Вечный Жид

– Да, была твоя. Со всем, что в ней находится чудесного и замечательного. Со всем, что представляет интерес для такого молодого человека, как ты?

– А что для меня представляет интерес?

– А ты не знаешь?

– Нет, не знаю.

– Ах, как же ты чист и наивен! – Воскликнул со смехом незнакомец, похлопывая Виктора по плечу. – Ну ничего, очень скоро мы развеем эту чистоту и невинность! Ты думаешь, что только сражения ворон и чаек в небе могут представлять интерес для такого молодого человека, как ты? Нет, дорогой мой, очень скоро совсем другие, гораздо более изощренные вещи, гораздо белее обнаженные и прекрасные, войдут в твою юную жизнь!

– Я не ваш дорогой, – ответил, сбрасывая со своего плеча сухую и горячую руку незнакомца, Виктор. – И вообще, отойди от меня, сатана, ибо в твоих подарках я не нуждаюсь!

Он не знал, откуда пришли к нему эти слова, и в каких книгах он их вычитал, но твердо был уверен, что они единственно правильные в данной ситуации. И это было действительно так, ибо странный незнакомец, сидевший с ним рядом и тоже опустивший ноги в глубокую пропасть, внезапно исчез, и Виктор оказался совсем один, на краю огромного мира, который, как он чувствовал это теперь, сулил ему новые открытия и новые неожиданности.

Слова незнакомца, сказанные Виктору К. высоко в горах, во время его одиноких скитаний, оказались правдой, и очень скоро он столкнулся с проблемой, решить которую, казалось бы, было нельзя. Он в компании сверстников заглянул как-то через решетку в заборе, отделяющую улицу от стадиона, где как раз в этом месте была женская душевая. Сотни молодых обнаженных женщин одновременно мылись рядом с ним, на расстоянии всего каких-нибудь метра или двух, и он глядел на их прекрасные голые тела, погибая от ужаса, странных смутных желаний и собственной беззащитности, и понимая, что вот это и есть оно – осуществление его тайных желаний, самый кончик, самая первая, робкая часть его тайных горячечных снов, обещанное ему высоко в горах разгадавшим его тайну незнакомцем. А рядом с его ухом уже шептал ласковый и соблазнительный голос этого навязчивого незнакомца:

– Вот оно, Витя, прекрасное и тайное, что мучило тебя последнее время, все то, чего желал ты, не в силах признаться самому себе! Бери все это, не бойся, бери все вместе или по отдельности, бери не стесняясь и сколько хочешь, ибо все это отныне твое, и стоит тебе лишь пошевелить пальцем, пошевелить мизинцем, как любое твое самое безумное желание осуществится! Понимаешь ты, – любое, какое бы страшное оно ни было!

Виктор К., задохнувшийся от ужаса и стыда, ибо решетка, отделяющая от него просторную, наполненную моющимися женщинами душевую, была с огромными отверстиями, и женщины, смеясь, глядели прямо ему в глаза, и даже со смехом плескались в него водой, – Виктор К., полуживой от стыда и от страха, внезапно успокоился и сказал незнакомцу:

– Отойди от меня, сатана, не на того напал, я справлюсь сам с этой страшной проблемой!

Он не знал, откуда к нему опять пришли эти убедительные слова, как не знал еще до конца, кто именно нашептывает ему на ухо, но знал точно, что противоборство его с этим назойливым собеседником будет продолжаться всю его жизнь. Таково начало главного труда Айзека Обломоффа, его знаменитого «Евангелия», пересказ которого мы на время прервем, ибо иные дела отвлекают нас от столь любезного нашему сердцу занятия.

Причастие (Оск.)

Страшный. Стоит в переходе метро и смотрит, словно читает насквозь твою душу. Взгляд мрачный, насупленный, на голове клобук, из-под которого выбиваются нечесаные патлы волос, и ряса до пола. На груди огромный темный крест и ящик для пожертвований, тоже с крестом.

– Подайте во имя Христа на строительство храма! – это он кричит низким и глухим басом, заглушающим шум прибывающих электричек, не то святой, не то бесноватый, сосланный за грехи свои в подземелье метро собирать необходимую дань. Поп-расстрига, не то за пьянство, не то за гордыню свою стоящий, как нелепый доисторический истукан среди спешащего людского моря. Подхожу и сую в щель деньги, опускаю глаза под насупленным и страшным взглядом расстриги.

– Причащайся, Айзек, – говорят он неожиданно мне, – причащайся почаще. Лишь святое причастие спасет тебя от неминуемой кары!

– Я не Айзек, – говорю я ему, – я Виктор.

– Ты Айзек, – упрямо отвечает он страшным и гулким басом, заглушающим все звуки в метро. – Теперь ты Айзек, и не должен гнушаться своего настоящего имени.

Я не смею поднять глаза на человека в черной рясе и с деревянным ящиком на груди для собирания дани с ничтожных людишек, вроде меня. Дрожь пробегает у меня по всему телу, как только вспомню я этот суровый насупленный взгляд и громовой голос, заглушающий все звуки в метро. «Я Айзек, – шепчу я сам себе, – я Айзек, теперь я Айзек! Я Айзек, и так отныне будет всегда!»

Евангелие от Обломоффа (Изыск.)

Пересказывать такую сложную вещь, как «Евангелие от Обломоффа» – зряшное дело. Тем не менее мы постараемся осветить хотя бы некоторые моменты из этой книги, наиболее, на наш взгляд, важные. Обломофф описывает жизнь Виктора К., своего альтер-эго, мальчика из маленького крымского городка, который уже с юности знал о своем высоком предназначении. Собственно говоря, знание это не было абсолютным, оно было скорее интуитивным, и если временами и случались моменты высокого озарения, когда Виктор осознавал, что он Сын Божий, и послан на землю вовсе не случайно, чтобы возвестить людям высокие истины, то в других, подавляющих случаях, он мучился сомнениями, понимая, до какой же степени остается он обычным земным человеком. И это не случайно, ибо он был одновременно и человеком, и Богом, он был Богочеловеком, имел двоякую, и земную, и небесную природу, и поведение его могло быть только таким, и никаким другим. Встречи его с дьяволом, – а Виктор К. рано понял, что это именно дьявол, посланный на землю, чтобы искушать, и в итоге погубить его, – происходили регулярно. В одних случаях ему удавалось проявить выдержку и мужество и противиться ласковому дьявольскому наваждению, а в других он уступал ему, и, получив на время необыкновенные блага, падал потом так низко, что несколько лет после этого с трудом выкарабкивался из этой глубокой ямы. Сквозь него, сквозь его тело и душу, словно бы проходил невидимый нерв мира, в его душе добро боролось со злом, дьявол боролся с Богом, сшибались в яростной схватке целые миры, рождались и гибли галактики, и нести это бремя обычному человеку было необыкновенно тяжко. Он бы и не смог вынести этого бремени, если бы ему не помогали и с ним не беседовали, заботливо поддерживая и опекая, высшие силы, являющиеся ему в образах разных людей, но всегда отчетливо давая понять, кем они посланы. Временами это были настоящие белые ангелы, имеющие облик обычных, разве что необыкновенно утонченных, немного больше обычного роста, людей, а в наиболее критические моменты, напоминая о том, кто он на самом деле есть, в ушах его, неслышимый для других, звучал голос Бога. Эти прямые общения с Творцом были для Виктора особенно страшны и даже невыносимы, и Тот, понимая это, старался не особо злоупотреблять ими, понимая, что не пришло еще время напрямую беседовать с Виктором о самых важных и страшных вещах этого и иного мира. Поэтому К. пользовался необходимой ему поддержкой и советами обычных ангелов, имеющих вид то крылатых существ, а в большинстве случаев обычных земных людей, всегда дающих понять, кто же они на самом деле. Впрочем, дьявол тоже не дремал, и очень часто Виктор был вынужден сам решать, чью сторону выбрать и как ему в данный момент поступать. Самое же поразительное заключалось в том, что общение непосредственно с искусителем было вовсе не страшным, дьявол не был хрестоматийным чертом с рогами на голове, клыками, горящими, как красные угли, глазами, шерстью, длинными когтями и не менее длинным хвостом существом, – вовсе нет! В большинстве случаев он имел облик обычного интеллигентного человека, иногда очень привлекательного и милого, которого надо было победить в интеллектуальном споре. Дьявол был именно искусителем, а вовсе не чертом из сказок, он вовсе не пугал, как герои экранных ужастиков, а именно обольщал сладкими и высокими рассуждениями, вкус к которым Виктор почувствовал еще в детстве. Вообще интеллектуальная беседа всегда стояла для Виктора на первом месте, и дьявол умело пользовался этим, оставляя на второе обольстительных и желанных женщин, а на третье – презренные деньги, презренное злато, все эти сундуки, наполненные червонцами и каменьями, заранее зная, что Виктор К. питает к ним врожденное отвращение. Что же касается карьеры, красивых вещей, одежды, автомобилей, яхт, дворцов, дорогих безделушек и прочего, то с этой стороны воздействовать на К. было абсолютно невозможно: ко всему этому он был абсолютно равнодушие, и все эти, ценные для других, вещи были ему абсолютно чужды. Разве что книги, сначала чужие, а потом и свои собственные, появившиеся к тому времени, когда К. стал писателем. Поэтому искуситель должен был действовать в трех направлениях, пытаясь погубить душу К.: представляясь то в облике занимательного собеседника, то в виде соблазнительной женщины, или даже последней шлюхи, или в виде книги, тонкий интеллектуальный яд которой был поначалу не совсем ясен для читающего ее человека. Впрочем, распознавать интеллектуальный яд, таящийся в книгах, Виктор К. научился очень рано, и дьяволу приходилось теперь рассчитывать только на утонченную беседу, а позднее в основном на женщин, которые и губили К. по жизни наиболее успешно. Можно даже сказать, что со сторону женщин искуситель имел, губя Виктора, наибольший успех, и умело этим пользовался, предоставляя к его услугам то огромные душевые на стадионе в Аркадии, наполненные сотнями моющихся спортсменок, которые протягивали к двенадцатилетнему Виктору свои полные, худые, натруженные, белые, а также покрытые загаром руки, демонстрировали ему свои зады, груди и прочее, отчего оглушенный этим бесстыдством мальчик чуть не умер от страха и от стыда; то подсылал он к нему в детстве развратных юношей, которые пытались научить его развратным вещам, то развратных нянечек в санатории, которые своими вожделенными взглядами и телодвижениями демонстрировали непомерную похоть, то соблазнял его обиженными купальщицами на пляжах, то откровенными шлюхами, которых было всегда много в Аркадии, как, впрочем, и во всех других городах, в которых Виктор время от времени жил, или по которым проходил, скитаясь по миру и убегая от своей неустроенной судьбы. Впрочем, и со шлюхами К. научился со временем достаточно успешно справляться. Неважно было, шлюха женщина или нет, неважно даже, стала ли эта шлюха твоей законной женой, и ты вместе с ней вынужден теперь тащиться по жизни – все это было совершенно не важно, ибо достаточно было шлюху опоэтизировать в своих мечтах, достаточно было смотреть на нее, как на Прекрасную Даму, и сразу же шлюха, какой бы последней и мерзкой она ни была, превращалась в принцессу, в Идеальную Женщину, и дьявол был бессилен через нее чем-либо навредить К.

Впрочем, мы несколько отвлеклись, несколько забежали вперед, пересказывая роман «Евангелие от Обломоффа», а ведь пока что Виктору К., его герою, всего лишь двенадцать лет, и он уже отчетливо понимает, кто же он на самом деле, и какую роль должен по замыслу Творца сыграть. Мы уже видели его однажды на краю бездонной пропасти, беседующим с искусителем, предлагавшим ему все блага Аркадьевной долины. Теперь мы опять видим его в горах, на вершине огромного плоскогорья, беседующим с бредущим рядом с ним спутником, имеющим вид утонченного человека с огромными белыми крыльями за спиной.

– У нас в школе говорят, что ангелов не существует, – сказал своему спутнику К.

– Ты же видишь, что это не так, – со смехом ответил тот.

– А еще у нас говорят, что Бога тоже нет, а есть одни лишь атомы и молекулы, из которых все в мире и создано.

– Если бы Бога не было, то не было бы и меня, его посланца, – опять, но уже серьезно, ответил ему ангел. – Ты учишься в атеистической школе и живешь в атеистическом мире, в котором все извращено и всем правит дьявол, хотя никто вслух об этом, конечно же, не говорит.

– В нашем мире не верят ни в Бога, ни в дьявола.

– На самом деле это не так. Нет чисто атеистических сообществ, любой атеизм – это оборотная сторона веры, и не более того. Другое дело, кому поклоняются в этих сообществах, ведь когда люди отвергают Бога, они неизбежно приходят к дьяволу. В твоем мире незримо поклоняются погубителю всего живого на земле, тому, кто некогда в райском саду соблазнил и погубил праматерь нашу Еву.

– Я не читал ни про райский сад, ни про нашу праматерь Еву, ибо вокруг меня нет нужных книг, но, как странно, всю эту историю я знаю без книг и в мельчайших подробностях.

– Ты знаешь не только эту историю, но и множество подобных историй, это знание вложено в тебя еще до рождения, и ты должен умело пользоваться им, чтобы не оказаться в сетях того, кто всегда, крадучись, идет по твоему следу!

– Он и сейчас идет по моему следу?

– Конечно, – ответил ему ангел, – смотри, вот он спрятался за ближайшим камнем!

Виктор оглянулся в ту сторону, в которую показывал ему своей красивой рукой ангел, и увидел маленького скорчившегося человечка с рюкзаком за спиной, похожего на туриста, который виновато и смущенно глядел на него, вжимаясь в гранит огромного камня, покрытого лишайником и мхом.

– Какой он гадкий, – сказал ангелу Виктор.

– Это оттого, что его застали врасплох, – сказал ангел. – Но не волнуйся, он будет в жизни представать перед тобой в разных обличьях, и ты всегда должен уметь распознать его, потому что от этого зависит твоя судьба и судьба самого мира.

– А ты будешь помогать мне? – спросил Виктор у ангела.

– Я всего лишь ангел, – ответил тот, – служитель твой и Того, кто послал меня; нас тьмы, тьмы, и тьмы, нас легионы, мы ежедневно сражаемся в небесах с такими же черными полчищами, стоящими за спиной этого жалкого туриста с рюкзаком за плечами, – он бросил презрительный взгляд в сторону ставшего еще более жалким человечка у огромного камня. – Эти сражения дважды в день, утром и вечером, ты можешь видеть на небе, и уверяю тебя, они не менее кровопролитны, чем те сражения, что происходят на земле, и во время их льется не меньше самой настоящей, кипящей от ярости, крови!

– А из-за чего происходят эти сражения? – спросил у ангела Виктор.

– Они происходят из-за твоей души, мальчик, – ответил ему ангел.

Виктор ненадолго задумался, ища в голове следующий вопрос, но когда он, казалось бы, нашел его, ангела рядом с ним уже не было. Исчез куда-то и жалкий турист с рюкзаком, неотступно преследующий его. Пришлось Виктору добираться домой одному. Родители, как всегда, занятые собственными проблемами, даже не спросили, где же он был.

Кратер (Оск.)

Он лежит на дне, огромный, обросший ракушками, с горкой песка на краю, и все с той же греческой черно-лаковой росписью, которой покрыли его две с половиной тысячи лет назад. Рядом на песке лежат совершенно целые амфоры, когда-то наполненные зерном и маслом, а может быть, и вином, размешивать которое и надо было в таких черно-лаковых кратерах. Этот особенно огромный, я не видел таких даже в музеях, он предназначен для большого числа гостей на греческих веселых пирах. Или на собраниях, в которых обсуждались особо важные проблемы, вроде войны или мира, а может быть и колонизации далеких земель. Такие собрания греки называли симпозиумами, а участников их – симпозиантами. Приветствую вас, господа симпозианты, спустя две с половиной тысячи лет на глубине почти сорока метров! Впрочем, по тому опьянению, которое я испытываю, здесь даже не сорок метров, а гораздо больше. Лежащие рядом неподвижные пятиметровые скаты-хвостоколы, казалось, охраняют это подводное кладбище амфор. Они молчаливы и полны собственного достоинства, ибо знают, что, хлебнув из этого кратера хмельного напитка далекой Эллады, я уже не смогу подняться наверх. О мои молчаливые друзья с глубоко вонзившимися в грунт огромными хвостовыми шипами, кратеры на то и существовали, чтобы в них разбавляли вино, которого должно было хватить до утра. Я пью этот хмельной слабый напиток, который вовсе не валит меня с ног, и не заставляет ложиться рядом с вами на желтое песчаное дно, и поднимаюсь неторопливо наверх, – так же неторопливо и плавно, как лежите на желтом и неподвижном причале вы, подлинные хозяева этих подводных угодий и гротов. Я знаю местные правила, и оставляю черно-лаковый кратер вам, которые даже не представляют, как с ним обращаться, – оставляю потому, что это единственное условие, дающее мне право подняться наверх. Кстати, наверху я вовсе не разбавляю вино водой, и древние кратеры, соответственно, мне совсем не нужны. Я не древний грек, и древние греки – это не я. Мы другие, и в этом заключена вся прелесть интриги. Воздушные пузырьки из моего акваланга похожи на круглые, блестящие даже на дне, жемчужины.

Евангелие (Изыск.)

Виктор К., как уже говорилось, рано понял свое предназначение. Не имея под рукой никакой религиозной литературы, ибо жил он в абсолютно нерелигиозном мире, он, тем не менее, хорошо знал Святое Писание, и мог цитировать наизусть любое место из него, сам удивляясь и одновременно страшась этой своей осведомленности. Осведомленность шла из таких неведомых и страшных глубин, что, заглядывая в них, он испытывал невыносимый ужас, и пот покрывал его бледное детское лицо, а родные, не понимая, что же с ним происходит, думали, что он серьезно болен. В этих страшных и неведомых глубинах, там, в самом конце, стояли на абсолютно голом холме три черных креста, и на одном из них, прибитый гвоздями к грубо оструганному дереву, висел он, Виктор К., жертвую своей жизнью за все погрязшее в собственных ловушках и страстях человечество. Он должен был в конце своей жизни взойти на этот черный крест, должен был повторить подвиг и мученическую смерть Иисуса Христа, и это знание своего собственного конца окрашивало в трагические тона его собственную жизнь. Ребенком он гнал от себя это сверхзнание, старался не думать о нем, и даже порой надолго забывал об этих страшных картинах, становясь опять обычным мальчиком в кругу своих сверстников, разве что более задумчивым и склонным к уединению, чем они. Будучи сыном патологоанатома, человека грубого, невежественного и необузданного, склонного к тайным и явным извращениям, и партийной работницы, мечтающей о счастье всего человечества, он, безусловно, не мог найти с ними общий язык. Точно так же не было у него взаимопонимания с учителями, видящими в нем то непомерно дерзкого и гордого ученика, то абсолютного бунтаря. Как же так, зададим мы себе вопрос, как же Сын Божий, призванный в этот мир для продолжения миссии Иисуса Христа, для спасания погрязшего в собственных противоречиях человечества, – как же он может быть посредственным учеником, почему он не блистает на уроках, как звезда первой величины, и не получает самых высших отметок? На этот вопрос ответ дает сам Обломофф, приводя цитату из Святого Писания: нет пророка в своем отечестве! Да, друзья мои, нет пророка в своем отечестве, и будь ты хоть семи пядей во лбу, но, живя в маленьком, гнусном и провинциальном городишке у моря, ты никогда не станешь здесь светочем, способным удивить и осчастливить кого-нибудь! Это хорошо понял юный Виктор К., и это же поймет он позже, когда, приезжая уже взрослым, полностью сложившимся человеком, более того – Богочеловеком, – он будет вынужден вновь и вновь бежать отсюда, из этого маленького, смрадного и удушливого мирка, из этого болота на берегу Черного моря, всерьез опасаясь за свою собственную жизнь. Впрочем, все это будет лишь потом, по прошествии лет, а пока мы видим шестнадцатилетнего бледного юношу с непомерно высоким лбом, сидящего у окна троллейбуса, увозящего его из Аркадии в Ялту, на концерт джазовой музыки, который в известном смысле явился поворотным пунктом в его юной судьбе. Джаз привлекал Виктора своей внутренней свободой, возможностью импровизации, возможностью изменения уже устоявшихся концепций, уже устоявшихся взглядов, уходом в совершенно новый, блистающий и неведомый мир, смеющийся над пошлостью и обыденностью повседневности. Концерт давали заезжие американские джазисты, неведомо какими путями оказавшиеся в глухой крымской провинций, и это придавало дополнительную глубину и интригу всему нынешнему предприятию. Отношения с родителями и учителями к этому времени у Виктора испортились до такой степени, что он решил после концерта или покончить с собой или сесть в Ялте на первый попавшийся пароход и уплыть куда угодно из этого маленького удушливого мирка, жить в котором он больше не мог. Он опять был обыкновенным земным подростком, со всеми проблемами и противоречиями, присущими своему возрасту, и на какое-то время забыл о своей божественной сущности. Джазовый концерт в театре на берегу моря, в окружении баснословной субтропической природы, красивая и свободная публика, которая окружала Виктора во время антрактов, взрыв чувств и эмоций, переполнивший душу подростка, – все это привело под утро Виктора в горы, откуда он смотрел сверху вниз на Ялту, и понимал, что дальше пути у него в этой жизни нет. И как это было уже не один раз, неожиданно рядом с ним оказался белый ангел – тот самый, что беседовал с ним как-то на вершине каменистого плато, и заговорил обычным человеческим голосом:

– Доброе утро, Виктор, ты, как я вижу, очень возбужден и чем-то расстроен?

– А, это ты, – саркастически ответил ему Виктор, – ну что ж, самое время взглянуть, как я сейчас брошусь с этой высокой скалы!

– Зачем ты хочешь сделать это? – Спросил у него ангел.

– Я устал жить, – ответил ему Виктор.

– Не может быть, не верю, – с грустной улыбкой сказал ангел, – такой молодой человек не может устать от жизни! У такого молодого человека открыты впереди все дороги, тем более, дорога в вечность, о которой ты временно забыл, но на которую тебе, хочешь ты этого или нет, придется вернуться!

– Разве у меня нет свободы воли? – Спросил у ангела Виктор. – Разве я не могу сейчас спрыгнуть с этой высокой скалы и прервать свои земные страдания, тем более свои будущие страдания, которые в итоге приведут меня на крест, в общество двух отпетых преступников?

– Конечно, у тебя есть свобода воли, – ответил ему ангел, – и ты можешь сейчас спрыгнуть вниз, прервав свою юную жизнь, но тогда ты не будешь Сыном Божьим, и предашь своего Отца, который послал тебя в этот грешный и падший мир.

– У меня есть отец, – сказал ему Виктор.

– Ты имеешь в виду необузданного и порочного патологоанатома, склонного к суициду, инцесту, содомии, и больному, как все врачи этой страны, любовью ко всему насквозь заразному и пораженному неисчислимыми болезнями человечеству? Не воспринимай его слишком трагично, относись к нему скорее иронично, ибо он отец тебе только номинальный, чисто внешне, а настоящий твой Отец находится на небесах и пристально следит за твоей земной жизнью.

– А моя мать?

– Она тоже находится на небесах, это метафизика, которую ты сейчас понять не сможешь, но которую потом тебе объяснят в малейших подробностях.

– Ты хочешь сказать, что моя мать – это дева Мария?

– Да, ты правильно понял мою мысль.

– Но как же так, ведь она мать Иисуса Христа!

– Ты и есть Иисус Христос, ты его бесконечное воплощение, бесконечный приход в этот мир, ты его взгляд, милостивый и любящий, брошенный с небес на погибающее в противоречиях человечество, и обернувшийся юным подростком из маленького крымского городка, в наивности своей решившим покончить жизнь самоубийством!

– Я уже не хочу кончать жизнь самоубийством, ты, как всегда, отговорил меня, но объясни, прошу тебя, как могло статься, что моя настоящая мать – это дева Мария?

– Я же говорю тебе, что это метафизика, это отражение необыкновенно сложного устройства мира, и умом тебе это сейчас не понять. Лучше всего веруй в это.

– А моя земная мать?

– Та, которая не понимает тебя, и тоже больна любовью ко всему томящемуся в цепях человечеству? Относись к ней так же спокойно и, если возможно, иронично, как и к своему земному отцу, и помни о своих небесных родителях!

– И все?

– И все!

– Так просто?

– Так просто.

– А мои учителя?

– Земные или небесные?

– Земные?

– Ну что же, они обычные косные люди, начетчики и реакционеры, ты еще не раз встретишься с такими в этой стране победившего счастья!

– Тебя послушать, ангел, так учителя и врачи – самые косные люди на земле!

– Это действительно так, ведь почти невозможно с первого раза найти необходимого тебе доктора и просвещенного учителя, могущего объяснить тебе все тайны земли; из-за ошибки врача человек теряет здоровье, а бывает, что и свою жизнь, а из-за ошибки учителя вполне возможно, что и свою бессмертную душу. Поэтому всю жизнь надо искать идеального лекаря и идеального педагога, заранее зная, что идеал этот в принципе недостижим.

– Недостижим на земле?

– Да, недостижим на земле. И если кто-то вокруг тебя будет говорить о достижимом на земле идеале, знай, что это очередная попытка построить Царствие Божие на земле, которых в истории человечества было не счесть, и что это сладкозвучная ложь погубителя всего человечества!

– Ты имеешь в виду дьявола?

– Да, это одно из его имен.

– А кто он на самом деле?

– Некогда он был таким же ангелом, как и я, только более могущественным, наиболее приближенным к Тому, кто создал все, что нас окружает. Но потом, за гордыню свою и за предательство он был низвергнут вниз, в самые мрачные бездны, и до сих пор не оставил свои попытки помешать планам Творца.

– Помешать планам Творца? То есть построить Царство Божие на земле?

– Да, для него это главная задача. Именно этой химерой и смущает он человеческие умы вот уже семь тысяч лет.

– И будет смущать их до скончания дней?

– И будет смущать их до скончания дней!

– Спасибо, ангел, ты все мне рассказал, но, знаешь, я знал обо всем этом и без твоего рассказа.

– Разумеется, ты знал об этом, ведь ты – Сын Божий!

– Зачем же я тогда хотел броситься вниз с этой скалы?

– Это хотел не ты, а твоя вторая, земная сущность. Контролируй ее, и тебе легче будет нести тот крест, который возложил на тебя твой Отец.

– Мой крест?

– Да, твой крест!

– Он очень тяжел?

– Он чрезвычайно тяжел!

– И закончится там, на Лысой Горе, в обществе двух отпетых преступников?

– И закончится там, на Лысой Горе, в обществе двух отпетых преступников, один из которых, впрочем, уверует в тебя еще на кресте.

– И это тоже метафизика?

– И это тоже метафизика, которая сильнее любой земной физики!

– Спасибо, ангел, ты настоящий друг! Можно, я спущусь с этой горы, потому что уже светает, и мне надо успеть в школу, чтобы не объяснять никому, где я был?

– Спускайся, я не могу тебе помешать, ведь я простой ангел, слуга людей и Того, кто всех нас когда-то создал!

– Отчего ты такой грустный, ангел?

– Я грущу оттого, что знаю все наперед.

– Не грусти, друг мой, жизнь так хороша, что не стоит смотреть на ее черные стороны!