоры родителей — на этот раз по поводу выплаты по закладной — Стоуни забрался под их кровать, прислушивался к их воплям и дрожал от страха, стараясь забиться как можно дальше…
Вдруг он нащупал небольшую металлическую коробочку. Она легко открылась, и внутри Стоуни увидел много-много денег. Ему было почти четыре, и он прекрасно знал, что можно купить за деньги (конфеты и игрушки). Он сидел под кроватью, глядя на толстые пачки бумажек, перетянутые резинками, и никак не мог понять, почему родители ссорятся из-за платы за дом, если прямо здесь, в этой колшате, полно денег.
Он хотел было вытащить коробочку из-под кровати. Тогда родители сразу же перестали бы ссориться. Коробочка, похоже, принадлежала матери, потому что на крышке было нацарапано ее имя. Возможно, мать просто позабыла, куда положила деньги.
Но голос отца грохотал по всей спальне. Потом послышался звук: пощечин и мать неожиданно умолкла. Стоуни перепугался.
Даже после того, как отец вылетел из дома, мальчик еще долго сидел под кроватью.
Однако случались в его жизни и счастливые моменты. Иногда отец вел себя спокойно и был очень добр со всеми. А дедушка, когда хорошо себя чувствовал, гулял со Стоуни до маяка и рассказывал ему старые истории о море и о жизни в поселении. Все они были интересными, но полными грусти, оттого что мир стал другим и люди уже не те, что раньше.
— Здесь все изменилось, городок совсем не похож на тот, что был во времена моего детства, — часто повторял дедушка. — Он никогда не был райским уголком, Стоуни, нет — но в нем царили мир и покой. — Он поднимал руку и грозил кулаком домам курортников. — Ох уж эти мне отдыхающие! Понаехали со своими деньгами и городскими замашками. Мне плевать, кто владеет этой деревней. Мне все равно. Она губит сама себя. Но ты, мой мальчик, однажды уедешь отсюда. Обязательно! Ты должен сделать то, на что моей дочери, твоей матери, не хватило ума Когда станешь постарше, беги прочь, посмотри мир, не позволяй этой дыре засосать тебя.
— А папа говорит… — начал было однажды Стоуни.
— Даже не слушай его, — перебил дед, — Не обращай внимания. Он озлобленный, несчастный человек, он любит тебя, но не умеет показать это. И он, и твоя мать уже много лет назад утонули в бутылке и не желают вылезать обратно. Оставь их там, где они есть. Сохрани в себе искру, Стоуни, пусть твой огонек горит внутри тебя и освещает все вокруг, а они свои уже давно затушили. — Голос деда посерьезнел. — Ты слишком мал, чтобы знать некоторые вещи, Стоуни. Но когда подрастешь и станешь мужчиной, ты узнаешь кое-что о своих родителях, и, поверь, то, что узнаешь, тебе не понравится. Ты поймешь, ради чего существует вся эта деревня. Будь у меня получше со здоровьем, я уехал бы отсюда и забрал тебя с собой — хотя мне следовало сделать это давным-давно, пока твоя мать не пустила здесь корни. Мы сами привязываем себя к месту, Стоуни, и это плохо. Однажды ты узнаешь причину злости твоего отца и почему твоя мать стала такой, какая она есть. Ну а пока верь, что когда-нибудь все это благополучно завершится. Обещаешь?
Стоуни кивнул, совершенно не понимая, о чем толкует дед. Казалось, разум покидает старика. А через несколько месяцев тот перестал узнавать даже Стоуни.
Но и после смерти деда в жизни Стоуни еще бывали счастливые моменты. Рождество навсегда осталось в его памяти как нечто прекрасное и волшебное. Лето обычно проходило мирно. Иногда Стоуни даже казалось вполне нормальным, что отец время от времени бьет мать. Но только иногда — все остальное время он считал, что живет в сумасшедшем доме. Однако мать, кажется, не придавала побоям особенного значения. Стоуни такое положение дел не нравилось, но он ничего не предпринимал, поскольку догадывался, что как бы то ни было, но родители все-таки любят друг друга, — то ли по взглядам, которыми они обменивались за обеденным столом, то ли по цветам, которые приносил домой отец после ночного скандала. Однажды — Стоуни учился тогда в третьем классе — он рано вернулся домой из школы, а отец только что сошел со своего траулера. Одетый в тяжелый непромокаемый рыбацкий плащ, с рыжей бородой, в которой застряли крошки от обеда, отец жестом подозвал к себе Стоуни, положил руку ему на плечо и, дыша на него пивным, перегаром, сказал:
— Знаешь, Стоуни ты хороший мальчик Ты, черт возьми, куда лучше, чем был я в твоем возрасте.
Это были единственные в его жизни добрые слова, сказанные сыну, но и их Стоуни оказалось достаточно, чтобы пережить самые тяжелые времена в доме Кроуфордов. Иногда он садился рядом с матерью и вместе с ней смотрел ее любимое телешоу «Святая община». Ведущий — человек в очках, чем-то напоминавший Стоуни деда, — громко, срываясь на крик, рассуждал о Писании, о молитвах, воздевал вверх руки и взывал к Стоуни и его матери, чтобы они присылали пожертвования. Казалось, он вот-вот вывалится из телевизора в комнату. Когда этот человек из «Святой общины» смотрел прямо на Стоуни и говорил: «Мы воспитываем поколение, порожденное ехидной! Это правда! Оглянись вокруг! Вокруг полно лжемессий! А ты? Что сделал ты?» — у Стоуни складывалось впечатление, будто тот видел, как он ковырял в носу.
Как-то раз Стоуни шел по Хай-стрит мимо банка и увидел Джонни Миракла, который сидел на одной из пушек, оставшихся со времени Войны за независимость и установленных на булыжной мостовой в память о прошлом Стоунхейвена. Заметив Стоуни, Джонни прокричал ему те же слова, и мальчика охватил ужас.
— Нет! — кричал Джонни ему вслед. — Не убегай, парень! Я хочу говорить с тобой! Бог тоже хочет говорить с тобой!
Таковы были детские воспоминания Стоуни.
И еще он обожал книжки комиксов, которые назывались «Король Бури». Король Бури был когда-то обычным деревенским парнишкой из Канзаса, но однажды совершенно случайно выяснилось, что он обладает удивительной способностью вызывать дождь. Оказывается, его послали на Землю те, кто жил под замерзшими морями Йог-Аррена — луны одной далекой планеты. Эти люди состояли из воды, а мальчика отправили на Землю, потому что он был последним оставшимся в живых сыном величайшего из всех аквамаров, все остальные сыновья которого погибли и войне с народом из пустыни Квиллиан. Мальчик обрел небывалую силу и сделался Королем Бури. Он насылал громы и молнии туда, где творилась несправедливость или вершилось злодейство. «Куда бы ни направило свои стопы зло Король Бури и его космическая сила отыщут и уничтожат его!» — так говорилось в рекламе на задней обложке каждого выпуска Король Бури спустился даже в ад, и принесенный им дождь загасил адский огонь. Сам дьявол вынужден был молить о пощаде. Король Бури побывал в древних садах Эдема, превратившихся в пустыню, и пролил на них живительные потоки воды, благодаря которым сады снова расцвели. Король Бури заставил великую реку Миссисипи подниматься все выше, и выше, и выше, прямо к небу, чтобы впредь она не несла разрушений… Король Бури схватил за хвост циклон и, словно это был носовой платок, завернул в него воду. Ни у кого на земле не было такой силы, как у Короля Бури, но было у него и слабое место — он называл его «ахиллесовой пятой».
Король Бури был чужаком и очень одиноким На свете не существовало места, где он мог бы обрести приют, где согласились бы его принять, потому что, спасая людей от Зла, он тем не менее вызывал у них страх, ибо одно его прикосновение могло убить.
Он оставался неуязвимым для любого оружия. Исключение составлял лишь Лунный огонь, способный гореть и воде, и в воздухе, и на земле.
«Это первородный огонь, не дух и не пламя, он иссушает и изменяет все, чего касается. Стоит дотронуться до Лунного огня Королю Бури — и его сила иссякнет, он станет таким же, как все обычные люди».
Вдали от соплеменников он был вынужден маскировать свою истинную сущность, скрывать лицо под капюшоном плаща. Узнав об «ахиллесовой пяте», злые земляне похитили Лунный огонь со священного небосвода и с его помощью лишали героя необыкновенной силы, а потом захватывали его в плен. Но он каждый раз ускользал и вновь вступал в борьбу со Злом. Эффект Лунного огня был лишь временным.
Однажды, верил Стоуни, Король Бури придет в Стоунхейвен, наведет здесь порядок и избавит город от всех, кто творит Зло. Король Бури мог использовать ветер, чтобы высосать из кого-нибудь зло, словно дурную кровь, он мог принести дождь умирающей земле, мог поразить злодеев сверкающими молниями.
У Стоуни Кроуфорда были все двенадцать книжек комиксов о Короле Бури, и каждую он знал практически наизусть. Он черпал в них утешение всякий раз, когда наступали нехорошие времена и отец вновь погружался в запой. У Стоуни были любимые телепередачи и любимые фильмы, над которыми он хохотал в кинотеатре в Мистике, едва не вываливаясь в проход и надрывая живот. У него был мир книжек, которые он читал и перечитывал снова и снова, особенно любимую, «Граф Монте-Кристо». У него были друзья детства Все они жили в разных частях округа, но учились в одной школе — в Коппер-Ферри, на другом конце Векетукета У него были свои тайные убежища, вроде старого сгнившего дерева в лесу, которое, сломавшись, сложилось пополам таким образом, что превратилось в некое подобие крепости, и док в бухте, где он часто сидел, глядя на лебедей, и размышлял о своем грядущем побеге из Стоунхейвена. Он мечтал о будущем, о ракетах и реактивных кораблях, о межгалактических миссиях — словом, обо всем, что волновало мальчишек в конце двадцатого века.
Даже в самые скверные мгновения его юной жизни Стоуни не терял надежды, и помогали ему в этом любимые комиксы.
А когда мальчик вырос и влюбился, весь мир озарился таким светом, о существовании которого он до тех пор даже не подозревал.
Глава 4
ЛЮБОВЬ ОБЖИГАЕТ
Помнишь, какова она на вкус — твоя первая настоящая любовь, когда ты не знаешь еще, что, какой бы она ни была, воспоминания о ней навсегда останутся самыми светлыми и прекрасными на свете? Эту истину невозможно постичь, пока не станешь старше, пока не начнешь принимать все, что дает тебе жизнь. Однако тогда ты начинаешь забывать и уже не помнишь, что когда-то был молод и пылал от любви.
Пылал…
Это было похоже на ощущения, которые испытываешь, затягиваясь первой сигаретой. На «Кэмел» без фильтра. Дым обжигал горло точно так же, как любовь обжигала сердце.
— Знаешь, что хорошего в том, что тебе пятнадцать? — спросил Джек Ридли, приятель Стоуни по средней школе Коппер-Ферри.
От Джека вечно пахло чизбургером с сырым луком, лицо усеивали мелкие черные точки, но, несмотря на эти и другие недостатки, свойственные юному возрасту, было видно, что он красивый парень. Джек жил через дом от Стоуни и только недавно, после развода родителей, уехал из городка и перебрался ближе к Мистику. Но Джек все равно считался своим, и иногда Стоуни казалось, что он ему больше брат, чем когда-либо был его настоящий брат Вэн. Хотя они никогда не были похожи. Джек был классным, не то что Стоуни. Джек всегда был классным, вокруг него всегда ощущался какой-то ореол, даже в третьем классе. И сигареты он курил «Класс», делясь ими со Стоуни.
— Что? — переспросил Стоуни.
Тон его при этом был совершенно равнодушным, потому что он гадал, когда же теперь снова увидит ту симпатичную девчонку, которая передала ему на третьем уроке записку: «Ты милый. Хочешь мне позвонить?» Эта девчонка всего несколько лет назад походила на дурочку носила на зубах специальные пластинки, не красилась, а волосы зачесывала назад и заплетала в косу. Зато теперь с этой легкой улыбкой, злыми губами и темными, как у испанки, глазами она выглядела как Мисс Вселенная — во всяком случи, в глазах Стоуни. Впрочем, ни один парень не устоял бы перед такой красавицей.
— Скажи, что классного в том, что тебе пятнадцать? — Джек рассмеялся. — Да аб-со-лют-но, мать его, ничего. Господи, как хочется, чтобы все это осталось позади! Все это… дерьмо!
Он вытащил из пачки сигарету, не опасаясь, что кто-нибудь из учителей может увидеть его в последний день занятий, предложил сигарету Стоуни. Но Стоуни вытащил из нагрудного кармана свою пачку «Кэмел». Оба закурили — только потому, что знали: делать это не полагается.
— А что ты будешь делать этим летом? — спросил Джек. — Мне придется работать вместе с матерью у нее в конторе. Поеду в Нью-Лондон. Обалдеть можно!
— А я буду заниматься всякой тягомотиной.
— Собираешься подцепить кого-нибудь?
— Да ладно. — Стоуни засмеялся, хлопнув Джека по плечу. — Я умру девственником. Не исполнится мне и шестнадцати, как мой член отвалится за полной ненадобностью.
— Точно отвалится, если будешь дрочить по пять раз на дню, ты, старый онанист!
Джек выгреб последние учебники из ящика. Подержал каждый на руке, словно взвешивая их грехи. Биология была самая тяжелая. Джек нарисовал на задней обложке Микки-Мауса.
— Слушай, старик, я хочу споить все это. Сжечь чертову биологию, долбаную геометрию, клятый испанский. Хочешь, разведем костер у нас в саду? ПЖТС. Приносите жидкое топливо с собой.
— Ты только посмотри на нее! — Стоуни мотнул головой, указывая на девушку своей мечты, проходившую мимо. — А? Что? — переспросил он, словно очнувшись от сна.
Джек пихнул его локтем.
— Я видел, как эта испаночка тебе подмигнула. Лурдес-Мария. Она прелестна Пуэрториканка, мексиканка, португалка или кубинка — мне плевать. Она латиноамериканская богиня. Она прекрасна. Красива, как сама красота. Но берегись, я слышал, у нее целая толпа братьев и все они уверены, что ей еще рано ходить на свидания и нечего крутить с парнями. К тому же, знаешь, для этих католичек или обручальное кольцо, или…
Джек продолжал говорить, но голос его сделался почти неразличимым, а потом и сам Джек отодвинулся куда-то на край света — так, во всяком случае, показалось Стоуни, потому что она снова была здесь. Смотрела на него. Прошла мимо, так что он успел бросить на нее еще один взгляд.
— Она кажется вполне созревшей, Стоуни. — Словно откуда-то издалека услышал он голос Джека. — У нее такой вид, словно она тоже хочет тебя, парень. Смотри-ка… грудь, бедра, шикарные губы и такие глаза…
Она была богиней…
Словно прошедшая милю мечта.
Лурдес La chica mas bonita en todo del mundo. Самая прекрасная в мире девушка.
Ее глаза словно светились изнутри, в них была глуби на, была тайна. Тоненькая, изящная, с почти совершенной фигурой, груди мягко вырисовываются под тонким свитером, в волосах вспыхивают черные бриллианты, заразительная улыбка согревает, будто солнце…
Когда девушка на миг обернулась, чтобы посмотреть на него, тяжелые черные пряди упали, закрыв половину лица. Стоуни хотелось всего лишь дотронуться до густых волос, ну, может быть, переброситься с Лурдес парой фраз. Он так отчаянно жаждал быть с ней рядом, что даже ощущал вкус своего отчаяния.
Время для Стоуни будто остановилось, а единственным звуком был стук его собственного сердца. Все одноклассники вокруг замерли, даже воздух застыл и пылинки в нем зависли…
Живыми были только ее глаза, глядящие в него, снимающие с него покровы, выпускающие его на свободу.
А потом время вернулось, шум возобновился, все закопошились, выгребая содержимое своих шкафов, а Лурдес дошла уже до середины коридора.
Стоуни бросился за ней, едва не сбив с ног Ариэля Шейдмана и Элен Трипп («Прости, Ариэль, извини, Элен, я не…»), споткнулся о собственные кроссовки, широкая синяя рубаха выбилась из-под ремня и хлопала за спиной… Наконец он все же догнал Лурдес и попросил ее о встрече — и вот тогда началось лето, лето, положившее конец его детству.
Началась мужская жизнь.
Когда любовь поражает мальчика в момент активной гормональной перестройки, сила ее поистине неизмерима: любовь способна поработать, превратиться в демоническое наваждение.
Кадр из начала июня…
Они сидят на большом камне у пруда в лесу, его рука на ее груди, его губы прижаты к ее губам, пульс сладкой любви колотится у него в голове, и он торопливо шепчет:
— Господи, я люблю тебя, детка, я люблю тебя больше…
— Тс-с. — Она закрывает ему рот поцелуем. Потом, смеясь, отстраняется, стряхивая с себя его руки, застегивает блузку…
— Завязывай с этими чертовыми сигаретами, Стоуни, а то мне кажется, будто я лижу пепельницу!
Он кивает, комкает пачку с остатками сигарет и швыряет ее на другой берег пруда.
— А мусорить-то зачем? — произносит она сурово.
— Никак не угодить, — усмехается он и ради нее (все ради нее!) бежит трусцой по узкой дорожке вокруг пруда, чтобы найти пачку.
Он оборачивается, чтобы взглянуть на нее.
— Ты ненормальный! — кричит она.
Кадр из конца июня…
Они оба смеются. На нем длинные нелепые купальные трусы, она в чересчур откровенном бикини, которое выставляет напоказ больше, чем скрывает, и все остальные парни на узкой полоске пляжа на Лэндс-Энд глазеют на нее. Они бегут по воде, брызги взлетают из-под ног. Он брызгает в нее водой, она взвизгивает, а потом загоняет его на ледяную глубину. Какая-то маленькая девочка, проплывающая мимо на надувном матрасе, кричит им, что в море могут быть акулы.
Кадр из конца июля…
Они пьют ледяное пиво, похищенное из его холодильника, как раз столько, чтобы ощутить легкое головокружение, но не опьянеть. Лодочка, на которой они приплыли в эту бухту, тоже похищена из ближайшего дока.
— Я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного, — признается он.
Она отвечает ему тем же. Он целует большой палец ее ноги и говорит, что ее ноги — само совершенство и он таких красивых еще никогда не видел. Она называет его извращенцем. Он смеется:
— Ага, я настолько извращенный, что, кажется, влюбился в тебя.
И вот тогда все начинается…
— Твои волосы, — говорит она.
Поделиться книгой: