Вечный Жид

– Но как же так, – спросил у ангела К., – как же я, будучи Сыном Божьим, так низко пал, что предавался сначала нелепым вычислениям, бросал женщин, детей и друзей, а потом вообще пытался разжечь пожар мировой революции? Как может Сын Божий так поступать, ведь это не путь, к примеру, Иисуса Христа, который тоже был Сыном Божьим?

– Да, это не путь Иисуса Христа, – ответил ему ангел, – ибо у Него был свой путь, а у тебя – свой. Вы шли к одной и той же цели разными путями, которых вообще очень много, и не в нашей компетенции разбираться, какой путь лучше и какой путь легче. Это все метафизика, и очень большая тайна, которая будет разгадана лишь там, за гранью и за тенью креста, на котором вы оба в итоге повисните.

– Как, и я тоже буду висеть на кресте?

– Конечно, раз ты Сын Божий, то ты тоже должен в итоге висеть на кресте. От этого никуда не уйти, и ты должен заранее приготовить себя к крестным мукам, которые, впрочем, не будут слишком долгими и мучительными.

– А когда это будет, когда я взойду на свой крест, окончив свой путь на этой земле?

– Тебе заранее скажут, когда твое время придет, – с грустью ответил ему ангел, – я сам тебе возвещу об этом. А пока закончи свой земной крестный путь, и соверши хотя бы под конец жизни что-то хорошее. Оставь по себе память в этом городе, сооруди здесь что-то полезное, построй школу, или, к примеру, водокачку, поскольку в этой местности, насколько я могу судить, не очень много свежей воды. Соверши, одним словом, богоугодное дело, чтобы Отец твой небесный окончательно простил тебя и принял в свои объятия.

– Совершить в этом городе что-то хорошее? – Переспросил у ангела К. – Построить здесь школу или водокачку для подачи воды? Но это очень плохой город, и люди здесь очень плохие и злые! Это, можно сказать, центр мирового зла, и я не очень ошибусь, если предположу, что где-то внизу, под городом, в тайных и мрачных пещерах, давным-давно поселился сам дьявол!

– Дьявол поселился в душах многих людей, – возразил Виктору ангел, – но твое замечание насчет этого города тоже не лишено здравого смысла. Люди здесь действительно злы и жестоки, но это лишний раз доказывает необходимость создать здесь что-то хорошее, и на века оставить по себе добрую память.

– А ты считаешь, что моя водокачка простоит здесь века?

– Водокачка или дамба в заливе, а может быть, школа для особо одаренных детей, – это решать только тебе, поскольку ты Сын Божий, и в твоей власти совершить любой поступок на этой земле. Можешь также не думать о тех средствах, которые придется потратить на сооружение водокачки или дамбы в заливе – они у тебя, разумеется, будут. Это, то есть средства, презренное и никчемное золото, вообще не должно волновать тебя, поскольку его, как всегда, полно под ногами, словно грязи, или песка на берегу этого моря. Прощай, мы увидимся с тобой еще один раз, – тогда, когда придет твое время, и ты навсегда покинешь этот мир, чтобы навечно воссоединиться с пославшим тебя Отцом!

– Взойдя на свой крест?

– Да, взойдя на свой крест!

– Хорошо, ангел, – ответил ему К. – Я буду ждать твоего возвращения!

Ангел, ответивший Виктору на его вопросы и поставивший точки во всех его раздумьях, исчез, и К. после некоторых колебаний стал строить в Аркадии водокачку, ибо воды здесь действительно не хватало. Деньги на ее сооружение сразу же нашлись, причем их было так много, что Виктор даже основал в городе специальный Фонд для особо одаренных детей, на которых смотрел с особенной грустью, ибо его собственный ребенок, воспитывавшийся в деревне, давно умер, а других детей он не прижил. Умерла в психиатрической лечебнице и Марта, дожив всего до тридцати четырех лет, и Виктор остался совершенно один, чувствуя, что и его срок тоже скоро придет. Он торопился построить свою водокачку, хоть и сталкивался с повсеместными трудностями и злобой, и даже откровенным саботажем, так что его водокачку неоднократно поджигали, а один раз даже пытались взорвать. «Директор водокачки идет, директор водокачки идет!» – кричали ему на улице дети, думая, что они его обижают. Глупые, они даже не подозревали, насколько ему это было приятно! Наконец, когда водокачка была построена, и город получил возможность в избытке пользоваться свежей водой, которая по специальным трубам доставлялась из чистых горных родников, Виктор К. почувствовал, что его время пришло. Он сделал на этой земле все, что мог, он был одновременно и грешным человеком, и Сыном Божьим, он прошел предназначенный ему крестный путь, и был готов к тому, чтобы отчитаться за этот путь перед своим Отцом. Как-то утром, сидя на веранде своего одноэтажного дома в обществе красивой лохматой собаки – единственного друга, который остался у него на земле, – сидя на веранде своего дома, и любуясь на необыкновенно красивый рассвет, а также на стоящую вдали водокачку, он увидел рядом с собой белого ангела. Ангел был необыкновенно красив, перья его блестели в лучах заката, словно вылепленные из драгоценного алебастра, и взгляд его больших глаз был устремлен на К.

– Пора, – сказал ему, не переставая улыбаться, ангел. – Твой Небесный Отец ждет тебя.

– Можно, я выпью напоследок стакан собственного вина, которое всегда пью в особо торжественных случаях? – спросил у ангела К.

– Конечно, – ответил ему ангел, – пей свое вино, только делай это быстрее, потому что крест, на котором ты скоро повиснешь, уже вколочен в землю, и палачи ждут тебя с нетерпением, сжимая в руках молотки и тяжелые железные гвозди!

– Тогда я не буду затягивать свой уход, – сказал ангелу Виктор, и, налив из кувшина в стакан терпкое выдержанное вино, выпил его небольшими глотками, в последний раз с любовью взглянув на пылающий в небесах рассвет и потрепав рукой что-то почувствовавшую и начавшую скулить собаку.

– У меня только одна просьба, – допив вино, и поставив стакан на стол, сказал ангела К. – Можно, собака умрет вместе со мной? Она не сможет жить одна, и будет мучиться, отказываясь от еды и питья.

– Можно, – сказал, не переставая улыбаться, ангел. Он стал уже таким ослепительным и белым, как снег горних небес, что на него было страшно смотреть. – Да свершится все, что должно было свершиться, и да придут к концу все нити этой истории, которая закончилась так славно, как никакая другая история в мире!

Он коснулся своей рукой плеча К., а потом дотронулся до его внезапно задрожавшей собаки, и оба они упали бездыханными на пол веранды небольшого одноэтажного дома. После этого ангел взмыл вверх, и, сделав прощальный круг над непрерывно работающей водокачкой, исчез в зените и алой крови продолжающего пламенеть и набирать силу рассвета. А местные жители, нашедшие через некоторое время мертвого Виктора К., а также его околевшую собаку, долго недоумевали, как же такое могло случиться? Они похоронили обоих – и директора водокачки, и его собаку – в одной могиле, хоть это и было против церковных правил, но для благодетеля города, решившего вопрос со снабжением свежей водой, настоятель местной церкви после некоторых колебаний сделал исключение. Он не говорил никому о том, что об этом исключении его лично просил явившийся ему посреди храма белый ангел, которому батюшка, разумеется, не смог отказать. Проповеди его после этого в церкви были особенно проникновенны и полны сострадания к ближнему, и на них стекалось множество народа, и даже приезжали паломники из других отдаленных мест. А водокачка, построенная Виктором К., простояла в городе несколько веков и в итоге оказалась здесь самым старым зданием, поскольку все остальные старинные постройки разрушились, и осталась стоять только она. Так закончился скандальный роман Обломоффа.

Опять (Оск.)

Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек! Я Айзек!

История Исидора Калиноффа (Изыск.)

Последним, закатным романом Айзека Обломоффа, стал, как это ни странно, вовсе не роман «Евангелие…», а совсем другая, и крайне странная вещь: «Исидор Калинофф, человек и гражданин вселенной». Роман этот к настоящему времени известен лишь в рукописи, он нигде не был издан, и мы, пользуясь случаем, попытаемся кратко пересказать его содержание. Родился Исидор Калинофф, как и сам Обломофф, в крымской Аркадии, причем Айзек его хорошо знал, и, более того, они были соседями, и даже друзьями. В детстве мальчики много времени проводили вмести, и Айзек мог вблизи наблюдать быт и нравы семьи Калиноффых. Отец Исидора был зубным техником, причем горбатым, скрюченным на бок, и очень маленького роста, с нелепо торчащими в стороны худыми ручками и ножками. Исидор очень стеснялся своего отца, которого, несмотря на его уродство, в городе необыкновенно уважали, ибо зубной техник он был отменный, и все городское начальство ходило с искусственными зубами, выточенными хилыми и слабыми пальцами Калиноффа-страшего. Собственно говоря, Калиноффым он стал гораздо позже, с подачи своего сына, когда тот, повзрослев и решив, по примеру Айзека, стать писателем, взял себе псевдоним Калинофф. До этого же и сам Исидор, и его отец были просто Калиновы, и ничего не имели против этой простой и незатейливой русской фамилии. Мать Исидора, кстати, в отличие от его отца, была первейшей красавицей в городе, и вкратце история ее знакомства с уродливым зубным техником следующая. Мать Исидора до того, как приехала в Аркадию, всю жизнь жила в Москве, где вышла замуж за не то бандита, не то просто очень ревнивого человека, который не просто следил за ней, но и неоднократно избивал, так что она в конце концов сбежала от него, и, сев в первый попавшийся поезд, очутилась в итоге в Крыму. Пока не кончились деньги, она какое-то время снимала в Аркадии комнату, а потом подрабатывала на танцплощадках в качестве певицы, поскольку имела довольно приятный голос. Сочетание двух этих факторов: потрясающей внешности и приятного голоса, – создавали для нее множество проблем, ибо приходилось постоянно отбиваться от разного рода ухажеров, отклоняя одно за одним их весьма прозрачные предложение. Справлялась она с этим довольно успешно, но когда закончилось лето и встал вопрос, что же делать дальше (в Москву возвращаться ей не хотелось), будущая мать Исидора очутилась в весьма невыгодном положении. Деньги у нее кончились, и с квартиры, где она жила все лето, пришлось съехать, так что две или три ночи несчастной красавице пришлось провести на вокзале. Тут-то ее и встретил проходивший мимо работы Калинов-старший, зашедший на вокзал пропустить рюмку мадеры. Мгновенно оценив ситуацию, он, тем не менее, как человек, умудренный опытом, повел себя довольно тонко, и поначалу просто предложил озябшей и голодной женщине, без всяких, разумеется, условий, пожить в дворовой пристройке своего огромного особняка, купленного на честно заработанные деньги зубного техника. После некоторого колебания беглая красавица согласилась с этим предложением, заявив, что она будет отрабатывать жилье уборкой особняка Калинова-старшего, который, сразу надо сказать, находился в весьма запущенном состоянии. Некоторое время она и занималась этим довольно прилежно, ходила на рынок, закупала продукты, готовила, и даже обстирывала зубного техника, который терпеливо приучал ее к себе, боясь спугнуть каким-либо неосторожным словом или намеком. Дальнейшие события не так уж трудно предугадать: между Калиновым-старшим и беглой москвичкой было заключено нечто вроде джентльменского соглашения, согласно которому они вступали в законный брак, но были вольны расторгнуть его в любой момент. Союз этот был чрезвычайно выгоден им обоим: горбатый зубной техник получал свалившуюся буквально с неба красавицу-жену, сама же красавица обретала финансовую независимость и защиту от ревнивого московского супруга, который после нескольких тщетных попыток вернуть ее согласился в конце концов на развод. Довольны вроде бы были все, и прежде всего сам зубной техник, который теперь после работы шел не на вокзал пропустить рюмку-другую мадеры, а в местный Дом Культуры, где его молодая супруга работала руководителем певческого кружка. Надо было смотреть, как важно, подняв кверху огромную голову, и размахивая по сторонам своими тоненькими ручками, идет Калинов-старший встречать после работы жену, терпеливо ожидая ее у дверей Дома Культуры, а потом неторопливо шествуя с ней домой по всему городу. Беглая московская красавица терпеливо сносила все это в течение нескольких лет, вызывая в горожанах целую волну предположений и слухов относительно того, чем же Калинов ее прельстил. Одни говорили об огромных подпольных богатствах зубного техника, ставящего начальству, и вообще всем желающим золотые мосты и коронки, и нагревшего на этом немалые деньги. Другие справедливо указывали на его особняк, занимающий огромную площадь, с многочисленными огородами, теплицами, пристройками и загончиками для отдыхающих, которых Калиновы, как и все в городе, пускали каждое лето. Третьи упоминали о неких физиологических особенностях, присущих всем горбунам, которые-де и есть главная и тайная причина этого странного и на первый взгляд противоестественного союза. Как бы там ни было, года три или четыре, а может даже и пять, московская певунья прожила с аркадьевским зубным техником, родив ему сына, и став героиней многочисленных любовных историй, на которые ее муж мудро закрывал глаза, а потом все же исчезла из города. Одни поговаривали, что она опять подалась в Москву, к своему бывшему супругу, поскольку роль огородницы, прачки, дежурной по этажу и жены местного горбуна ей смертельно надоела. Другие утверждали, что видели ее в Ялте, где она теперь работает валютной проституткой в гостинице «Астория», и, между прочим, зарабатывает не меньше, чем ее муж – зубной техник на своих золотых мостах и коронках. Третьи же вообще божились, что видели ранним утром, как она утопилась, повесив себе на шею большой камень и спрыгнув в море со старой буны. Так это или не так, знал, возможно, только сам внезапно овдовевший горбун, однако он упорно молчал, и ничего добиться от него было нельзя. Некоторые из города специально ездили в Ялту, в гостиницу «Астория», чтобы проверить слух о валютной проститутке, но их туда не пустили, и еще прилично накостыляли по шее, заявив, что без долларов, а также иной валюты, здесь делать нечего. На всякий случай проверили версию о самоубийстве, и действительно вытащили из моря какую-то утопленницу, но совсем другую, и к тому же без большого камня на шее. На этом все и закончилось, и слухи, будоражащие аркадьевское общество относительно исчезновения жены горбуна, поциркулировав по городу еще несколько месяцев, как-то сами собой улеглись. Все пришло на круги своя, все занималось своим привычным делом, в том числе и Калинов-старший, который теперь не только вставлял начальству золотые мосты и коронки, но и имел на руках малолетнего сына, названного Исидором по настоятельному требованию его матери, которая утверждала, что так звали ее горячо любимого дедушку по материнской линии.

Исидор Калинов и Айзек Обломов, как уже говорилось, были друзьями, чего нельзя сказать об их родителях. Отец Айзека, будучи патологоанатомом, свысока смотрел на горбатого зубного техника, и не одобрял дружбу своего сына. Мать Айзека также не была от нее в восторге, но, будучи ежедневно занята общественными нагрузками, не могла постоянно следить за своим сыном. Друзья пользовались этим, и практически все время проводили вместе, причем в детстве еще совершенно нельзя было сказать, кто из них в будущем станет лидером, а кто его бледной тенью (обычная участь такого рода детских союзов)? во всяком случае, Исидор, вне сомнения, старался при каждом удобном случае брать на себя роль лидера, и Айзеку подчас было за ним трудно угнаться. После войны в самой Аркадии, а также в окружающих ее лесах было великое множество неразорвавшихся мин, снарядов и бомб, и городские мальчишки постоянно занимались тем, что выплавляли из них тол, а затем жгли его в подвалах и на чердаках, используя в качестве ламп или факелов. Однажды Исидор притащил домой к Айзеку огромную противотанковую гранату, и они вдвоем тут же начали раскурочивать ее с помощью зубила и молотка, совершенно не подозревая, что жизнь их в эти страшные мгновения буквально висела на волоске. Но, видимо, граната эта была предназначена какому-то конкретному танку, который она еще ожидала встретить в одной из грядущих войн, и жизни двух сопливых аркадьевских подростков ее интересовали мало. Во всяком случае, по какой-то чистой случайности граната не взорвалась в их руках, и они, помучившись над ней еще какое-то время, оставили ее в покое, и, кажется, вообще выбросили на свалку. Там она, очевидно, до сих пор дожидается одного-единственного, самоуверенного, лязгающего гусеницами и прущего напролом танка, экипаж которого сидит на броне и, сняв шлемы и свесив вниз ноги, бездумно любуется проплывающими мимо них весенними безоблачными пейзажами. Бойтесь гранат, которые не разорвались в ваших слабых детских руках, бойтесь их, други мои, потому что, возможно, они не разорвались лишь до времени, и терпеливо, лежа где-то в канаве, мимо которой проходите вы каждый свой день, ждут своего черного смертного часа! Во всяком случае, уже гораздо позже, став писателем, Айзек Обломофф не раз думал о том, что взрыв противотанковой гранаты, которую вскрывали они с Исидором с помощью зубила и молотка, все же произошел, но был всего лишь растянут во времени, и те бедствия и несчастья, которые его в жизни постигли, являются прямым следствием этого пролонгированного неявного взрыва. То же самое, кстати, приходило в голову и Исидору, поскольку судьба готовила их обоих стать писателями, и только лишь не решалась, кому из них выдать первый номер, а кому двадцать восьмой. И, самое примечательное, это то, что стена дома, в котором в детстве жил Айзек Обломов, и куда Исидор Калинов притащил из леса неразорвавшуюся противотанковую гранату, со временем прорезалась сверху донизу огромной трещиной, как будто в одной из квартир взорвалось что-то страшное и тяжелое. Чтобы скрыть этот растянутый во времени взрыв, и трещину, которая в результате его появилась, стену дома покрыли ярким панно с изображением не то желтого солнца и синих морских просторов, не то чего-то очень близкого к ним; собственно говоря, никакой иной пейзаж в курортном городе появиться не мог, ведь, согласитесь, не рисовать же на стене дома двух безумных подростков, самозабвенно склонившихся над кучей покрытого металлом тротила и не замечающих надвигающегося на них из-за пригорка огромного, закрывшего уже весь мир, танка? Если кто сомневается в правдивости описанных здесь событий или в их философичности, может прогуляться по улицам Аркадии и лично увидеть огромную трещину на фасаде одного из ее домов, а также нарядное цветное панно, не без успеха эту трещину маскирующее.

Как уже говорилось, судьбе было угодно двух друзей: Айзека и Исидора, – сделать писателями, но она лишь до времени колебалась, кто из них станет главным, а кто так навсегда и останется на задворках литературы? В романе «Исидор Калинофф, человек и гражданин вселенной» Обломофф пишет, что еще с детства они с Исидором стали настолько близки, что постоянно копировали жесты, желания и даже поступки друг друга. В дальнейшем это их единение стало еще более пугающим, так что если бы они внешне не отличались один от другого, невозможно было бы определить, кто из них есть кто? Они оба влюблялись в одинаковых девушек, оба уехали в Москву и поступили там в сходные институты, и оба в итоге решили заняться литературой. В этот момент, однако, пути их решительно разошлись, ибо насколько легко брал литературные высоты Айзек, настолько же трудно получалось это у Исидора, который к этому времени, подражая, очевидно, своему другу, взял себе псевдоним Калинофф. Первый роман Исидора Калиноффа, который он долго и безуспешно разносил по московским редакциям, назывался «Рационально, слишком рационально», и был посвящен метаниям молодого студента-физика, который тяготится однобокостью своего узкого образования. Истории о физиках и лириках, однако, уже лет двадцать обсуждаемые в прессе, настолько всем приелись, что роман этот решительно никому не понравился, более того – на него было написано несколько необыкновенно ядовитых рецензий, больно ужаливших честолюбие Исидора. Следующий его роман, посвященный больным воспоминаниям детства, общению с горбуном-отцом и наполненные ненавистью и бросившей его когда-то матери, которую он искал всю свою жизнь, вызвал у критиков еще больший прилив энтузиазма, и они поиздевались над ним от души, отбив у Исидора вообще на несколько лет охоту что-либо писать. Если я, говорит Айзек Обломофф в своем романе, уверенно шел вперед, как писатель, окрыленный своими первыми успехами в литературе, то мой жизненный и литературный двойник (а существовал ли он на самом деле?) Калинофф был подстрелен на самом взлете, и надолго залег на дно, залечивая и зализывая полученные в литературных сражениях раны. О литературные сражения, восклицает Обломофф, о эти кровавые и беспощадные битвы писателя с самим собой, критиками и читателями! Мало кто выходит из них совершенно нетронутым, и очень многие не выходят из них никогда, так и оставшись лежать на поле безумной сечи, пронзенные со всех сторон безжалостными копьями, стрелами и мечами! Уже упомянутый роман Калиноффа, озаглавленный им, кстати, «Мама, я тебя вижу!», чуть было не подвел его к порогу самоубийства, заставив бросить институт, и, живя с женой на скромной и бедной окраине Москвы, работать ночным сторожем, подыскивая сюжет для своего нового шедевра.

В этом, собственно, и заключалась главная ошибка Калиноффа, пишет Обломофф: он относился к каждой новой своей вещи, как к неизбежному шедевру, который обязательно принесет ему славу, деньги и любовь окружающих, которых у него в настоящий момент не было вовсе. Если я, говорит Айзек, писал просто потому, что писал, то Исидор делал это для того, чтобы прославиться, и, разумеется, у него ничего из этого не получалось! Чем больше успехов в литературе достигал я, тем ниже падал Калинофф, разведшийся к этому времени с женой, сменивший множество профессий, потерявший всех детей, один из которых умер от недоедания, а второй от какой-то пустячной инфекции, и ютящийся в итоге в Мытищах, в каком-то полуобвалившемся флигеле, который сдавала ему столетняя и абсолютно глухая старуха. Он был законченным литературным неудачником, над ним смеялись и в лицо, и за глаза во всех московских редакциях, его романы уже не читали, а заранее, еще до того, как он их принесет или пришлет по почте, выбрасывали в корзину. О нем рассказывали анекдоты: о его неумении писать, о его бесчисленных, как детских, так и благоприобретенных, комплексах, с него писали картины, изображающие абсолютное отсутствие творческого успеха и какой-либо милости у Судьбы, и эти картины, за которые ему платили деньги, были, кажется, единственным видом его заработка. Следом за романом «Мама, я тебя вижу!» последовали «Свадебная одиссея», описывающая недолгую жизнь Калиноффа в браке, и «Атлантида», где он неуклюже и без знания фактического материала попытался изобразить гибель великой, описанной Платоном цивилизации. Увы, ни реалиста, ни фантаста из Исидора не получилось! Он был в совершенном жизненном тупике, но именно этот тупик, пишет в своем неизданном романе Обломофф, помогал мне, как ни странно, двигаться вперед к литературному Олимпу. В жизни каждого удачного человека должен присутствовать маленький, несчастный, и абсолютно никому невидимый неудачник, без этого никакой большой успех в принципе невозможен. Именно поэтому, я уверен, Судьба и поместила рядом со мной Исидора, отняв у него практически все, и дав тем самым мне подняться наверх. Постепенно, сам закружившись в жизненных каруселях, я уже не мог сказать точно, был ли у меня в детстве лучший друг по имени Исидор Калинов, ставший впоследствии писателем Исидором Калиноффым, или я его попросту выдумал. Выдумал для того, чтобы элементарно остаться в живых.

Сроки и цепи (Оск.)

Человек несчастнейшее существо, приговоренное ко множеству сроков тюремного заключения. Точно так же, как при жизни фараона начинает строиться величественная пирамида, которая в итоге станет его усыпальницей, по аналогии с этим еще до рождения каждого человека строится мрачный замок, мрачная тюрьма, в которой он, родившись, будет отбывать все те сроки, к которым его непременно приговорят. По совокупности эти сроки могут превышать жизнь человека в тысячу раз. Вот человек, проживший целую жизнь и внезапно захотевший вернуться в детство, но нельзя, срок жизни прошел, и ему уже пора умирать, и только сейчас он понимает, что жизнь была для него заключением. Вот человек, живущий в провинции, покинувший на время блестящую столицу, в которую он уже никогда не вернется, ибо уже десять лет, как живет он в глуши и безвестности. Там десять лет, там семь, там пять, там пятнадцать. Сплошные сроки, сплошные тюремные коридоры, сплошной лязг цепей в мрачном замке, стоящем на одиноком холме. Вот постылая женщина рядом с тобой уже тридцать лет и три года, и ты к ужасу своему понимаешь, что не избавишься от этого срока уже никогда. Вот лучшего друга нет на свете лет восемь, а другого – двенадцать, а третьего – все двадцать, и это все личные твои сроки, данные только тебе, и никому, кроме тебя. Вот ты хочешь начать жизнь с чистой страницы, но желанию твоему уже девять лет, а самому тебе тридцать восемь, или сорок четыре, или все пятьдесят два. Чуть замешкался, чуть загляделся по сторонам, чуть замотался в толчее жизни – глядь, вот и новый срок прибавили тебе неизвестные прокуроры. И вновь лязгают цепи в коридорах твоего тюремного замка, и вновь закован ты в них, как страшный преступник, и вновь с трудом влачишь за собой огромные колодки своих страшных сроков. Ты считал себя раньше свободным и независимым: знай же, что чем больше ты это делал, тем в большую неволю попадал в своем страшном замке! О люди, зачем вам тюрьмы и концлагеря, зачем газовые камеры и дымящие трубы крематориев, вы давно уже там, в этих мрачных застенках, и не сможете выйти из них, сколько бы вам ни хотелось! Только лишь смерть сможет избавить вас от страшной тюрьмы, потому что лишь с ней, со смертью, разрушится страшный замок вашего пожизненного заключения! Вот вы не можете избавиться от своих врагов, и с каждым годом их вокруг все больше и больше, и каждый враг – это новый срок, повешенный на вас неизвестными прокурорами! А то и действительно дадут вам срок в тюрьме лет семь или восемь, а зачем он вам, ведь вы и так навечно посажены! Не зарекайтесь от тюрьмы и от сумы – говорится в народе; а я бы так сказал: тюрьма и сума с тобой всегда, от рождения, и до смерти! Вот уже десять лет, как ты бросил любимую, и пять лет, как за тебя умерла Принцесса твоих грез и мечтаний, и одиннадцать лет, как за тебя, не дождавшись твоего возвращения, издох от тоски верный пес – единственный друг, который, возможно, был у тебя в жизни! Десять лет, как ты хотел написать книгу, и девять лет, как написал, но она никому не нужна! И страшная вина за предательство, которое ты когда-то давно совершил, висит на тебя тяжким грузом. А ведь тебе уже сорок, а сроков у тебя на всю тысячу лет! Вот ты проглядел… Вот ты опоздал… Вот опять тебе не удалось то, что ты так сладко задумывал… Не буду больше продолжать перечень твоих преступлений, чтобы не увеличить эти сроки до целого миллиона!

Исидор Калинофф (Изыск.)

Нет смысла, разумеется, задаваться вопросом: кто был по национальности Исидор Калинофф? Разумеется, он был наполовину русским и наполовину евреем, поскольку мать, которую он в конце концов отыскал, призналась ему, что была еврейкой, но всю жизнь зачем-то скрывала это. Более того, оказалось, что у него за границей проживают богатые родственники, готовые оказать нуждающемуся писателю всяческую поддержку! Собственно говоря, судя по рассказам матери, родственники всегда обладали значительным состоянием, многие из них до революции были директорами банков, владели акциями железнодорожных компаний, а также имели доходные дома в Киеве, Одессе, Москве и Санкт-Петербурге.

– Прости меня, сынок, за то, что я открылась тебе так поздно, практически перед смертью, но на небесах мы встретимся вновь, и уж там-то, я надеюсь, ты будешь самым известным писателем!

Через несколько дней после встречи с Исидором мать его умерла от неизлечимой болезни, успев оставить сыну адреса всей своей богатой родни. Исидор так привык быть безвестным и ничего не значащим в мире литературы, как, впрочем, и в жизни, что поначалу дичился своих богатых родственников и стеснялся принимать от них помощь. Собственно говоря, помощь эта первые годы была чисто символической: так, например, приехавшая к нему из Франция древняя старушка, назвавшаяся его бабушкой и остановившаяся в шикарном номере гостиницы «Космос», привезла ему пару джинсов пятьдесят восьмого размера и какую-то детскую майку с изображением не то Санта-Клауса, не то Че Гевары. Джинсы Калинофф тут же выгодно продал в одном из московских туалетов, обычном месте сбора разного рода фарцовщиков и их многочисленных клиентов, а майку не то выкинул в мусоропровод, не то отдал первому попавшемуся мальчишке на улице. На этом до поры и закончился его опыт общения со своими зарубежными родственниками: до момента падения советского Союза оставалось еще не меньше десяти лет, и железный занавес, установленный на границах страны, отлично выполнял свою роль! Поэтому Исидор, безбедно прожив целый год на проданные бабушкины джинсы, опять вернулся к своему основному занятию: писанию романов, которые никому не были нужны. Следующий роман, написанный им все в том же бараке на задворках Мытищ, назывался «Азовский», по девичьей фамилии матери, которую она сообщила ему перед смертью. Это была попытка переписать на русский лад знаменитый роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи», и, разумеется, эта попытка решительно не удалась! Исидор рассказывает о том, как шестнадцатилетним, закончив всего восемь классов, будучи безумно влюбленным в одну из своих одноклассниц, и в очередной раз поссорившись с отцом, он уехал в Ялту на концерт джазовой музыки, после которого намеревался покончить с собой. На почти трех сотнях страниц описываются страдания комплексующего подростка, его отношения со сверстниками, отвергнувшей его чувства девушкой, ненавистным ему отцом, и даже с воображаемой матерью, которую он сделал одной из героинь этого очень наивного и, в общем-то, не такого уж и плохого романа. Однако редактора в журналах и издательствах решили по-своему, и на корню зарубили этот очередной шедевр Исидора, заодно уж поиздевавшись и над его псевдонимом Калинофф. Как ни странно, сам автор воспринял свою очередную неудачу необыкновенно спокойно, он давно уже понял, что такова его судьба, и, есть у него за границей родственники, или нет, а также еврей он, или русский, но ему до смерти суждено отныне писать роман за романом, а потом тщетно разносить их по редакциям. Такова, очевидно, его судьба, такова его карма, наказание за прежние грехи, за прежнюю неизвестную ему жизнь, в которой он был, возможно, излишне преуспевающим романистом, и с презрением относился к своим менее удачливым собратьям по перу. Так он и существовал неизвестно на что несколько лет, сочиняя помимо романов еще и пьесы, а также фантастические рассказы, которые ему, как ни странно, иногда все же удавалось публиковать. Он давно уже понял, что главное для литератора – это умение ходить по редакциям и заводить нужные связи, которых у него за последние годы накопилось великое множество. Несмотря на то, что его почти нигде не печатали, он был на дружеское ноге со многими могущественными в литературном мире людьми, один из которых, известный писатель, а по совместительству редактор одной очень престижной фантастической серии, где Исидор время от времени каким-то чудом печатался, так объяснил ему его положение:

– Ты, Исидор, ни в коем случае не должен считать себя неудачником! То, что твои романы не печатают, а печатают кого-то другого, вовсе не значит, что ты плох, а они хороши. Просто они попали в струю, а ты не попал, но главное, что ты состоишь при деле, как тот еврей, что варит куриные яйца и продает их на рынке по той же цене, что и сырые. Ты сам, кстати, кто по национальности, уж больно смущает меня твой нос и эти твои летящие в стороны волосы. Уж больно напоминают они еврейские пейсы!

Исидор тогда отшутился, сказав, что у него просто нет денег на парикмахера, и расчувствовавшийся редактор дал ему взаймы приличную сумму, а заодно уж взял себе в сборник один из его фантастических рассказов. В стране, закрытой со всех сторон глухим железным занавесом, происходило так много удивительного и фантастического, что фантастика здесь всегда была в цене, как вареная колбаса, которую моментально сметали с прилавков.

В своем романе «Исидор Калинофф, человек и гражданин вселенной», Айзек Обломофф мастерски рисует сцены быта литературного андеграунда последнего десятилетия советской власти. Особенно удаются ему сцены застолья и обязательных разговоров по душам, столь необходимых русскому, затерянному в огромных заснеженных пространствах, человеку. Также не уклоняется автор и от описания женщин, подруг Калиноффа, которые сопровождали его по жизни. Со столь странным и абсолютно, с точки зрения большинства, неудачливым человеком, говорит Обломофф, могли жить только лишь такие же неудачницы или, наоборот, особенно самоотверженные женщины, которых на Руси хватало всегда. После развода с женою, искренне считавшей его идиотом, Исидор одно время знался с некоей литературной дамой, у которой была своя квартира в Москве под крышей одной из старых высоток, из окна которой была видна кольцевая дорога и массивы унылого подмосковного леса. Дама писала детские повести, была ярко-рыжей, имела во рту вставной золотой зуб и по часам пила из чайника кипяченую воду, совершенно в конце концов сведя этим с ума Айседора, который с облегчением ее покинул. О литературных достоинствах детских повестей дамы мы умолчим. Какое-то время после этого он жил с приблудшей поэтессой, необыкновенно восторженной и наивной, которая вскоре, к сожалению, умерла от туберкулеза. Но наиболее длительной связью Калиноффа, продолжавшейся почти десять лет, была жизнь с необыкновенно влюбленной в него еврейкой по имени Инга Бланк, которая по нелепой случайности погибла, попав в гололед под пригодную электричку. После этого Калинофф надолго загрустил и почти не встречался с женщинами, опасаясь опять потерять кого-то из них, справедливо (а быть может, надуманно) полагая, что его собственная несчастливая судьба отражается и на его подругах.

– Мы, Исидорушка, совершенно заброшенные и никому неизвестные русские мужики, – говорил ему за бутылкой водки в каком-то грязном мытищинском кабаке такой же, как и он, безвестный и непризнанный литературный гений, – но нас, Исидорушка, любят русские бабы, а также бабы еврейские, молдавские, польские, и еще черт знает какие, в том числе даже и африканские, и, следовательно, мы существуем! Бабы кого попало, Исидорушка, любить не будут, у них насчет этого очень четко поставлено, у них на того, кто в природе не существует, особый нюх имеется и особый глаз.

Исидор тогда подумал, что, может быть, этот его приятель прав, и кого попало русские бабы любить не будут. Вот и славненько, решил он для себя, глядишь, продержусь на плаву еще какое-то время, а там, глядишь, напишу наконец гениальный роман! В это время как раз в стране началась перестройка.

Знакомство по объявлению (Оск.)

Он волновался, как будто ему было шестнадцать лет, и о шел на свое первое в жизни свидание. Во дворе старого монастыря, где они договорились встретиться, взад и вперед проходили экскурсии, и он не мог сразу найти ее глазами. В объявлении он написал, что глаза у нее должны быть зелеными, волосы каштановыми, и возраст не более двадцати пяти лет. Она, со своей стороны, просила, чтобы у него не было вредных привычек. Когда они наконец вычислили друг друга в толпе экскурсантов и вынужденно пошли на сближение, оба сразу же поняли, насколько они ошиблись. Вредных привычек у него, разумеется, было хоть отбавляй, а ей, без сомнения, исполнилось все тридцать пять, если не больше. Они долго вежливо беседовали о посторонних вещах, и когда наконец-то расстались, и он, и она, несомненно, испытали огромное облегчение, зарекшись на всю жизнь давать в газету брачные объявления. Спустя какое-то время он встретил ее в загородной электричке, и они все два часа, пока поезд шел до Москвы, провели в обществе друг друга, расставшись почти что друзьями.

Исидор (Изыск.)

Участие Исидора в перестройке, пишет Обломофф в своем неизданном романе, не подтверждено какими-либо материальными свидетельствами, но, несомненно, оно имело место. Впрочем, в перестроечной прессе встречаются две или три весьма остроумные и смелые статьи, подписанные псевдонимом «Азовский», и поэтому смело можно утверждать, что они принадлежат именно Исидору. В одной высмеивается тогда еще президент вот-вот готового рухнуть Советского Союза (вполне понятно, почему автор взял псевдоним), а в другой – известный академик, на которого тогда молились чуть ли не как на икону, публично выпоротый автором за какую-то пустячную провинность. Помимо этих, почти стопроцентно принадлежащих ему статей, есть и другие, косвенные подтверждения участия Калиноффа в общественной жизни страны, и даже прямое его отношение к защите Белого дома, где на некоторых фотографиях, которых, к сожалению, у нас сейчас нет, он изображен рядом с Борисом Ельциным и его ближайшими сподвижниками. Впрочем, могло ли быть иначе, зададимся мы вопросом, мог ли русский интеллигент, пусть и проживший большую часть жизни в условиях андеграунда, не участвовать в таких эпохальных событиях? Разумеется, нет, тут же отвечает Обломофф, и добавляет, что на этом, к сожалению, участие Калиноффа в перестройке закончилось, ибо из Крыма пришла печальная весть о смерти его отца, с которым они уже лет пятнадцать не поддерживали никаких отношений, и тридцатичетырехлетний Исидор был вынужден вернуться в Аркадию, где сначала занимался похоронами, а потом вступал в наследство огромным особняком, населенным к этому времени многочисленными приживалами, с которыми он, более или менее успешно, боролся год или два. В процессе этой борьбы у него неоднократно возникало желание плюнуть на все, в том числе и на свой аркадьевский особняк, и вернуться в привычное для него московское подполье, но тут как раз пришло время для нового романа, и он, бросив все, с увлечением отдался этой привычной и сладостной для него работе.

Роман назывался «Сто дней», был от начала до конца фантастическим, и повествовал с том, как к Аркадьевским берегам ранним солнечным утром приплывает на скромной лодочке Иосиф Виссарионович Сталин, как его восторженно встречают местные обыватели, и как, набрав необходимое войско, воскресший Генералиссимус совершает успешный поход на Москву. Все эти события происходят в романе на протяжении ста дней, которых, однако, оказывается достаточным для того, чтобы перестройка в стране закончилась, и в ней вновь воцарился тоталитарный режим. Непонятно было, почему в качестве плацдарма для агрессивного сталинского похода была выбрана именно Аркадия, и чем этот город так досадил Исидору? Возможно, тут сыграли роль его многочисленные детские комплексы, ненависть к матери и к отцу, его детская неуверенность и вообще отверженность всей его последующей жизни, но факт остается тактом: об Аркадии он отзывается особенно неприятно и зло, и особо подчеркивает сталинистские замашки ее горожан. Роман этот, учитывая время его написания, был опубликован небольшим тиражом за счет автора, хотя и не без некоторых приключений, поскольку в стране еще вовсю действовала цензура. Но, как бы то ни было, пощипанный и урезанный в объеме роман все же продавался какое-то время в Москве, хотя и не принес автору особенной славы. Но Исидор, вдохновленный этим несомненным успехом, тут же настрочил новый роман «Русские бесы», от начала и до конца пронизанный идеями перестройки и обновления. Тут как раз очень кстати сказались деньги его заграничных родственников, с некоторыми из которых он-таки познакомился (родственники были в восторге от того, что имеют в России диссидента-писателя). К этому времени он уже так прочно врос в тихий и застойный аркадьевский быт, в котором так легко и покойно можно было заниматься привычным ему сочинительством, что ни о каком возвращении в Москву уже не было и речи. Его незаметно охватила какая-то приятная истома и усталость, он с ужасом вспоминал о своей прошлой скитальческой жизни, и страшился возвращения к ней. Он даже женился на какой-то местной женщине, о которой ничего определенного нельзя было сказать, кроме того, что она большая стерва и сволочь. Впрочем, к стервам и сволочам ему в своей жизни было не привыкать! Справедливости ради надо сказать, что она успешно занималась огромным подсобным хозяйством, дававшим неплохой доход, а он продолжал по привычке писать романы, которые с помощью его многочисленных родственников даже издавались за рубежом. Так, он написал небольшой роман «Классик», где вывел самого себя в качестве очень крупного и даже гениального писателя, чуть ли не современного Льва Толстого, и роман «Безумие», где подробно описал различные психологические и физиологические отклонения, сопровождавшие его по жизни. Аркадия, к сожалению, оказалась не Москвой, здесь совершенно не слыхали о таких вещах, как богема и андеграунд, и, не без участия жены, за два последних романа его очень ненавязчиво поместили в N-скую психиатрическую лечебницу. Условия для работы в ней были великолепные, имелась огромная библиотека, собранная чуть ли не за сто лет существования этого заведения, и Исидор самозабвенно копался в ней с утра до вечера, выискивая материалы для своих новых романов. Его навещали родственники из-за границы, приходившие в полный восторг от того, что имеют в России безумного писателя, который до этого был диссидентом. Руководство лечебницы получало щедрые пожертвования как от родственников Исидора, активно, кстати, издававших во Франции, Англии и Израиле его книги, так и от супруги безумного сочинителя, которую такой расклад вещей необыкновенно устраивал. Устраивал он необыкновенно и самого Исидора, которого никто насильно не держал на привязи, он совершал ежедневно вдоль моря длительные пешие прогулки, и его, как местную достопримечательность, даже показывали туристам, говоря при этом: «А вот идет наш сумасшедший писатель!» В библиотеке N-ской психиатрической лечебнице до последнего времени хранился весь гигантский архив Исидора Калиноффа, и местные власти даже планировали устроить здесь в будущем, после расформирования этого древнего и заслуженного заведения, свой городской литературный музей. В городе не было иных особых достопримечательностей, и даже свой сумасшедший писатель оказывался здесь на вес золота.

О горе вам, города, восклицает Айзек Обломофф, заканчивая свой неопубликованный роман, в которых нет ничего более здравого и приличного, чем сумасшедшие писатели, которых вы засадили в психушку! Такими городами полна вся Россия, такими городами беременна вся Россия, и возрождение этой страны невозможно, пока не покаются и не будут разрушены эти проклятые города! Впрочем, оставим последнее утверждение на совести автора, который, заканчивая свой роман об Исидоре Калиноффе, с грустью констатирует, что неизвестно до конца, до последних минут в жизни человека, в чем по-настоящему заключается человеческое счастье? Ведь, обретя наконец покой и свободу, Исидор Калинофф, сын еврейки и горбуна, стал по-настоящему человеком мира, слившись с ним из-за решетки в своем доме скорби гораздо полнее, чем многие другие, считающие себя нормальными и свободными. И очевидно, пишет Айзек Обломофф, прав все же святой апостол Павел, утверждающий в своем послании к коринфянам, что для того, чтобы прослыть умным в мире сем, надо прежде всего прослыть безумцем. Пример Исидора Калиноффа как нельзя более наглядно подтверждает эту сентенцию. На этих словах заканчивается и роман о нем, до сих пор неизданный, и существующий всего лишь в рукописи.

Акт творения (Оск.)

Лучший способ вспомнить свое прошлое – это придумать его заново. Вдохнуть жизнь в прах, валяющийся под ногами. Как Господь во время Сотворения мира.

Ненаписанное (Изыск.)

Опыт исследования творчества Айзека Обломоффа был бы неполным, если бы мы, как обычно, упоминали только о напечатанных романах писателя, или только лишь о существующих в рукописях, но ничего не сказали о романах задуманных, существовавших лишь в его голове. Одной из таких довольно любопытных вещей, всего лишь задуманных Айзеком, является роман «Рыжая сука, плывущая по волнам моей памяти». В книге Обломофф рассказывает о провинциальном писателе, живущем в небольшом приморском городе в обществе всего лишь рыжей собаки породы колли, всего лишь рыжей суки, которая заменила давно покинувших его жену, детей и друзей. Он живет в маленьком скверном городишке, неумытом и грязном, населенном завистливыми и подлыми людьми, для которых он, писатель, является злейшим врагом, ибо они чувствуют свою ничтожность и низость на фоне его благородных и чистых книг, а также всего его образа жизни, который им абсолютно непонятен и чужд. Писатель ежедневно гуляет с собакой по берегу моря, разглядывает прекрасные пейзажи, разговаривает с чайками, дельфинами и морскими волнами, а из-за каждого угла за ним зорко наблюдают низкие и завистливые горожане, занятые с утра до вечера подлой и ничтожной работой. Они ненавидят писателя за широту его души, за его независимость и неприхотливость, за его талант, еще больше подчеркивающие всю низость и подлость их собственной жизни. Они отравляют жизнь писателя всеми возможными способами, они рассказывают о нем самые гнусные и низкие истории, они распускают самые грязные слухи в мире, но чем больше изощряются они в своей подлости, тем более чистыми и мудрыми становятся его книги. Наконец ненависть подлого города, Города Зверей, как называет его писатель в одной из своих книг, становится настолько большой и невыносимой, что писателя решаются линчевать, принеся его в жертву своей низости и своей подлости, и, возможно, таким страшным способом попытаться хоть немного очиститься и оправдаться перед Богом за свои грехи. Посреди яркого майского дня, прямо у моря, на большой площади, во время праздничных гуляний, когда вокруг играет бравурная музыка и раздаются звуки веселых маршей, когда на столиках под открытым небом продаются напитки и различная снедь, а мамаши выгуливают своих детей, одетых в нарядные костюмы, – посреди яркого майского праздника наивному писателю подносят бокал шампанского, добавив туда дурманное зелье, а потом, ослабевшего и потерявшего контроль за собой, жестоко избивают и выкидывают с набережной прямо в море. Этот акт линчевания был для жителей Грязного Города необыкновенно важным, они готовились к нему несколько лет, тщательно продумывая и заранее смакуя малейшую деталь. Им было необходимо избавиться от писателя, своего главного врага, самим своим образом жизни ежедневно подчеркивающего низость их и города, в котором они проживали. О, они великолепно исполнили задуманное! Они омылись кровью писателя, они свергли его в море, как свергают в море огромный колосс, самим своим видом придавившим и прижавшим вас к земле, и таким образом сами как будто стали выше и чище, несмотря на всю свою низость и все свои бесчисленные пороки. А потом, избив и выбросив в море писателя, они прямо здесь, на площади, устроили отвратительную оргию, набросившись на всю ту еду, на всю ту снедь, на всю ту, как называли они ее, отраву, и на все те напитки, которые они заранее приготовили. Они обожрались и упились, как свиньи, они валялись на земле среди объедков и недопитых бутылок вина, они, шатаясь, обнявшись, бродили по набережной и орали песни в честь своей великой победы, они лежали в лужах собственной блевотины и озерах собственной мочи, понимая, что могут опять жить в своем Грязном Городе, словно свиньи. А спустя какое-то время они установили на том месте, где убивали писателя, огромный фонтан, похожий на чудовищный по размерам фаллос, который, проработав всего лишь минуту, тут же заглох, да так и стоит на площади у моря, как отвратительный и бесплодный член некоего подземного мертвеца, закопанного здесь в незапамятные времена. Вся низость Грязного Города, вся низость населяющих его людей воплотилась в этом бесплодном фонтане! Он стал их символом, их внутренней сущностью, вечным напоминанием об их бесплодности, ничтожестве и грязи!

Ну а что же писатель? Писатель, разумеется, спасся – его спасла верная собака, которая вытащила его, окровавленного, опоенного дурманным зельем, полуживого, из моря на берег, где он до ночи отлеживался в каком-то гроте, а под утро добрался домой и долго залечивал свои жестокие раны. Он понимал, что его обязательно убьют, что жить в этом Городе Зверей ему больше нельзя, и поэтому, захватив с собой самые ценные рукописи, уехал в столицу, где у него были друзья и надежные связи. Он хотел было взять с собой и собаку, но почему-то не сделал этого, опасаясь, что обременит тех людей, которые предоставят ему кров и защиту. Он попрощался с ней и уехал, пообещав вскоре вернуться, а собака, понимавшая каждое его слово, разумеется, поверила этому. Но все произошло так, как и должно было произойти: писатель, вернувшийся в столицу, где не жил много лет, стал еще более знаменитым, чем раньше, и совершенно забыл о своей собаке, которая, пользуясь собачьим телеграфом, внимательно следила за его успехами, а потом, отчаявшись дождаться его, решила отправиться на его поиски. Долгие месяцы добиралась она до блестящей столицы, в которой теперь жил ее хозяин, ей помогали другие собаки и звери, до которых дошла весть о ее трагической судьбе, собачьи писатели и поэты слагали гимны и поэмы в честь ее героического путешествия, которое будет еще веками передаваться в собачьем роде от одного поколения – до другого. И они на конец-то встретились: писатель и его собака, но в тот момент, когда они взглянули друг другу в глаза (дело было в метро), собака внезапно поскользнулась и упала на рельсы, и подъехавшая электричка раздавила ее пополам. И этот взгляд собаки, которой через секунду не стало, живет теперь всегда вместе с писателем, и он никуда от него не может уйти. Он так и остался в блестящей столице, а на Грязный Город обрушился через некоторое время с небес град из огня и серы и полностью погубил его. И только лишь чудовищный фаллос, бесплодный фонтан, в котором нет ни капли воды, будет, кажется, стоять здесь еще тысячу лет.

Другим всего лишь задуманным, но не написанным романом Айзека Обломоффа является роман «За пол часа до конца света». В нем опять, как и в предыдущем романе, речь идет о писателе, живущем у моря в маленьком провинциальном городе – обычное пристрастие Обломоффа к такого рода сюжетам, остановить которое, увы, уже невозможно! Роман начинается ранним утром, когда писатель просыпается и вдруг понимает, что дальше жизнь не имеет никакого смысла. Он не спеша одевается, приводит себя в порядок, оглядывает комнату, и чувствует, как же ему надоело все это! Он заходит в коридор, заглядывает в детскую, где спит дочь, мысленно прощаясь с нею, а потом в комнату жены, с которой они давно уже стали чужими людьми, с удивлением думая, как же он мог так долго прожить с этой женщиной, интересы, привычки и вкусы которой совершенно другие, нежели у него? Его охватывает еще большее отвращение к своей внешне удавшейся и благополучной жизни, и он идет по городу вниз, к морю, вспоминая, как же когда-то все хорошо начиналось. Весь роман построен на этих воспоминаниях, которые иногда пересекаются друг с другом, и постепенно, год за годом, приводят его к настоящему. Пока он идет к морю, перед ним проходит вся его жизнь со всеми ее падениями и взлетами, и он наконец понимает, что на самом деле есть главный персонаж мировой истории, что вообще весь мир, вся цивилизация, держались на плаву именно потому, что он терпел, и год за годом терпеливо карабкался вперед, хотя давно уже мог прекратить этот подъем, разжать пальцы и медленно упасть вниз. И теперь, когда он уже не может продолжать подъем, не может продолжать свою жизнь, не может этого делать и весь мир, который зависит от него, и должен погибнуть вместе с ним. И когда он наконец-то это понимает, он доходит до моря и наблюдает начало конца света. Он видит необыкновенные знамения в небе, слышит ангельские голоса, в ушах у него звучит чудесная музыка, и ему становится необыкновенно легко от сознания выполненного долга, от той мысли, что они оба – он и мир – продержались столько, сколько могли, и теперь должны уступить место чему-то другому. Конец света оказывается вовсе не страшным и адским, это вовсе не апокалипсические ужасы, спустившиеся на землю, или, наоборот, поднявшиеся на поверхность из адских глубин. Конец света венчает полет ангельских стай, похожих на стаи белых чаек, которых он так любил, и каждый день кормил хлебными крошками, гуляя вдоль моря с собакой, детьми и друзьями. А потом вдруг наступает тишина, но это не конец, а всего лишь переход в другую жизнь, о которой будет написано в новую эпоху другим автором и в другом романе. Обломофф очень жалел, что только лишь задумал этот роман, который ему необыкновенно нравился, но не успел перенести его на бумагу. Увы, увы, мы не всегда властны над своими мечтами и действиями, и отнюдь не все задуманное успеваем осуществить в жизни!

Третьим романом Айзека Обломоффа, существовавшим всего лишь в его голове, был роман «Желтые занавески». Вещь эта мрачная и необыкновенно тяжелая, рассчитанная на неслабонервного читателя, и речь в ней идет о человеке, находящемся в некоем пространстве, в некоей комнате, которого от остального мира отделяют всего лишь желтые занавески, висящие на обычной старой веревке, отдернуть которую, однако, он не в силах. Он давно уже забыл, кто он такой, и кем был в жизни, и мучительно старается вспомнить это, испытывая необыкновенные душевные и физические страдания. Иногда он, кажется, что-то вспоминает, и этим воспоминаниям посвящены целые главы романа, но чья это память – его или чужая, – он до конца не знает. Иногда ему кажется, что он был писателем, и он даже определенно вспоминает картины своей писательской жизни в далекой и блестящей столице, потом он вдруг приходит к мысли, что был революционером и готовил заговор против правительства, и даже, кажется, готовился бросить в кого-то бомбу; вслед за этим он видит картину ужасного разрушения и многих смертей, последовавших после того, как ему все же удалось эту бомбу взорвать; начавшийся в стране хаос и апатия привели его организацию к власти, и он стал не последним министром в правительстве. Но не успевает он насладиться этими приятными и благостными воспоминаниями, как вдруг проникается мыслью, что на самом деле он женщина, причем женщина падшая, наполненная всеми пороками этого мира. Потом он последовательно превращается в пони, в ползущего по стенке клопа, которого кто-то тут же раздавливает каблуком, стряхнув его на пол, в эхо чужой песни и даже в плесень на берегу океана. Он боится подходить к зеркалу, потому что отражение его постоянно меняется, трансформируется, у него искажаются судорогами черты лица, появляются лишние глаза, нос и уши, вырастают две головы, или вообще все тело распадается на части, превращенное в кучу отвратительных шевелящихся насекомых. Он сходит от этих трансформаций с ума, он пытается повеситься, он режет себе вены, но бритва, которой от это делает, оказывается тупой, а веревка от желтых занавесок – гнилой и старой, и тут же рвется, а он больно падает на пол. Однако главная цель – заглянуть за желтые занавески – достигнута, и он уже вроде бы считает себя спасенным, но за желтыми занавесками оказывается глухая стена, и это еще больше все запутывает и добавляет безнадежности ко всему, что с ним происходит. Роман заканчивается на том, что он смотрит на эту стену и боится оглянуться назад, потому что сзади его ждет зеркало, тупая бритва, которая не режет, а только лишь больно царапает кожу, и старая прогнившая веревка, которую он вновь связывает узлом и вешает на нее валяющиеся на полу скомканные желтые занавески, поскольку в этом заключается хоть какая-то логика, которая во всем остальном совершенно отсутствует. Роман, согласитесь, не для слабонервных, хотя если покопаться в дневниковых записях Айзека Обломоффа, а еще лучше в его голове, там можно обнаружить такое, что вообще жить не захочется, и не только ему, но и вам! Поэтому давайте не будем уподобляться мусорщикам и копаться в головах гениальных писателей, поскольку занятие это зряшное и неблагодарное, и важен лишь конечный результат: написанная, а еще лучше изданная кем-то книга! Единственное, что хотелось бы отметить, раз уж мы коснулись тех идей и проектов, которые были в голове у Айзека Обломоффа, но так и не успели реализоваться, так это его планы создать свою собственную философскую систему, ничуть не хуже тех, что создали Платон, Гегель и Аристотель, реформировать православие и иудаизм, прочитав для этого в России и Израиле цикл лекций, и под страхом самой жестокой казни запретить кого-либо убивать, поскольку жизнь человека священна, и дарована природой и Богом. Между прочим, среди идей и проектов писателя был также некий ненаписанный рассказ, постоянно крутящийся у него в голове и жужжащий, словно осенняя муха, от которого невозможно было избавиться. Рассказ был неясным и полуразмытым, словно нечеткая осенняя акварель, и речь в нем шла о некоем хулителе еврейского племени, эдаком современном Савле, ставшем впоследствии апостолом Павлом, обвиняющем евреев во всех смертных грехах, от распятия Иисуса Христа до нынешнего момента, когда они, нераскаявшиеся, исполненные злобы и мести, преспокойно живут на своей исторической родине. Этот хулитель еврейского племени, этот новоявленный Савл, однако, внезапно осознает, что, собственно говоря, он существует лишь виртуально, ибо давно уже сгорел во всех крематориях мира и был отравлен во всех газовых камерах, претерпев те самые муки, только в гораздо больших масштабах, которые претерпел еврейский народ. И наш новоявленный Савл вдруг понимает, что он-то и есть самый настоящий еврей, более того – некий символ, некая идея еврея вообще, то есть маленького, загнанного, лишенного родины и постоянного обитания человека, символ вечного скитальца, Вечного, бредущего по каменистой почве Жида, который подвержен всем горестям и язвам этого мира, и, тем не менее, не может умереть, как бы ему этого ни хотелось. И когда он это наконец-то осознает, когда понимает, что давно уже не является человеком, а является символом, вечной сквозной идеей, бредущей сквозь века и тысячелетия от одного края земли – до другого, он заливается горькими слезами, ибо понимает, что воевал всю жизнь не с кем-нибудь, а с самим собой, и смысла жить у него дальше попросту нет. Однако, виртуальный и не существующий в настоящем, а принадлежавший сразу всем эпохам, он вновь, как ни пытается, не может уйти из жизни, и продолжает брести по каменистой почве своей горькой судьбы, не надеясь уже ни на что, кроме милости Бога, который, возможно, однажды смилостивится и прекратит его вечные муки. Странный этот рассказ, повторяем, постоянно крутился у Обломоффа в голове, но по причине своей крайней странности так и не был им записан, и мы приводим его здесь лишь как курьез, как один из примеров множества идей и сюжетов, постоянно сопровождавших Айзека всю его литературную жизнь. Кстати, мы забыли еще упомянуть о целом цикле бесед, которые Обломофф вел со Всевышним, но они слишком обширны и пространны, и явно не рассчитаны на объем данной книги. Остановимся поэтому на том, что есть, на том, до чего нам удалось докопаться, и будем медленно, но верно, продвигаться к концу.

Придумал (Оск.)

«Господи, Господи, я придумал себя!»

«Вот и молодец, иди себе с Богом!»

Радостные находки (Изыск.)

Радостные находки преследуют меня последние дни: рассказ и сказка, принадлежащие перу Айзека Обломоффа, совершенно никому неизвестные, не опубликовать которые я не могу. Не могу, хоть и уверял терпеливого читателя этих сумбурных заметок, что все уже кончено, и опус мой подошел к логическому концу. Ничего не кончено, и до конца еще далеко! Чувствую, что немало находок предстоит мне в последнее время, а пока что рассказ, названный автором «Смерть Лилиана», и сказка «Зеленое покрывало». Дерзай, терпеливый читатель, и надейся еще по крайней мере на пьесу, которую, думаю, непременно помещу в это исследование!

Смерть Лилиана

Рассказ неизвестного

О кончине Лилиана написано уже так много, что, кажется, ничего добавить и ничего отнять у нее нельзя. Однако я еще раз попытаюсь описать все эти трагические, а по большей части и совершенно комические события, свидетелем коих мне довелось быть. Так получилось, что судьба сталкивала меня с Лилианом множество раз, еще и в те времена, когда он был абсолютно безвестен и промышлял тем, что читал в разных аудиториях свои псевдолекции, за которые его или нещадно били, или превозносили до самых небес. На одной из таких лекций, происходившей в актовом зале некоей коммунальной конторы, где по бокам стояли метлы и ведра с вениками, а в зале сидели водопроводчики и ядреные дворничихи, с интересом поглядывавшие на молоденького докладчика, суть доводов которого они абсолютно не понимали, и с азартом лузгали семечки, сплевывая шелуху в большие бумажные кульки, свернутые из старых газет, – на одну из таких лекций, прочитанных Лилианом, случайно попал и я. Речь шла о соединении науки с искусством, тогдашнем коньке докладчика, которым он бредил днем и ночью, поскольку не мог толком преуспеть ни в одной из этих двух областей. То он начинал писать стихи и распускал слухи о своей гениальности, то принимался малевать картины и говорил шепотом о явлении ему во сне не то великого Гойи, не то не менее великого Пикассо, которые, якобы, благословили его на творческий подвиг. Но над стихами его все смеялись, а живопись напоминала мазню, не выдерживающую никакой критики, и он, поскольку жажда славы сжигала его изнутри, кинулся в другую крайность, а именно посвятил себя науке. Здесь он замахнулся на авторитет самого Эйнштейна, теорию относительности которого вознамерился опровергнуть, и, надо сказать, нашел в этой безумной затее немало горячих поклонников. Но из опровергания Эйнштейна, точно так же, как из живописи и поэзии, ровным счетом не получалось ничего, и тогда этот безумец вознамерился соединить между собой науку с искусством, надеясь, что уж на этом поприще он непременно добьется успеха. Жажда славы, а также все возрастающее безумие сжигали его изнутри, словно два раскаленных угля, и он представлял уже себя в мечтах ни много, ни мало, как благодетелем и спасителем всего человечества, и пропагандировал свои взгляды, где только можно. На одну из таких лекций о соединений науки с искусством, прочитанную московским дворникам и сантехникам, я как раз и попал, и, надо сказать, весьма вовремя, ибо аудитория, слушающая его, широко раскрыв рот и даже забыв сплевывать в кульки свои вечные семечки, сообразила в конце концов, что ее подло разыгрывают и оскорбляют, и решила примерно наказать наглеца. Лилиан, надо сказать, давно привык к такому финалу своих знаменитых (разумеется, в отрицательном смысле) лекций, и был готов ретироваться в любой момент, но справиться с дюжими дворничихами и водопроводчиками было не под силу даже ему, поэтому, если бы не своевременная помощь автора этих строк, убедивших разгневанных работников метлы и гаечного ключа, что докладчик попросту сумасшедший и сбежал из желтого дома, на этом бы, очевидно, его лекции и закончились. Как бы то ни было, я спас его от неминуемой расправы, и теперь мог наблюдать за подвигами Лилиана вблизи, став для него чуть ли не лучшим другом, с ужасом взирая на все больше и больше разгоравшиеся в его душе угли безумия и непомерной гордыни.

Потерпев поражение на поприще соединения науки с искусством, Лилиан попеременно изобретал то эликсир бессмертия, то красоты, испытывая их на своих почитателях, которых, как ни странно, становилось год от году все больше, и которые искренне считали его не то великим кудесником, не то даже Мессией, и призывали основать собственную религию. Некоторые, хотя и скромные, познания в естественных науках уберегли его от изобретения вечного двигателя, но в качестве компенсации он вдруг объявил, что владеет некоей волшебной формулой, названной им Формулой Красоты. Саму формулу он почему-то никому не показывал, но утверждал, что с ее помощью любой бездарный поэт может строчить вирши не хуже Гомера, а непризнанный художник – рисовать так же, как Леонардо. На вопрос, почему он сам так не поступает, Лилиан лишь загадочно молчал и посматривал на вопрошающих с таким презрением, что они стыдливо ретировались, понимая всю неуместность таких расспросов. Кстати о Леонардо. Кульминацией его алхимическо-магических изысканий было воскрешение Леонардовой Джоконды, что чуть не поставило его в один ряд со знаменитым Калиостро, который, как известно, брался воскрешать даже античные статуи. Дело происходило следующим образом. Лилиан, которому в то время уже перевалило за тридцать, заказал у какого-то гениального, но вконец спившегося живописца копию Леонардовой картины, и объявил о дне и часе предстоящего чуда. Дело, кстати, происходило в подмосковном лесу, необыкновенно теплой и мягкой осенью, во время бабьего лета, и привлекло на мероприятие такое множестве людей, что милиции пришлось перекрывать несколько улиц, а городским властям – даже организовывать несколько дополнительных автобусных маршрутов. Помнится, я тоже пришел поглядеть на это ожидаемое чудо, и долго доказывал каким-то двум девицам, входившим в его свиту, что чудес не бывает, по крайней мере, чудес, творимых такими закоренелыми атеистами, каким являлся Лилиан, и что он не Христос, превращающий воду в вино и воскрешающий усопшего Лазаря. Однако в ответ меня обозвали невежей и ретроградом, и я почел за благо отойти в сторону, и вместе со всеми взирать со стороны на то, как оживает висевший между двух сосен портрет Моны Лизы. Не знаю, на что надеялся Лилиан, проделывающий перед занавешенной простыней (прорванной, кстати, в двух или трех местах) картиной Леонардо необходимые магические пассы, и прочитавший собравшимся короткую лекцию, суть которой никто не понял? Не знаю, повторяю еще раз, на что надеялся Лилиан, провывший заунывном голосом несколько заклинаний, испугавших окрестных ворон и галок, которые с мерзкими криками стали носиться над притихшей толпой и бомбардировать ее сверху жидким пометом, – возможно, как и всегда, он надеялся на авось, игнорируя тот факт, что в случае неудачи ему, разумеется, грозят очень крупные неприятности. Однако счастливая судьба до поры до времени хранила этого гордеца и безумца, ибо в небе неожиданно раздался удар грома, и на землю пролился такой потрясающий ливень, какой разве что бывает в тропических странах. Зрители были вынуждены ретироваться, Лилиан тоже куда-то исчез, но слава его после этого возросла непомерно, и многие искренне считали, что Мону Лизу он-таки воскресил, причем не одну, а нескольких, так как многие видели в струях падающей с небес воды несколько совершенно голых девиц, загадочно улыбавшихся всякому, что на них оглядывался.

К этому времени в стране грянула перестройка, и Лилиан, которому было уже под сорок, понял, что его время пришло. До меня доходили слухи, что он консультировал некоторых лидеров страны, предлагая обращать камни в хлебы и делать золото из обыкновенной ртути, которой вокруг было великое множество. Поговаривали даже, что он предлагал Горбачеву превращать водку и вино в молоко, но последний придерживался традиционных взглядов, и предпочел вырубать виноградники. Что из этого вышло, все хорошо помнят, как и помнят то, что великая империя в конце концов развалилась, и многие имена, в том числе и Лилиана, казалось, исчезли навеки. Однако через некоторое время он вновь дал знать о себе, объявившись в Крыму, на берегу Черного моря, громогласно заявляя, что обнаружил здесь легендарную Атлантиду, возродить которую он как раз собирается.

К этому времени он, видимо, окончательно понял, что завершить свою карьеру великого обманщика и жонглера человеческими заблуждениями он должен на какой-то высокой ноте, которая долго бы еще звенела в ушах изумленных современников и потомков. Именно тогда он и объявил, что должен построить на месте якобы обнаруженной им Атлантиды город будущего, назвав его Городом Солнца, и после торжественно, на глазах у всех, покончить с собой, начав тем самым новую эру, более славную, чем эра устаревшего христианства. Весть об этом с великой скоростью распространилась в государстве и за его пределами, а в Крым стали стекаться тысячи паломников, готовых принять его в качестве нового пророка. Помнится, поддался этой массовой фобии и я, и, приехав в маленький крымский город, практически деревню на берегу моря, с удивлением наблюдал, как по старым, истертым от времени мостовым расхаживают экзальтированные почитатели Лилиана, этого современного пророка, этого гуру, этого полубога, обсуждая предстоящее событие, дата которого была уже объявлена. Городишко, кстати, был темный и грязный, и совсем неготовый принять такое количество страстных поклонников Лилиана. Местные власти смотрели на это нашествие с ужасом, испуганные горожане или прятались по домам, или вообще бежали от греха подальше, но никто ничего изменить не мог, и день объявленного самоубийства Лилиана стремительно приближался. В центре города, над морем, возвышалась старая башня, и с нее-то и предполагал прыгнуть вниз Лилиан, на всякий случай, чтобы все выглядело еще более убедительно, приказав разжечь внизу огромный костер, в огне которого он должен был сгореть без остатка.

И вот настал долгожданный день смерти этого странного человека. Утром, в час необыкновенно кровавого рассвета, он поднялся на вершину старинной башни, которая раньше называлась Девичьей, а теперь, разумеется, называется башней Лилиана. Годы и непомерная жажда славы не пощадили Лилиана: теперь это был худой, сгорбленный годами старик, с всклокоченной бородой и безумными, горящими, словно уголья, глазами, одетый для подражания древним в какой-то ветхий хитон, через который просвечивало его худое и жалкое тело. «Ура, виват, слава в веках Лилиану!» – закричали вокруг, и эхо этого тысячеголового крика спугнуло несметные стаи ворон, гнездящихся на окрестных тополях и платанах, которые поднялись в воздух и с мерзким карканьем стали кружить над толпой, над башней и над стоящим на ее краю Лилианом. Он поднял руки вверх, протянув их в сторону восходящего солнца, и, что-то прокричав толпе, прыгнул с вершины башни вниз в уже зажженный и весело трещавший костер. В воздух взметнулись тысячи искр, и пламя поглотило безумца вместе с его жидкой и нечесаной бородой, разорванным хитоном, лживыми обещаниями и непомерной жаждой славы, которая и привела его к этому ужасающему концу. Когда через несколько часов огромный костер прогорел, на месте его не обнаружили даже косточки от сгоревшего дотла лжепророка, который и не мог кончить иначе, поскольку весь его предыдущий путь незримо подводил его именно к этой развязке. Тем не менее, последователи его бережно собрали весь оставшийся под башней пепел, и, разделив его между собой, носили потом на шее в специальных ладанках, и даже продавали за огромные деньги. Старая башня, кстати, не выдержала то ли позора, то ли нестерпимого жара пылавшего у ее подножья костра, и к вечеру с ужасающим грохотом обрушилась вниз, лишив тем самым горожан местной достопримечательности, привлекавшей сюда многих туристов. Часть пепла Лилиана, кстати, согласно его завещанию, была развеяна над морем. После этого все стали ждать наступления новой эры всеобщего счастья, которую всем обещал Лилиан, но дни проходили за днями, недели за неделями, месяцы за месяцами, и колония его последователей постепенно редела, а дворцы Города Солнца, которые большей частью существовали на бумаге и только лишь начали строиться, разрушались от ветра, дождей и солнца. Через год здесь осталось едва лишь десятая часть из тех, кто присутствовал при его нелепом конце, а еще через несколько лет в городе жило всего два или три последователя Лилиана, в том числе и автор этих строк, которым было попросту некуда отсюда уехать. Проклятый городишко засосал нас, словно непроходимое болото, которое, как рассказывают, существовало здесь в незапамятные времена. Странно, но мне вовсе не хочется отсюда уезжать. Утро я начинаю с того, что хожу к руинам обвалившейся башни, и вспоминаю события этого страшного и последнего дня, когда здесь пылал огромный костер, и странный человек с всклокоченной бородой и горящими, словно два раскаленных угля, глазами, обуянный жаждой непомерной славы, прыгал в него, спасаясь от всей своей неудавшейся жизни. Поучительный пример, не правда ли? Возможно, я напишу об этом роман, если, конечно же, раньше не сойду с ума от этого паршивого городишки с его кривой набережной, стаями ворон на стоящих у берега тополях и платанах, местным кислым вином, и ощущением того, что время давно закончилось и есть лишь одна вечность, которой все равно, кто ты: одержимый жаждой славы безумец, или простой странник, бредущий вдоль берега вечного моря. Кстати, а знаете ли вы, что Атлантида действительно существовала когда-то в этих местах, и, если ее возродить, построив здесь Город Солнца, можно начать новую эру, ничуть не хуже той, что кончилась со смертью прыгнувшего в огонь Лилиана?

Зеленое покрывало сказка

Один молодой человек гулял вдоль берега моря. Он был бездомным, голодным, и совершенно никому ненужным, и поэтому с таким же успехом можно сказать, что он не гулял вдоль берега моря, а скитался в поисках какого-нибудь убежища, где можно было бы передохнуть от дождя и злого морского ветра, а также хотя бы немного поесть. Неожиданно он услышал в небе какие-то пронзительные крики, и, подняв глаза, увидел, как две больше птицы, держащие в когтях большие полотнища, похожие на покрывала, яростно сражаются одна с одной, нанося противнику яростные удары клювами и крыльями. Схватка была не на жизнь, а на смерть, вниз летели перья и пух, окрашенные кровью раненных бойцов, и постепенно одна из птиц стала ослабевать, и наконец, получив в грудь смертельный удар клювом, медленно упала на мокрые прибрежные камни. Победитель, издав радостный клич, сделал над противником несколько победных кругов, и, развернувшись, улетел прочь, держа в когтях огромное золотое полотнище, все забрызганное алыми пятнами, которое издали было похоже на покрывало, или даже на знамя. Испуганный молодой человек, который с трудом верил своим глазам и постоянно щипал себя за руку, стараясь проверить, спит он или нет, подошел к поверженной птице, которая, по-видимому, доживала свои последние минуты. Рядом с ней на мокром песке и камнях лежало огромное зеленое полотнище, все забрызганное красными пятнами крови, которая, пульсируя, продолжала вытекать из груди смертельно раненного бойца. Птица с трудом подняла свою голову, и, посмотрев на молодого человека полуприкрытыми пленкой глазами, в которых уже блуждали смертные тени, сказала человеческим голосом:

– Не пугайся, о юноша, того, что ты сейчас увидел, а также того, что ты сейчас услышишь, ибо все это не колдовство и не сон, а самая настоящая правда. Дело в том, что я вовсе не птица, как не птица мой более счастливый противник, мы оба небесные ангелы, принадлежащие к двум непримиримым небесным воинствам, издревле ведущим между собой непримиримые войны. Ты, очевидно, часто видел странные явления в небесах, особенно на восходе или закате, похожие на сражения двух непримиримых небесных ратей, с потоками небесной крови, льющейся на землю, с блеском мечей, копий и золотых кольчуг, одетых на плечи и груди небесных бойцов. Знай же, что это вовсе не игра природы, а самые настоящие битвы, разыгрывающиеся в небе почти ежедневно, которые будут продолжаться до скончания века, и исход которых предугадать не может никто.

– Вы говорите, что исход этих битв предугадать не может никто? – спросил у умирающей птицы испуганный молодой человек.

– Да, ответила ему слабым голосом большая птица, действительно похожая на ангела, хотя он никогда и не видел живых ангелов, а только нарисованных на картинке. – Да, исход этих битв неизвестен, ибо ангелы, сражающиеся в небесах, принадлежат к двум разным мирам – христианскому и мусульманскому. В конце времен все станет ясно, будут получены ответы на все проклятые вопросы, но пока этого не произошло, мы, небесные воины ислама, должны не на жизнь, а на смерть воевать с воинами христианскими. Я был знаменосцем в армии моих мусульманских братьев, и зеленое покрывало, которое ты видишь перед собой, на самом деле не что иное, как небесное знамя ислама. Это бесценная реликвия, страшнее и главнее даже, чем волос из головы Мухаммеда, сбереги его до времени, и на тебя падут небывалые почести и дары, которые тебе даже и не снились!

– Но ведь я христианин! – воскликнул молодой человек, которого, кстати, звали Натаниэлем. – Как я могу сохранять зеленое знамя ислама, к тому же самую священную реликвию вашей веры, более страшную даже, чем волос из бороды вашего пророка Мухаммеда? Прости меня, но моя христианская вера заставляет скорее разорвать это зеленое знамя, или даже сжечь его на костре!

Однако ему уже никто не ответил. Упавший с неба ангел, лежащий рядом с зеленым полотнищем, был мертв, и теперь действительно был похож на покрытого перьями человека с большими, испачканными кровью и сломленными о землю крыльями.

Натаниэль какое-то время был в растерянности, ибо нереальность происходящего совсем смутила его, но потом он все же нашел в себе силы, и, вырыв в песке яму, похоронил в ней мертвого ангела, придавив сверху могилу несколькими камнями. Что же касается зеленого знамени, упавшего с неба вместе с поверженным знаменосцем, то он, будучи верным христианином и считая ислам ложным учением, хотел сначала разорвать его и сжечь на костре. Но потом, после некоторых раздумий, уважая волю покойного, к тому же не обычного человека, а ангела, все же опомнился и решил забрать знамя с собой. Оно действительно напоминало большое зеленое покрывало с вышитыми золотом в углу полумесяцем и звездами, и могло согревать его во время скитаний по берегу моря. Натаниэль аккуратно сложил зеленое полотнище, спрятал его в свою дорожную суму, и, последний раз оглянувшись на холмик из песка и камней, под которым покоился упавший с небес ангел, отправился восвояси. Про обещанные дары и чудеса, ждущие его якобы впереди, он к этому времени совершенно забыл.

К вечеру он порядком замерз, и, вспомнив наконец про зеленое покрывало, находящееся в холщовой сумке, висевшей через плечо, укрылся им, словно плащом, и прикорнул под каким-то большим камнем, мокрым от дождя и морских брызг. «Вот и славно, – подумал Натаниэль, засыпая под мерные удары волн, бьющие в берег, и чувствуя, как покрывало обволакивает его давно забытым теплом, – вот и славно: хоть какой-то толк будет от этого зеленого знамени, упавшего мне прямо на голову!» Ему снились необыкновенные сны, в которых вокруг танцевали прекрасные полуобнаженные танцовщицы в восточных шальварах и одетых на запястья и смуглые лодыжки золотых звенящих браслетах, с неба спускался подвешенный на одном-единственном волоске гроб Мухаммеда (именно Мухаммеда, а не Магомета, как говаривали в прошлом и позапрошлом веках, ибо Натаниэль был образованным молодым человеком), с неба спускался прозрачный алмазный гроб, в котором находился сам священный пророк, доброжелательно улыбающийся ему, а в огромной полой жемчужине величиной с трехэтажный дворец пряталась одна из девяти жен пророка, говорившая с ним так почтительно, словно он был очень важной персоной. Он участвовал в бесконечных роскошных пирах, на которых было так много чудесных и вкусных блюд, что их просто невозможно было исчислить, а не то что съесть хотя бы кусочек от каждого. Голодному Натаниэлю это было как нельзя кстати, и, проснувшись утром согревшимся и бодрым, он совсем не чувствовал голода, как будто действительно всю ночь только и делал, что поглощал восточные яства. «Какое прекрасное, какое чудесное покрывало свалилось мне на голову, – опять подумал он, – и как жаль этого погибшего исламского знаменосца, который его потерял!»

Так началась новая, совершенно не похожая на прежнюю, жизнь Натаниэля. Проночевав еще пару ночей подобным образом, под открытым небом, и укрываясь от холода зеленым покрывалом, он обнаружил, что на нем иногда проступают написанные золотой арабской вязью надписи, смысла которых он не понимал, и даже неизвестно откуда появляются несколько золотых, довольно увесистых монет, которых он не только никогда не держал в руках, но даже в глаза не видел. Эти золотые монеты, надежно завязанные в платок, позволили Натаниэлю, когда он через несколько дней зашел в небольшой приморский город, снять здесь небольшую квартирку с одной-единственной комнатой, и зажить наконец-то жизнью вполне независимого, и даже обеспеченного человека. Зеленое покрывало, так надежно согревавшее его в пути, лежало теперь посередине его комнаты, похожее на дорогой персидский ковер, и на нем продолжали время от времени то появляться, то исчезать золотые арабские надписи, а также по мере надобности (когда у него кончались деньги) – сами собой возникать кучки золотых блестящих монет, а также золотые и серебрянке блюда с изысканными восточными кушаньями. Покрывало, безусловно, было волшебным, и оно, несомненно, было благодарно Натаниэлю за то, что он не разорвал его на куски, как первоначально хотел, и не сжег на костре, а бережно спрятал, и хранил теперь у себя в квартире. Он неожиданно понял, что является хранителем чего-то очень важного, возможно даже действительно небесного знамени ислама, и история с упавшим с неба раненным ангелом, знаменосцем небесной исламской армии, вовсе не привиделась ему, а была вполне реальной. Он только не понимал, почему он, христианин, стал хранителем самой главной святыни чуждой ему религии, но продолжал добровольно выполнять свои обязанности, и даже получать за них вполне приличную плату.

Прожив некоторое время в небольшом приморском городе и достаточно здесь осмотревшись, Натаниэль по разным причинам (он был наблюдательным юношей, и, кстати, иногда баловался сочинением стихов), – по разным причинам он обнаружил, что его надежно охраняют какие-то люди, и, следовательно, о его роли хранителя чудесного покрывала известно не только ему одному. Однажды его захотели ночью ограбить в каком-то кривом и темном переулке у моря (Натаниэль, как всякий поэт, любил по ночам шататься по кривым переулкам, ища вдохновения и необходимую рифму), – однажды его попытались ограбить, но тут совершенно неожиданно, прямо из старой кирпичной стены переулка, появились смуглые и молчаливые люди в восточных тюрбанах на голове, каких в городе никто не носил (это был европейский город), держащие в руках страшные изогнутые сабли, и разрубили этими саблями грабителей на куски, после чего так же молча исчезли в стене, предварительно низко поклонившись Натаниэлю. На другой день газеты только и делали, что писали об этих несчастных грабителях, которых, кстати, Натаниэлю было до ужаса жалко! В другой раз он познакомился в кафе с красивой женщиной, которая попросила показать ей чудесные реликвии, хранившиеся в доме у Натаниэля (неизвестно, откуда она узнала об этих реликвиях), и, придя к нему, долго с восхищением рассматривала зеленое покрывало и заодно золотую восточную посуду, которой у хозяина скопилось уже довольно много, а наутро исчезла, прихватив все это с собой. Однако уже к полудню одурманенного каким-то зельем Натаниэля, подмешенным воровкой в вино, разбудил стук в дверь, и двое молчаливых людей с тюрбанами на головах, которых он уже видел недавно, принесли ему покрывало и все остальное, после чего, низко поклонившись, так же молчаливо исчезли. Больше своей музы (а Натаниэль еще какое-то время считал обокравшую его женщину своей музой, и даже посвятил ей пару стихов), – больше своей возлюбленной он никогда не видел. Он с ужасом думал, что ее, возможно, тоже разрубили на мелкие куски, и несколько раз из-за этого горько плакал. Потом он отвлекся прогулками у моря и беседами в кафе с разными интересными людьми, и постепенно забыл о своем неудачном романе.

Несколько раз к Натаниэлю приезжали из дальних стран ученые мусульмане, – судя по их виду и манере себя держать, а также по разговору, очень важные люди, – и, вежливо попросив взглянуть на зеленое покрывало, всегда бросались перед ним на колени, и, поцеловав краешек зеленого знамени, долго молились, а потом, в слезах, страстно жали Натаниэлю руки, благодаря его за тот подвиг, который он совершает, и всегда, уходя, оставляли ему что-то ценное: то перстень с необыкновенно большим алмазом, то золотые четки, инкрустированные изумрудами и рубинами, то Коран в золотой оправе возрастом не менее трехсот, а то и более лет. Священные мусульманские книги, кстати, сами собой появлялись на зеленом покрывале время от времени, и то исчезали, то оставались в библиотеке у Натаниэля, и многим из них опять же было по нескольку сотен лет. Все это крайне изумляло и тревожило Натаниэля, которой оставался убежденным христианином, он не понимал, почему именно на него выпала эта тяжелая и почетная миссия быть хранителем страшной исламской святыни, и несколько раз заходил в мечети и православные церкви, чтобы побеседовать на эту тему с муллами и православными священниками (в городе было много мечетей и православных храмов). Но мулла одной из мечетей только лишь упал перед ним на колени и отказался поднимать на него глаза, уверяя, что не в силах ничего добавить к тому, что совершает Натаниэль, и уж тем более не вправе комментировать его благородные действия. А священник православной церквушки, очень уютной и любимой Натаниэлем, куда он часто приходил молиться, в ужасе обозвал его антихристом и потребовал немедленно покаяться и сжечь зеленое исламское знамя, под которым, очевидно, будет в конце времен у горы Армагеддон проходить последнее сражение сил зла, идущих в последний бой с христианскими силами добра.

– На знамени святого христианского воинства, – сказал перепуганному Натаниэлю православный священник, – изображен светлый лик Спасителя, но ты, грешный сын мой, хранишь не его, а мерзкое знамя наших извечных, врагов. Покайся и уничтожь немедленно это знамя!

– А вам не кажется, – неожиданно сам для себя спросил Натаниэль, – что кто-то из мусульман точно так же, как я, хранит сейчас небесное христианское знамя, которое упало ему с неба вместе с поверженным ангелом? Неужто он тоже должен уничтожить его, лишив тем самым небесное воинство Христа своей главной святыни? Не лучше ли честно исполнять то, что тебе поручила судьба, а в конце или ответить за свое великое зло, или, напротив, получить награду за свой великий подвиг?

Но священник не понял Натаниэля, замахал на него руками, выгнал из церкви и приказал не возвращаться сюда, пока он не уничтожит поганое зеленое покрывало, которое, несомненно, околдовало и погубило его душу. Натаниэль со смятенным сердцем ушел от священника, и долгое время не мог найти себе покоя, все думая о том, может ли христианин быть хранителем великой мусульманской реликвии?

Отчасти сомнения его развеял один странствующий мусульманские ученый, который специально прибыл в этот город и в эту страну, чтобы припасть губами к волшебному зеленому покрывалу и долго молиться возле него. Проделав все это, он целый день потом беседовал с Натаниэлем, куря кальян (Натаниэль пристрастился к этому занятию и баловал кальяном гостей) и потягивая из маленькой золотой чашечки душистый арабский кофе, и, в частности, сказал ему следующее:

– Вы, молодой человек, должны честно исполнять свой долг, ибо неизвестно вообще, кто накладывает на нас те или иные обязанности, и чем они являются: великой карой, или великим подарком? И если действительно права ваша мысль, что где-то точно так же мусульманский юноша бережно хранит небесное знамя Спасителя (как называете вы Иисуса Христа), упавшее ему с неба вместе с поверженным ангелом, то ваш грех полностью искупается его грехом, а ваш подвиг равнозначен его подвигу, и, следовательно, обе стороны находятся в одинаково выгодном положении. А я склоняюсь к мысли, что так оно действительно и есть, и вы, с вашим служением противоположной религии, как это ни странно, оказываете необыкновенную услугу вере своих отцов, являясь важной частью некоей надмирной мозаики, смысл которой до поры никому не ясен. Держитесь, молодой человек, своей истинной веры, никто вас не собирается ее лишать, и продолжайте хранить эту святыню, ибо такова, по-видимому, ваша судьба!

Также встретился Натаниэль однажды с одним путешествующим христианским проповедником, и они долго беседовали в кафе (проповедник приходил и в дом Натаниэля, чтобы взглянуть на зеленое покрывало, но долго здесь не задержался) о сути небесных знамений, которые многие принимают за обычные метеорологические явления.

– Вы знаете, – сказал ему проповедник, – все явления на земле действительно имеют свое отражение на небе, и все наши земные стычки и войны, коим нет числа, действительно продолжаются в небесах, где на рассветах и закатах разыгрываются настоящие битвы с блеском мечей, хрипами небесных коней, ломающимися копьями и потоками алой небесной крови, которая ручьями льется на землю. И точно так же на землю падают иногда поверженные небесные бойцы, а бывает, что и небесные знаменосцы, держащие в руках священные знамена своей стороны. Одного такого знаменосца враждебной нам небесной армии ислама вы и похоронили на морском берегу, а знамя его бережно храните сейчас, став чуть ли не самым важным человеком в мусульманском мире, хоть вы сами это, очевидно, и не осознаете. Все это для христианина великий грех, но, знаете, неисповедимы пути Господни, и спасет вашу душу, возможно, лишь тот факт, что действительно в один прекрасный день с неба упадет поверженный знаменосец великого Христового воинства, и бедный мусульманский юноша, скитающийся вдоль берега какого-нибудь арабского моря, похоронит его в мокром песке, придавив сверху для надежности камнями, а знамя бережно сохранит, став на неопределенное время его хранителем. Впрочем, все это лишь умственные изыскания, коим я, странствующий протодьякон, предаюсь с утра до вечера, и вы не обращайте на них большого внимания.

– Но что же мне делать? – Спросил у проповедника Натаниэль.

– Этого я не знаю, – ответил странствующий проповедник, – решайте сами, и да помилует Бог вашу душу во время Страшного Суда!

Было от чего сходить с ума Натаниэлю!

Дальше же началось что-то вообще непонятное. Натаниэль, как уже говорилось, был сочинителем, то есть марал иногда бумагу, сочиняя стихи, и вот однажды, совершенно неожиданно для себя самого, он сочинил стихотворение, которое со временем стало гимном исламских террористов, как называли их в христианском мире. Оно было положено на музыку, и с этим гимном шли в бой отряды моджахедов в разных частях земли, поклявшиеся распространить ислам на все страны планеты и уничтожить все остальные религии. Натаниэль вовсе не ожидал такого эффекта. Более того, он никому вообще не показывал свое страшное, как он считал, стихотворение, появившееся помимо его воли, и даже засунул его в дальний ящик стола. Но все было тщетно! Незримые духи, незримые силы, сделавшие его хранителем небесного знамени ислама, логично продвигали его жизнь и его судьбу вперед, сделав одним из самых влиятельных и знаменитых людей в исламском мире. Впрочем, ради правды надо сказать, что эта знаменитость была неявной, о нем знали немногие, да и само стихотворение считалось как бы народным, принадлежащим всем воинам ислама, но тем не менее христианская душа Натаниэля изнемогала от страшных предчувствий, и он боялся того часа, когда в конце своего пути предстанет перед Богом и даст ответ за все, что он совершил. Он по-прежнему беседовал с учеными мусульманскими проповедниками, которые тайно приходили к нему поклониться зеленому знамени ислама, и из этих бесед узнал, что противостояние мусульман и христиан на планете с каждым годом увеличивается, что ему ничто не способно помешать, и что вдали уже маячит последнее сражение этого мира у горы Армагеддон, после чего наступит конец света. Узнал он также, что у христиан тоже появился свой гимн, написанный на стихи неизвестного поэта, и что с этим гимном многие христиане надеялись участвовать в битве против войск исламского мира. И, что еще более невероятно, слова этого гимна принадлежали одному исламскому юноше, который, по слухам, был также хранителем небесного знамени христиан!

– Мы поражены этой симметрией, – говорили Натаниэлю исламские проповедники, – и не считаем ее случайной, однако не знаем, от кого она происходит: от дьявола, или Аллаха? Вот загадка загадок, разрешив которую, любой из нас тут же попадет в рай!

Прошло несколько лет с тех пор, как Натаниэль нашел на берегу моря зеленое покрывало. Все это время он жил в маленьком приморском городе в однокомнатной квартире, и соседи считали его вполне обычным человеком, давно привыкнув к нему, и разве что удивляясь большему наплыву гостей, иногда очень знатных, которые один за одним, и днем и ночью, приходили к скромному юноше. Натаниэль когда-то бросил столичный университет, и уже давно тяготился своей ролью хранителя зеленого знамени ислама. Христианская душа его изнемогала под непосильным бременем ответственности, которая легла на него. Он хотел вновь вернуться в столицу, и продолжить учебу в университете, из которого ушел по какой-то нелепой и роковой случайности. Он уже давно понял, что нет смысла спрашивать у кого-то совета, как ему поступать, потому что совет самому себе мог дать только он. В одно прекрасное утро он собрался, и, взглянув на зеленое покрывало, лежавшее у него на полу, на котором за ночь проступило еще несколько надписей, начертанных золотом на давно уже понятном ему языке, и, кроме того, появилась очередная пригоршня золотых монет и кувшин со слишком терпким и сладким на его северный вкус вином, – взглянув на зеленое покрывало, он вздохнул, и, аккуратно скатав его, положил в свою старую холщовую сумку. Он никогда не расставался с этой холщовой сумкой, она всегда лежала рядом с ним, и он всегда чувствовал, что настанет время, когда ему вновь придется взять ее в руки. Он взял ее и вышел за порог дома, зная, что не вернется сюда уже никогда. Дойдя до берега моря, он долго шел по мокрому песку и острой гальке, пока не дошел до того места, где когда-то, несколько лет назад, увидел раненного ангела, лежащего рядом с зеленым небесным знаменем. Он не удивился, когда вновь увидел того же самого ангела, живого, а вовсе не мертвого, сидящего на мокром камне рядом с берегом все того же пенного моря.

– Здравствуй, Натаниэль! – Сказал ему, улыбаясь, ангел. – Не удивляйся, что это снова я, ангел, подаривший тебе зеленое знамя ислама. Ведь ангелы не умирают, как обычные люди, и, даже будучи повержены вниз, вновь воскресают из праха и пепла. Ты выдержал испытание, которое мало кому было под силу, и, возможно, ради твоего подвига некие высшие небесные силы отложат до времени уничтожение погрязшего в грехах человечества. Ради тебя и того мусульманского юноши, который сохранил у себя упавшее с неба золотое знамя Христа. Вы оба подвигом своим искупили до времени погрязшее в бесконечных войнах человечество, и вам будет дано так много, как вы сможете унести. Возвращайся вновь к своим истокам, и никогда не забывай падшего небесного ангела, рядом с которым ты обнаружил обычное зеленое покрывало, так много изменившее в твоей судьбе!

И Натаниэль вновь отправился в путь по берегу вечного пенного моря, а на боку у него болталась все та же старая холщовая сумка, в которой по чистой случайности оказалась небольшая горсть полновесных золотых монет. Эти монеты, а, возможно, и что-то другое, позволили ему вновь обосноваться в столице, продолжив учебу в некогда оставленном им университете. Он всегда с удивлением вспоминал об упавшем с неба зеленом покрывале, так много изменившем в его судьбе, и то считал его странным сном, то реальным событием, никогда не склоняясь ни к тому, ни к другому, и всегда оставался самим собой, понимая, что все зависит не от него, а от высших сил, повлиять на которые он не может.

Вербное воскресенье (Оск.)

Старушка у перехода продает ветки распустившейся вербы.

«Не ставьте их в воду, они простоят у вас несколько лет, и будут выглядеть точно так же, как и сейчас, как будто их только что срезали!»

«Неужели они так долго простоят без воды?»

«Сила Божья, сынок, это и есть вода, которая питает все живое: и тебя, и меня, и эти первые весенние вербы!»

Он понял, что больше ничего говорить не надо, ибо сказано было все, что необходимо. А ветки распустившейся вербы действительно простояли на книжных полках несколько лет, и выглядели так, как будто их только что срезали в весеннем подмосковном лесу, пройдя туда по нерастаявшим островам снега и лужам талой воды.

Крысы и пепел (Изыск.)

Сидя в своем французском пансионате вблизи Канн, не зная, что с ним будет дальше, и одолеваемый самыми мрачными предчувствиями, Обломофф пишет стихотворение «Крысы», которое наглядно показывает всю безысходность его душевного состояния:

Крысы бегут с корабля, Книзу поджавши хвосты, Снасти протяжно трещат. Скоро настанет конец. Отсвет Полынской Звезды Все освещает вокруг, К небу поднялись валы, Стоны и шепот кругом. Запах полыни горчит, Волны колышат траву, Руки растут из земли, Молча скелеты встают. Море на юге шумит, Ветер приносит песок, Море похоже на кровь, Чайки пикируют вниз. Крысы бегут с корабля, Крысам достался паек, Все, что не смогут сожрать, В море с собой унесут. Крысы сильнее людей, Крысам достанется все, В дальней и южной стране Будут они проживать. Запах полыни сильней, Ветер дурманит висок, Тем, кто не умер еще, Снится сиреневый май. Солнце взошло над Землей, Солнцу уж нечего петь, Крысы бегут с корабля, Крысам не будет светить. Крысы довольны собой, Крысы обставили всех, Тех, кто стоял на корме, Тех, кто натягивал снасть. В море опять тишина, Нет ни снастей, ни людей, Только лишь крысы плывут Клином к волшебной стране. Там проживает король С длинным и гладким хвостом, Он предводитель всех крыс, Крысы боятся его. Отсвет Полынской Звезды Треплет короткую шерсть, И запевает король Песнь о погибшей земле.

Мрачно, не правда ли? Но еще мрачнее пьеса Обломоффа «Пепел», написанная там же, которой, кстати, обещал я попотчевать тебя, любезный читатель: