Вечный Жид

– Я знаю, мне об этом не раз уже говорили!

Приведя этот диалог из романа «Евангелие от Обломоффа», мы на время прервемся, ибо некоторые процедуры, не совсем приятные, настойчиво отвлекают наше внимание. Кстати, читатель, будь бесконечно счастлив, что эти ежедневные назойливые процедуры обошли тебя стороной! Ах, нормальный и бесконечно счастливый читатель, каждое утро видящий себя в зеркале, как бы я хотел быть на твоем месте! Впрочем, каждому свое, и я знаю свое место, но, заклинаю тебя всем, что дорого тебе, любезный читатель: никогда не разбивай зеркала, особенно те, в которые ты смотришься каждое счастливое и ясное утро!

Знаки осени (Оск.)

Двухэтажный дом, скорее даже барак, на окраине города, рядом с холмами и небольшим рукотворным прудом. Впрочем, пруды всегда рукотворны, как и озера, сотворенные не то природой, не то Господом Богом. Красные и желтые пятна осени, поднявшийся к небу орех, который посадили, когда тебе исполнился год, деревянное рассохшееся кресло, мокрые от осенней влаги ступени, застекленная веранда, и за ней на подоконнике разный ненужный хлам, милый сердцу разве что того, кто смотрит на него каждый день, роняя стыдливую слезу, похожую на капли навязчивой осени, утирая ее торопливым движением неверной руки. Вот он, милый ненужный хлам: лежавший здесь уже долгие годы новогодний стеклянный заяц с отколотым ухом, которого помнишь ты еще по прежним денечкам, клоки ваты с впившимися в них новогодними блестками, засохшая и потемневшая тыква, пара таких же старых грецких орехов, потемневший графин с прошлогодней наливкой, в которой плавает мертвая муха, разобранный до внутренностей радиоприемник с выставленными бесстыдно внутренностями – радиодеталями, распиленная пополам раковина, мечтающая о море и самоубийстве, а также что-то еще, о чем говорить почему-то не хочется. Здравствуй, дружок, ты пришел за этим приемником? – Да, я занимаюсь в радиокружке, и мне нужны эти детали. – Конечно же, забирай, они нам уже ни к чему, приемник все равно не работает, и нашему сыну он тоже не нужен, он ведь, знаешь, давно уже умер. – Да, я знаю это. Значит, можно забрать этот приемник? – Конечно можно, я ведь тебе говорил об этом. А это моя жена, ты помнишь мою жену, когда вы жили здесь на втором этаже, ты часто играл с нашим сыном, и она угощала вас обоих клубникой? – У нас у самих росла в огороде клубника. Я все помню, ведь мне тогда было уже четыре. – А сколько тебе сейчас? – Двенадцать. Можно, я возьму этот приемник? – Конечно, конечно, нашему сыну он больше не нужен. Ну и как вам живется на новом месте: тебе и твоим родителям? – У меня еще есть сестра. – Разумеется, мы помним твою сестру, она ведь, кажется, моложе тебя? – Да, на пять лет, ей сейчас уже восемь! Большое спасибо, я здесь давно не был, так я пойду? – Иди, дружок, иди, и передавай привет родителям и сестре. – Хорошо, у вас здесь все мокрое, и ступени скрипят так же, как в детстве. – Ступени, дружок, всегда скрипят так же, как в детстве! – Что вы сказали? – Ничего, дружок, ничего, это я так, к слову. Это все ностальгия, не обращай внимание на вздорного старика. – Вы плачете? – Нет, что ты, это все осень, это плачет она. – Так я побежал? – Беги, дружок, беги, но лучше не возвращайся на старое место, здесь нет ничего, кроме осени и этих ее слез на мокром крыльце. Я Айзек.

Продолжение Евангелия (Изыск.)

Итак, перелистнем сотню-другую страниц в необыкновенно увлекательном романе Обломоффа, и очутимся в тех временах, когда беседы с белым ангелом юного и бледного юноши давно закончились, и дьявол полностью овладел его душой и телом. Мы видим повзрослевшего К., уже давно окончившего школу, поступившего в институт, и даже успевшего жениться на одной из своих однокурсниц. Он снимает вместе с женой комнату в квартире на некоей тихой и зеленой московской улице, и занимается поисками некоей универсальной Формулы Красоты, призванной облагодетельствовать все человечество. Предупреждения белого ангела не пошли, как видим мы, Виктору впрок, и он занимается тем, чем, в сущности, занимались до него все Фаусты в мире, то есть ищет свой собственный философский камень. Он стал русским Фаустом, заключившим с дьяволом необходимый договор, подписав его своей собственной кровью, и теперь ежедневно беседует с ним, советуясь по каждому ничтожному вопросу. Разумеется, дьявол имеет вид вовсе не классического Мефистофеля, показываемого на сценах оперных театров, с красным плащом за плечами и рогами на чрезвычайно бледном лице, а вполне интеллигентного и милого человека, ставшего лучшим другом К. Друг, как и К., тоже был студентом, но, правда, вечным, переходившим из университета в университет и из института в институт, и знающим множество вещей и наук, которые за это время успел изучить. Звали его Протагором, а фамилия его была Аксельрод, и это звучало так убедительно, что многие преподаватели, особенно женщины, прощали ему небрежное знание предметов: Протагор вообще по жизни ненавидел учение и принципиально не ходил на занятия. Так же принципиально он игнорировал женщин, в том числе и преподавательниц, ставивших ему хорошие оценки, многих из которых он уже был старше годами. Впрочем, определить, сколько ему лет, было в принципе невозможно.

– Сторонись женщин, Витя, – говорил ему вечерами Протагор, покойно расположившись на диване в комнатушке Виктора, снимаемой им на окраине Москвы, – сторонись, мой друг, женщин, ибо они не доведут тебя до добра. Зло в этот мир пришло с женщиной, и от женщины, сидящей верхом на звере, он же в свое время и погибнет. Цени превыше всего бескорыстную мужскую дружбу, такую, как наша с тобой, которая не предаст и не соблазнит тебя никогда, какие бы копья и пули в этот миг ни свистели на улице!

Протагор любил поучать Виктора в то время, когда Марта, жена К., хлопотала на кухне, готовя товарищам бутерброды, которые они запивали свежим пивом, наливая его в стаканы из трехлитрового бутылька, с которым только что вернулись из ближайшей пивнушки. Дискутировали они обо всем на свете: и о женщинах, и о политике, и о неизбежной революций, которая произойдет в стране в самое ближайшее время.

– Ты, Витя, еврей, – назидательно говорил Протагор, с аппетитом проглатывая принесенные Мартой из кухни бутерброды, словно бы забрасывая их в огромную ненасытную пасть, – ты, Витя, еврей, причем еврей ищущий, и твое предназначение в этой стране огромно.

– Я еврей только наполовину, – виновато улыбался ему К.

– Ничто не может быть наполовину, – назидательно говорил, словно вбивал гвозди в доску, звероподобный Протагор, – ничто, мой друг, не может быть только наполовину. Не может быть половинной свежести, которая или есть, или ее нет, половинной любви и половинной ненависти, которые даже или существуют, или не существуют вообще. Так и с твоим еврейством: раз ты его чувствуешь, значит, оно в тебе есть. А у русского еврея, друг мой, предназначение совершенно особенное, русский еврей есть катализатор русской революции, без него она вообще не может возникнуть!

– Русской революции?

– Да, русской революции, которая для этой страны является перманентной, и вытекает из русского бунта, решительного и беспощадного.

– Но при чем же здесь я?

– При том, что именно недовольный и ищущий еврейский дух, дух вечного еврейского протеста и недовольства один лишь и способен разжечь огонь революции в этой стране. Русский дух, слишком слабый и прямолинейный, слишком ленивый и склонный к компромиссам, с такой задачей не справится. Русский дух – это лежащий на диване мечтатель, который о многом грезит, но ничего сделать не может. Еврейский же дух, настоянный на тысячелетнем изгнании и тоске, на вековечных мечтах о пристанище и переменах, на обретении, наконец, Земли Обетованной, этого нового Царства Божия на земле, один и способен поднять огонь и пламя мятежа в этой стране.

– Зачем? – спросил К.

– Затем, что Россия – это и есть та самая Страна Обетованная, в которой наконец-то можно остановиться уставшему еврейскому беглецу, и перевести свой дух, но страна недоделанная, не приготовленная до конца к построению в ней царствия Божьего. Царствия Божьего, о котором, между прочим, веками мечтает и русский народ, сочиняя сказки то о Граде Китеже, то о Беловодье, то об иных земных чудесах. Только лишь еврейский протестный дух, соединившись с русским мечтательным духом, и способен разжечь огонь революции в навечно заснувшей и заиндевевшей России.

– И без евреев здесь не обойтись?

– Без евреев вообще нигде не обойтись, и тем более в России. Здесь евреи вообще самый главный народ, главнее даже, чем сами русские.

– Хорошо, что русские об этом не догадываются.

– Да, хорошо, потому что когда они об этом догадываются, начинаются еврейские погромы. И тогда всем становится плохо: евреям, которых бьют, и русским, которые лишаются катализатора всей своей общественной жизни.

– Ты говоришь, что революция в России неизбежна?

– Очередная? – да, она, по моим подсчетам, случится не позднее, чем лет эдак шесть или семь, отсчитывая от сегодняшнего дня, в крайнем случае, через восемь, но не более, отнюдь не более того!

– И я буду принимать в ней участие?

– А как же, ведь ты же еврей!

– Но я еще не вычислил до конца свою Формулу Красоты!

– Так вычисляй побыстрей, я тоже в этом тебе помогу!

И действительно, друзья увлеченно, не обращая внимания на приткнувшуюся в углу и что-то вяжущую на спицах Марту (у Марты подозрительно быстро увеличивался в размерах живот, и она, кажется, вязала шапочки и распашонки будущему малышу), – не обращая внимания на приткнувшуюся в углу Марту, друзья каждый вечер увлеченно занимались поисками Формулы Красоты. Виктор К. мечтал с ее помощью облагодетельствовать все человечество, и Протагор ему в этом всячески помогал.

– Ты, Витя, русский Фауст, – говорил ему частенько Протагор, – и твои поиски Формулы Красоты ничем, в принципе, не отличаются от разжигания пламени революций. Все это вещи одного порядка, но все же раздувание революции гораздо важнее.

– Чем оно важнее?

– Да тем, ненаглядный мой друг, что вызволит из спячки, из небытия, тысячи таких же изобретателей своих собственных Формул, которые к чертовой бабушке перевернут все к черту в этой спящей и заваленной снегами стране. Такие театральные постановки, мой милый, появятся здесь, такие атомные бомбы будут изобретены, такие дороги в Сибирь будут проложены, и такие университеты посреди бескрайней тайги построены, что мало кое-кому не покажется!

– Значит, революция для России – это благо?

– Благо, Витя, благо, революция для всех благо, хоть и говорится частенько, что хуже всего жить в эпоху перемен. Революции, Витя, совершаются силами, которые вечно желают зла, и, несмотря на это, вечно совершают благо!

– Значит, я, работая на будущую революцию, буду желать зла своей собственной стране?

– Не переоценивай свои силы, мой милый, – ласково улыбнувшись и заглянув ему пристально в глаза, сказан Протагор. – Ты не адский посланник, не Мефистофель, и не черт иного другого ранга, ты всего лишь русский еврей, и поэтому желай исключительно добра приютившей тебе стране, а что из этого получится, пусть решают другие!

Так, за разговорами и за шутками, исписав неисчислимое количество листов бумаги, и выпив такое же неисчислимое количество литров пива, друзья в один прекрасный вечер вывели-таки свою знаменитую Формулу Красоты. Марту как раз накануне увезли в родильный дом, но родила она или нет, друзья толком не знали: Формула рождалась у них на глазах, и оставить этот процесс рождения истины они не могли. Они смотрели на чистый листок с наконец-то выведенной Формулой, и несколько дней ходили вокруг нее на цыпочках, стараясь не дышать, и не говорить слишком громко.

– Неужели эти несколько математических знаков навсегда изменят мир вокруг нас? – с испугом спросил Виктор у Протагора.

– Разумеется, изменят, – важно ответил ему Протагор. – Надо только узнать, как с ней обращаться. Тут должна быть какая-то хитрость, и мы должны ее разгадать.

Протагор, по его словам, закончил уже не менее десяти факультетов в разных вузах страны, а также за рубежом. Он изучал физику, химию и математику, историю, биологию и астрономию, разбирался, если верить ему, в египетских иероглифах и древних, давно уже забытых языках, а также одно время посещал факультатив по истории живописи и прикладного искусства. Такому ученому человеку, безусловно, можно было верить, но даже он через несколько дней бесплодных усилий сказал, бросая на пол листок с Формулой Красоты:

– Должен сказать тебе, братец, что ты потратил лучшие годы своей жизни на совершенную чушь, и можешь смело засунуть эту Формулу в то место, оттуда ноги растут. С одной стороны, она, безусловно, есть, и это твое выдающееся достижение, с которым я тебя, разумеется, поздравляю, но с другой – совершенно неясно, что же с ней нужно делать? Это примерно то же самое, что Философский камень, который получали средневековые алхимики после десятилетий каторжной работы: он у них был, а золото с его помощью получить они не могли. Многие после этого, знаешь ли, сходили с ума, или кончали с собой.

– Ты мне тоже предлагаешь покончить с собой? – угрюмо спросил у него К.

– Нет, что ты, упаси тебя высшие силы от этого непродуманного решения! – замахал руками Протагор. – Ты еще молод, и можешь вполне потратить несколько лет на еще один важный проект, а не на эту чертову Формулу! Кстати, сколько ты над ней корпел по ночам?

– Лет примерно пять, если не больше.

– Пять лет, вычеркнутые из жизни, это не так уж и много. Бывали случаи, что люди вычеркивали из жизни и по пятьдесят лет, а то и вообще умирали, не зная, зачем они родились на свет. У тебя еще много времени, и ты можешь следующие пять лет отдать не такой бесполезной химере, – ведь, согласись, художники и поэты и без твоей Формулы Красоты прекрасно знают, как писать замечательные картины и сочинять свои гениальные вирши, – следующее пятилетие можешь смело потратить на что-нибудь потрясающее, вроде поворота великих рек, неважно, где они находятся, в Сибири, Индии, или Китае.

– Ты смеешься надо мной? – угрюмо спросил у него К.

– Ну что ты, ничуть, я лишь позволил себе немножко пофантазировать. Приятно, знаешь, иметь дело с таким бескорыстным идеалистом, как ты. Но, если серьезно, есть в этой стране дела поважней, чем поиски смешных Формул и поворот северных рек!

– И что же это за дела? – еще более угрюмо спросил Виктор.

– Революция, Витя, революция, которой уже пахнет в воздухе, вот, что это за новые дела и новый небывалый проект! – радостно запрыгал по комнате Протагор. – Революция, Витя, которой не жалко отдать оставшиеся у тебя лучшие годы жизни! Готовь себя к будущей революции, а я, как всегда, буду тебе помогать.

Так искуситель, пишет Обломофф, навязал совершенно забывшему о своем божественном происхождении К. новую химеру, которая, казалось бы, совсем погубила его. О том, что это за химера, мы расскажем тем, кто не читал роман, чуть позже, а пока лишь заметим, что Марта, все это время находившаяся в роддоме, благополучно родила мальчика, которого назвали Протагором, в честь друга семьи.

Имя (Оск.)

Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек!

Революция (Изыск.)

Читать роман «Евангелие от Обломоффа» невозможно без некоторого внутреннего содрогания, и даже ужаса при виде святотатства автора, который на полном основании утверждает, что Виктор К., этот Сын Божий, этот новый Мессия, посланный на землю для искупления грехов человечества, пал так низко, что забыл о своей божественной природе и полностью попал под влияние дьявола. Кстати, Обломоффу это сразу же припомнили: после выхода романа на него обрушился град критики и проклятий, его предавали анафеме везде, где только можно, и еще раз, публично и с завываниями, отлучали от церкви. Этот же роман помешал пятидесятипятилетнему Обломоффу получить Нобелевскую премию, на которую его уже давно номинировали. Поистине, этот роман явился роковым в судьбе автора, но не мало ли, зададимся мы вопросом, было в его судьбе роковых романов? Мало ли было в ней роковых моментов, вроде выхода из православия, а потом и из иудаизма, а также твердый отказ римскому Папе принять католичество? Многие воспринимали Обломоффа, как истинного дьявола во плоти, и то, что он в романе писал, по существу, о себе, как о Сыне Божьем, к тому же продавшем душу дьяволу, еще больше убедило его недругов в этом мнении. Имя Обломоффа склоняли во время церковных проповедей и месс в разных церквах, чудовищные вещи писали о нем желтые газеты на всех языках мира, он был проклят и загнан, как дикий зверь, и то, что его еще терпели в его дешевом пансионе на Лазурном берегу, казалось ему невероятным подарком судьбы. Впрочем, объяснение этому было очень простое: на Обломоффа приезжали посмотреть, как на некую диковинку, его автографов жаждали экзальтированные читательницы и кинозвезды, на аудиенцию к нему записывались за месяцы вперед, и владельцы пансиона извлекали из всего этого колоссальную прибыль, переименовав старое название «У прудов» на новое: «Обломофф», которого сам виновник происшествия из-за всей этой суеты, кажется, не заметил.

Однако настало время вновь вернуться к скандальному роману и продолжить рассказ о новом проекте, предложенном дьяволом Виктору К. К этому времени в жизни Виктора произошли значительные перемены: Марта, его бывшая однокурсница, на которой он женился, повинуясь какой-то внезапной прихоти, и всегда тяготился ее присутствием, как-то незаметно помешалась, и лечилась сейчас от сумасшествия в одной из психиатрических лечебниц Подмосковья, ребенок их жил в деревне у родителей Марты, а сам Виктор перебрался теперь в какие-то невероятные трущобы в Мытищах, где снимал комнату в доме полоумной старухи, уже восемь или десять лет пытаясь закончить один и тот же московский институт, из которого его, как ни странно, все еще не выгнали. Протагор, разумеется, был все это время рядом с ним, их беседы и чаепития иногда затягивались до утра, и лучший друг оставался ночевать у Виктора, вызывая недовольство сварливой хозяйки. Влияние дьявола на К. возросло чрезвычайно, он, казалось, совсем погиб для Божьего дела, к которому первоначально был предназначен, но борьба за его душу шла непрерывно, и итоги этой борьбы до сих пор были неясны. Отдавал ли себе отчет сам К., кем он является на самом деле, и какие события разворачиваются вокруг него? – задается вопросом Обломофф, и тут же на него отвечает: да, отдавал? Виктор, разумеется, хорошо понимал, кто он такой на самом деле, но страшился признаться в этом самому себе, ибо вторая, человеческая сущность его натуры почти полностью вытеснила из него все божественное. Кроме того, он ведь заключил некогда договор с дьяволом, и часто по ночам, оставшись один, с содроганием вспоминал об этом событии, будучи уверен, что Господь его за это ни за что не простит. Кстати, Протагор, который не особо скрывал, кто он есть на самом деле, и уже совсем не церемонившийся с Виктором, много раз со смехом говорил ему:

– Ты, Витенька, теперь для Господа не кто иной, как блудный сын, но в отличие от героя евангельской притчи Он тебя не простит. Это старому отцу, герою упомянутой притчи, хозяину огромного поместья и многочисленных слуг и рабов, не считая рабынь, а также мелкого и крупного рогатого скота, – это старику из евангельской притчи можно было простить явившегося к нему блудного сына, а Господу это делать нельзя. Слишком много потеряет он в глазах ангелов и всего небесного воинства, окружающего его со всех сторон, если простит твое богоотступничество. Ведь ты, Витя, будучи некогда Сыном Божиим, предал своего Отца, и уже не можешь вернуться к нему. Не смог ты, Витя, повторить путь Иисуса Христа, не смог, дорогой, и теперь должен вечно служить мне и участвовать в тех проектах, которые я тебе предложу!

– Ты считаешь, что у меня нет никакой надежды вернуться к Отцу? – спросил у него Виктор.

– Никакой! – безапелляционно отрезал в ответ Протагор. – Абсолютно никакой, ибо ты подписал со мной договор, и, между прочим, не чистой водой из прозрачного родника, а собственной кровью, и вынужден теперь делать все, что я тебе прикажу!

– Твои приказы бессмысленны, – устало ответил ему К., – на них уходит масса времени, они необыкновенно увлекают человека с самого начала, вроде этого твоего поиска Формулы Красоты, которая должна была каждого бездаря сделать гениальным художником и поэтом, – твои проекты первоначально кажутся гениальными, но потом оборачиваются абсолютной пустышкой и потерей драгоценного времени. Лучше я покаюсь и вернусь к своему небесному Отцу, – быть может, он все же простит меня и позволит продолжить мою временно прерванную миссию?

– Дурак, – закричал на него Протагор, – ну и дурак же ты после этого, батенька, прямо смотреть на такого дурака после этого не хочется! Прямо вот плюнул бы тебе в рожу после этого да посмотрел, как ты со стыдом вытираешься! Сказано тебе, что не примут тебя уже назад ни за что, значит не примут, вот и служи теперь мне, и участвуй в новом проекте, о котором я тебе прожужжал, кажется, не только левое, но и правое ухо!

– И что же это за новый проект? – совсем уже устало спросил Виктор.

– Революция, революция, и еще раз революция! – радостно закричал в ответ Протагор. – Революция, которая, батенька, изменит тебя и внешне, и внутренне, и поднимет на такие высоты, поставит на такие баррикады, что ты просто задохнешься от этой революционной высоты. Кроме того, она позволит тебе реабилитировать себя в глазах невидимой общественности за провал твоей Формулы Красоты, от которой, прямо скажем, многие ожидали отдачи, а не получили в ответ ничего!

– И что это за такая невидимая общественность? – угрюмо и брезгливо, ибо непомерно он уже устал от Протагора, спросил Виктор.

– А вот это совершенно неважно, что это за невидимая общественность, – сразу же почему-то успокоился тот. – Сказано тебе, что будем теперь заниматься революцией, значит, будем ей заниматься, а обо всем прочем, в том числе и о покаянии, забудь как можно скорее!

И началась у Виктора К. совершенно новая жизнь. В стране действительно назревали перемены, о которых Протагору, разумеется, было известно лучше других, а потом вообще началась революция, почему-то названная перестройкой, и Виктор К. окунулся с головой в эту революцию, которая казалась ему освобождением от груза всех его прошлых проблем. Былые его поиски некоей Формулы Красоты казались повзрослевшему Виктору детским лепетом, у него теперь было настоящее дело, за которое не жалко было отдать не только жизнь, но и душу. Впрочем, душу свою он уже, кажется, продал за раскрытие всех тайн вселенной, но даже это было не важно, ибо таких невероятных событий, которые происходили в стране, не ожидал никто, и в первую голову он. Закончив кое-как институт, и отделавшись от надоевшей ему Марты, которая коротала свои дни в подмосковное лечебнице для душевнобольных, куда время от времени приезжали ее родители вместе с их общим ребенком, и пару раз из любопытства заглянул он сам, – став наконец-то свободным, Виктор К. обнаружил в себе неожиданный талант публициста и немедленно этим талантом воспользовался.

– Пиши, Витя, обо всем, что ты видишь, а в первую очередь о том, что ты не видишь, – советовал ему неизменно находившийся рядом Протагор Аксельрод. – Пиши на грани провокации, и даже за гранью провокации, стань непревзойденным мастером провокации, пусть потом за тебя проклянут на века все племя журналистов в этой стране, назвав их поголовно продажными, а все газеты – поголовно желтыми.

– Но я никому не продался, – возразил ему Виктор К. – Я пишу не за деньги, а потому, что просто пишу!

– Ты продался идее, – парировал его возражение Аксельрод, – и это, возможно, самый большой и отвратительный вид продажности, который существует на свете. Впрочем, это не должно тебя волновать. Тебя вообще ничего не должно волновать, кроме разжигания пламени революции, которая уже вспыхивает зловещим багровым и синим цветом то в одной, то в другой части страны.

– Откуда у тебя такая любовь к революции? – с интересом спросил его Виктор.

– У каждого русского интеллигента разлита в крови любовь к революции, – ответил ему Аксельрод. – Она, можно сказать, закодирована у него на генетическом уровне, и в нужный момент неизбежно прорвется наружу. Точно так же, как в крови русского народа разлита любовь к бунту, который в благоприятных условиях обязательно происходит и оборачивается подожженными усадьбами, повешенными городовыми и изнасилованными хозяйскими дочками. Если соединить вместе две эти любви: любовь русского народа к бунту, и любовь русской интеллигенции к революции – то возгорится такое пламя, которое никакими брандспойтами и помпами не потушишь. Если же добавить сюда любовь к революции еврейского интеллигента, то получится вообще мировой пожар, который может спалить всю планету. Собственно говоря, так уже один раз в истории России и произошло, и очень бы хотелось этот успех повторить.

– А для чего тебе мировой пожар? – опять со странной усмешкой спросил у него К.

– Мировой пожар – это самое сладостное и желанное зрелище для таких людей, как я, – ответил ему Аксельрод. – Это вроде пожара Рима, устроенного твоими собственными руками, только в гораздо больших масштабах. Нерон, сидя в своем провинциальном Риме, подожженном по его приказу, всего лишь репетировал будущий пожар всей планеты. Такие пожары, Витя, рождают грандиозные замыслы, они, как я тебе уже говорил, рождают гениальные стихи и театральные постановки, гениальные симфонии и ошеломляющие архитектурные проекты, они порождают совершенно новый тип освобожденных от шор прежней жизни людей, которые входят в новый, девственный, строящийся на свежем пепелище мир, и становятся хозяевами этого мира. Мировой пожар, – это, Витя, моя мечта, но не думаю, что у нас сейчас это получится, надо бы хоть Россию немного расшевелить, и поджечь здесь пару-другую вязанок дров. Слишком долго здесь ничего не горело, чтобы так, сходу, запылало сразу, и во многих местах!

– А что для этого надо делать?

– Что делать? Это, Витя, и есть первый вопрос, который необходимо решить русскому человеку: «Что делать?» А следом за ним и второй вопрос: «Кто виноват?» Поставь в своих статьях эти два вопроса, и ты станешь светочем будущей революции, ее лидером и вдохновителем, которому будут поклоняться, как богу, а потом, когда революция захлебнется в безразличии или в крови, отправят в ссылку или расстреляют у первой попавшейся стенки.

– А ты считаешь, что начавшаяся революция должна захлебнуться?

– Разумеется, все революции в итоге захлебываются: одни от восторга, а другие от рек пролитой крови, но это не должно тебя волновать. Все это будет потом, а пока не трать время и ощути полной грудью восторг и прелесть этого нового и невиданного для России времени!

И Виктор К. действительно ощутил полной грудью восторг и прелесть этого нового революционного времени. Обломофф мастерски описывает в своем романе, как многочисленные статьи К., сразу же ставшем ведущим журналистом страны, написанные на грани, и даже за гранью провокации, подталкивали народ и власти к решительным действиям. Он не щадил в своих статьях, никого: ни первых лиц в государстве, решавших даровать свободу стране, лежа в своей монаршей постели и потягиваясь после сладкого сна, ни того невежественного и реакционного народа, которому эта свобода была дарована. Усилия таких, как К., говорит Обломофф, действительно чуть не поставили страну на грань пожара гражданской войны, но, видимо, народ был действительно не готов к таким большим переменам, с него оказалось достаточным и одной перестройки, и огонь революции в России начал медленно ослабевать. До этого, правда, произошел крах огромной империи, и Виктор К. непосредственно стоял у руля этого краха и наблюдал рождение на обломках упавшего колосса совершенно новых, не существовавших ранее государств. Все это в романе Обломоффа описывается очень красочно, и особенно непрекращающиеся беседы между Виктором и Аксельродом.

– Пусть мы и проиграем эту битву, – говорил Виктору Аксельрод, – пусть здесь до конца все и не разрушится, но Россия беременна революцией, и подобных потрясений у нее в будущем будет еще достаточно.

– Россия беременна революцией? – спросил у него К.

– Да, это перманентная беременность, вроде беременности гулящей девки, которая постоянно ходит с большим животом и рожает под первым забором неполноценных ублюдков, которые, едва лишь успев подрасти, объявляют себя русским интеллигентами, и то сочиняют гениальные вирши, то в который раз решают два проклятых для этих широт вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?»

– Ты считаешь, что во всем виновата география?

– Разумеется, география, а что же еще? Это в ухоженной и подстриженной Германии или в такой же ухоженной Франции тамошние чистенькие юноши, только-только проучившиеся несколько месяцев в Геттингене или в Сорбонне, могут искать свой философский камень, выпаривать из ртути золото или изобретать рецепт вечной молодости, а здесь, в России, такие милые шалости не проходят. Здесь слишком много снега и вечной мерзлоты, чтобы заниматься невинными шалостями, здесь нужны решения кардинальные, здесь надо действовать решительно, чтобы не замерзнуть до смерти или не получить в спину пулю от татя в нощи на проезжей дороге!

Виктор, казалось бы, впитал в себя все идеи и все мысли своего товарища и выразил их в своих революционных статьях, которые действительно способствовали развалу великой империи и возникновению на ее окраинах независимых государств. Но дальше такого развала дело не пошло, Россия устояла, и революционный подъем в ней как-то само собой пошел на нет. Потом вообще из танков в центре Москвы расстреляли парламент, и больше уже ни о какой революции в России говорить было нельзя. Полностью выдохся и сник и сам Виктор, который постепенно стал понимать, что революционный проект в России, которым его поманили, как поманивают приманкой безмозглого щенка, был всего-навсего очередной иллюзией, очередной ловушкой, вроде поиска пресловутой Формулы Красоты, на который он потратил лучшие годы своей жизни. Он был морально опустошен и выжат, словно лимон, Аксельрод бросил его и заинтересовался каким-то другим студентом, который, кажется, изобретал свой вечный двигатель, жена сидела в психушке, ребенок воспитывался в деревне у чужих и неприятных ему людей, а сам он от тоски и неверия оказался в Аркадии, в маленьком провинциальном городке на берегу Черного моря, и, кажется, застрял здесь навечно. Мало того, он вдруг начал осознавать всю чудовищность своего падения, ведь, будучи Сыном Божьим, посланным в этот мир для спасения человечества, он хотел раздуть мировой пожар, и погубить это самое человечество в пламени мировой революции! Обуреваемый самыми страшными и зловещими предчувствиями, понимая, что его уже никогда не простят, пал он на колени, и протянул руки к иконе, сохранившейся у него совершенно случайно, обращаясь к своему небесному Отцу:

– Отче, прошу тебя, покарай меня, я не оправдал твоих великих надежд!

– За что ты, сын Мой, хочешь, чтобы я покарал тебя? – услышал он вдруг идущий с небес голос.

– Я отрекся от того пути, который Ты мне предназначил, и хотел разжечь пламя мировой революции, которая погубила бы и сожгла весь созданный тобой мир!

– Сын мой, не переживай так сильно, – ответил ему с небес все тот же ласковый голос, – ведь все в мире происходит лишь от меня! Ни одна травинка на земле и ни один волосок на голове человека не может вырасти без моего личного соизволения, и поэтому все, что ты совершил, совершилось при Моем попустительстве и вмешательстве.

– И пламя мирового пожара, который я пытался разжечь, тоже совершалось при Твоем попустительстве и вмешательстве?

– Да, и пламя мирового пожара, который ты пытался разжечь, тоже совершалось при моем личном участии. В мировых пожарах, сын мой, рождаются новые миры с новыми идеями и новыми человеками, в них рождаются новые города, новые народы и новые поэмы, новые симфонии и новые театральные постановки, новые, обновленные религии и новое отношение к Богу, который не терпит фарисейства сытых и пошлых князей церкви и мира. Не мир принес я в этот мир, сын Мой, но меч, поэтому не волнуйся о том, что ты совершил, ибо ты совершил все это во имя Мое!

– И я по прежнему остаюсь Твоим сыном?

– И ты по-прежнему остаешься моим сыном!

– И могу жить, не испытывая угрызений совести?

– И можешь жить, не испытывая угрызений совести!

– Спасибо, Отче, ты избавил меня от величайших терзаний и раздумий, которые только когда-либо приходили к несчастному человеку!

– Пожалуйста, мне приятно оказывать подобную милость. Живи спокойно, и не терзай себя понапрасну, ведь все, что ты сделал, ты сделал во имя Мое!

Так Виктор К., говорит Обломофф, оправдался перед Богом и вновь пришел к Нему на закате своей жизни. Ему было уже тридцать девять лет, и он хорошо сознавал, что сделал все, что мог, или, по крайней мере, почти все. Беседа с Богом, Который вновь признал его Своим сыном, окрылила Виктора, но одновременно задала и много вопросов. Именно в этот момент раздумий к нему вновь явился белый ангел – тот самый, что не раз являлся к нему во время его молодости.

– Здравствуй, Виктор, – сказал ему ангел, – давно мы с тобой не встречались!

– Да, – ответил ему Виктор, – очень, давно.

– Это зависело не от меня, – ответил ему ангел, а только лишь от тебя. Ты в последние годы попал под влияние дьявола, и я не мог с тобой встретиться, потому что ты сам не хотел этого.

– Да, это так, – сказал ангелу Виктор, – я действительно на долгие годы отпал от Бога, но теперь выяснилось, что все это была лишь видимость, что я всего-навсего выполнял Божью волю, о которой не догадывался ни я, ни даже тот, кто совратил меня с пути истинного!

– Да, это так, – подтвердил ему ангел, – даже дьявол, во всей своей мерзости и непотребстве, предаваясь злу и сбивая с пути истинного многих людей, на самом деле всего лишь выполняет волю Того, кому некогда служил. Неисповедимы пути Господни, и ни нам, Его ангелам, ни тем более людям, невозможно понять истинный замысел Творца!