Помоги проекту - поделись книгой:
Возникает дискуссионный вопрос, могут ли эти «другие международные соглашения», к которым охватываемые соглашения не отсылают напрямую, являться источником «права ВТО» и создавать права и обязательства, которые в последующем будут составлять основу для обращения членов в ОРС ВТО.
Дж. Повелин полагает, что члены ВТО, предъявляя жалобу, не могут ссылаться на нарушение прав и обязательств по другому соглашению. Однако, по его мнению, члены ВТО, являясь сторонами определенного соглашения, отличного от ВТО, могут ссылаться на положения этого соглашения как средство защиты при предъявлении иска о нарушении норм ВТО[319].
Эта точка зрения представляется крайне сомнительной. Третейским группам и Апелляционному органу запрещено «увеличивать или уменьшать права и обязательства, предусмотренные охваченными соглашениями» (ст. 3.2 ДРС). Если третейские группы или Апелляционный орган были бы наделены полномочиями, разрешающими ответчику ссылаться на отличную от «права ВТО» норму в целях защиты против иска о нарушении «права ВТО», это означало бы в действительности, что они увеличивают права и обязательства членов ВТО. Как отмечается в споре «Мексика – Налоги на безалкогольные напитки», Апелляционный орган пришел к выводу, что «в ДРС отсутствуют нормы для разрешения третейскими группами или Апелляционным органом споров, выходящих за пределы сферы ВТО»[320].
Будучи обязанными разрешать споры, включающие толкование неясных положений Соглашения об учреждении ВТО (ст. 11 ДРС), третейские группы и Апелляционный орган не имеют другой альтернативы, кроме как обратиться за информацией, которая позволит разъяснить значение терминов договора, который они обязаны толковать и применять[321]. Ст.31 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. в некоторых случаях требует от органа, осуществляющего толкование, следовательно, и таких, как третейская группа и Апелляционный орган, использовать или принимать во внимание другие правовые материалы при толковании обязательств «права ВТО».
Однако важно отметить, что члены должны являться сторонами этих иных международных соглашений – только в таком случае у третейских групп и Апелляционного органа не возникает препятствий по рассмотрению других правовых источников.
Что касается практики третейских групп и Апелляционного органа, в своей первом докладе (спор «США – Стандарты в отношении бензина») Апелляционный орган указал, что ГАТТ не может рассматриваться в «клинической изоляции» от международного публичного права[322].
П. Кьюпер[323], Дж. Трачтман[324] и Р. Хаус[325] предупреждают об опасности толкования Соглашения об учреждении ВТО в «клинической изоляции» от остального международного публичного права и, таким образом, предлагают интерпретировать как соглашение, имеющее отношение к современным проблемам и вопросам. Однако разрешение споров, выходящих за рамки охватываемых соглашений, находится за пределами их компетенции[326].
Ст.3.2 ДРС определяет, что система разрешения споров ВТО «необходима для сохранения надлежащего баланса между правами и обязательствами членов» по охватываемым соглашениям и разъяснения действующих положений этих соглашений.
Так, в споре «Мексика – Налоги на безалкогольные напитки» Мексика утверждала, что рассматриваемая мера (специальный налог на производство и услуги) была необходима для обеспечения соблюдения обязательств США по НАФТА, международному соглашению, относящегося к законам и правилам, не противоречащим положениям ГАТТ-1994[327]. Однако третейская группа пришла к заключению, что положения ст. XX(d) ГАТТ относительно «мер, необходимых для обеспечения соответствия законам или правилам», не означают применение мер одним членом для того, чтобы склонить другого члена к выполнению принятых обязательств по другому (не ВТО) соглашению. Апелляционный орган разъяснил, что «законы или правила» относятся к «законам и правилам, составляющим часть национальной правовой системы государства-члена ВТО», а не к международным обязательствам другого члена ВТО по международному соглашению. Это заключение подтверждается перечнем «правил и законов», указанных в ст. XX(d) ГАТТ. Апелляционный орган также отметил, что когда международные соглашения подразумеваются быть охваченными соответствующими нормами ГАТТ, делается соответствующая отсылка.
Таким образом, принятие интерпретации Мексики положений ГАТТ-1994 в споре «Мексика – Налоги на безалкогольные напитки» означало бы, что ОРС создает права и обязательства вне охватываемых соглашений. Апелляционный орган постановил, что разрешение споров по другим соглашениям (не ВТО) не входит в компетенцию третейских групп и Апелляционных органа[328].
Резолюции, принятые органами международных организаций, также можно рассматривать в качестве дополнительных средств толкования норм «права ВТО». Эти резолюции принимаются во внимание при толковании в рамках механизма разрешения споров[329]. В споре «Таиланд – Таможенные и фискальные меры в отношении сигарет из Филиппин»[330] третейская группа применила резолюцию 43-й Всемирной ассамблеи здравоохранения[331] в отношении эффективной политики контроля над табаком. В споре «США – Налоговый режим (Ст.22.6 – США)»[332] Резолюция Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций по ответственности государств определяется как дополнительное средство толкования, но никак не автономный источник права в силу положений ст. 32 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.
Международный обычай также относится к дополнительным средствам толкования норм «права ВТО». В споре «Корея – Государственные закупки» (2000) третейская группа указала, что «международный обычай широко применяется в экономических отношениях между членами ВТО. Он применим в той степени, в которой соглашения ВТО не выходят за его пределы[333]. Иными словами, в случае отсутствия конфликта или несоответствия, либо положения в охватываемом соглашении ВТО, которое применяется иным образом… считается, что международный обычай применяется к Соглашениям ВТО и к процессу принятия Соглашения в рамках ВТО»[334].
Как и международный обычай, общие принципы права также являются частью общего международного права. Соответственно они обязательны для всех государств. Третейские группы и Апелляционный орган используют их как основу своих решений или в качестве подтверждения своей аргументации[335].
В споре «Европейские Сообщества – Антидемпинговые пошлины в отношении труб или трубопроводной арматуры»[336]третейская группа воспользовалась принципом good faith для толкования требования «объективной оценки».
В споре «США – Запрет импорта креветок и продуктов из креветок» (19 9 8)[337] Апелляционный орган указал, что принцип добросовестности содержится в заглавие ст. XX(g) ГАТТ-1947. «Данный принцип является общим принципом права и общим принципом международного права, контролирует пределы осуществления прав государств».
Принцип соблюдения надлежащей правовой процедуры («due process» (англл.)[338], принцип пропорциональности[339], принцип процессуальной экономии[340], принцип отсутствия обратной силы[341], принцип эффективного толкования[342], принцип in dubio mitius «в сомнительном случае – более мягкое решение»[343], принцип толкования ejusdem generis («того же рода или класса»)[344], принцип res judicata (принцип окончательности судебного решения)[345] также применялись третейскими группами и Апелляционным органом во многих докладах.
Несмотря на все многообразие общих принципов права, П. Мавроидис[346] в отличие от П. Ван де Боше полагает, что в большинстве случаев они выступают дополнительным средством толкования источников «права ВТО».
Теоретически общие принципы права могут служить факторами, ограничивающими права истца на получение возмещения. В споре «Корея – государственные закупки»[347] истцу фактически было отказано в помощи в связи с нарушением общего принципа права, однако это был единственный случай.
Последующую практику ВТО, органов ВТО или членов ВТО также можно рассматривать в качестве одного из дополнительных средств толкования норм «права ВТО».
Последующая практика в значении ст. 31.3(б) Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. должна приниматься во внимание при толковании прав и обязательств, сформулированных в Соглашении об учреждении ВТО.
В споре «Япония – Алкогольные напитки» (1996)[348]Апелляционный орган указал, что в международном праве последующая практика в значении ст. 31.3(б) Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. должна представлять «согласованную, единую и непротиворечивую» систему действий или заявлений, достаточных для установления модели применения соглашения сторонами при его толковании». Однако единичного решения или действия, по общему правилу, недостаточно для возникновения последующей практики.
В споре «Европейские Сообщества – Таможенная классификация в отношении компьютерного оборудования»[349] Апелляционный орган даже отметил, что решения по классификациям, принятым Комитетом по гармонизированной системе, могут быть рассмотрены в качестве последующей практики. Уже в споре «Европейские Сообщества – Таможенная классификация в отношении замороженного куриного ассорти»[350]третейская группа постановила, что практика одного члена ВТО может квалифицироваться как последующая практика в значении Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., если является единственной значимой практикой.
Таким образом, наблюдаем, что согласно ст. 31.3 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. органы, разрешающие споры, должны принимать во внимание исключительно ту последующую практику, которая имеет отношение к рассматриваемому вопросу.
Подготовительные материалы и обстоятельства заключения соглашений ВТО могут служить дополнительными средствами толкования согласно ст. 32 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. Однако материалы и обстоятельства заключения соглашений ВТО официально нигде не отражены, и третейские группы и Апелляционный орган придают незначительное значение заявленным в ходе раундов предложениям стран[351].
Что касается подготовительных материалов, то, как правило, обращаются к «истории переговоров по заключению договора». Стоит отметить, что не существует официального документа, отражающего историю переговоров по заключению соглашений ВТО (в отличие от ГАТТ– 1947 и Гаванского устава МТО)[352].
В споре «Индия – Количественные ограничения в отношении импорта сельскохозяйственной продукции, текстиля и промышленных товаров» Апелляционный орган отметил «отсутствие записи переговоров» по ДРС. Соответственно, неудивительно, что третейские группы и Апелляционный орган практически не используют «подготовительные материалы по договору» в своих толкованиях[353].
В споре «США – Защитные меры в отношении импорта трубопровода из Кореи»[354] Апелляционный орган отметил, что «история переговоров» по ст. XIX ГАТТ-1947 и Соглашению по защитным мерам не содержит достаточных указаний по толкованию рассматриваемого вопроса. Следует заметить, что третейская группа в споре «США – Меры, затрагивающие торговлю гражданской авиацией»[355] обратила внимание, что отсылка к правительственным «закупкам услуг» была первоначально включена в проект, но в окончательную версию не вошла. Третейская группа придала особое значение этому факту при толковании положений Соглашения по субсидиям и компенсационным мерам (ст. 1.1 и 14 (d)).
Что касается «обстоятельств заключения договора», то в споре «Европейские Сообщества – Таможенная классификация в отношении компьютерного оборудования»[356] Апелляционный орган признал, что практика Европейских Сообществ по тарифной классификации в период Уругвайского раунда была составной частью «обстоятельств заключения» Соглашения об учреждении ВТО и, таким образом, могла быть использована как дополнительное средство толкования в значении ст. 32 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.
В споре «США – Меры, затрагивающие трансграничные поставки азартных игр»[357] Апелляционный орган использовал Руководство для подготовки перечня услуг, подготовленное Секретариатом в рамках Уругвайского раунда переговоров по услугам для оказания содействия членам в подготовке своих Перечней обязательств по услугам как дополнительное средство толкования в отношении Перечня услуг США.
Подготовительные материалы и обстоятельства заключения ГАТТ-1947 и Гаванского Устава МТО 1948 г. были использованы при толковании положений ГАТТ -1994[358].
Можно отметить, что третейские группы и Апелляционный орган обращаются к ст. 32 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. в двух случаях: 1) для подтверждения толкования, достигнутого согласно ст. 31 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. (спор «Индия – Количественные ограничения в отношении импорта сельскохозяйственной продукции, текстиля и промышленных товаров»[359] и спор «Канада – Патентная защита в отношении фармацевтических продуктов»[360]); 2) для разъяснения термина, значение которого осталось неясным после обращения к ст. 31 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. (в споре «Канада – Патентная защита в отношении фармацевтических продуктов»[361]третейская группа при толковании термина «ограниченные исключения» (ст. 30 ТРИПС) сразу же обратилась к подготовительным материалам по ст. 30 ТРИПС вместо анализа термина в соответствии с порядком, предусмотренным в Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.).
Согласно ст. 38.1 Статута МС ООН «доктрина наиболее квалифицированных специалистов» используется в качестве вспомогательного средства для определения норм международного права.
Доктрина продолжает играть крайне «важную роль в процессах становления и развития международного права»[362].
В.М. Корецкий справедливо заметил, что «наука международного права не просто констатирует применение тех или иных правовых норм. Собирая и изучая нормы, она не простой свидетель, удостоверяющий существование норм… она подготавливает, содействует формулированию норм международного права, она собирает их, (подвергая критической проверке), уточняет, кристаллизует их, вводит отточенными в какой-то мере в международный обиход и тем самым содействует их закреплению»[363].
Однако наблюдается тенденция постепенного сокращения случаев обращения к научным трудам для толкования норм международного права. Эти функции преимущественно выполняют международные судебными учреждения и комитеты международных организаций[364]. Периодически третейские группы и Апелляционный орган ссылаются на научные труды для подтверждения своих обоснований[365].
Так, в споре «США – Запрет импорта креветок и продуктов из креветок»[366] Апелляционный орган процитировал Я. Синклера для подкрепления своей позиции, что отсылка к ст. 32 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. подтверждает заключение относительно положения, значение которого остается неясным после исчерпания всех возможностей ст. 31 этой конвенции[367].
Однако, как правило, третейские группы и Апелляционный орган ссылаются на научные статьи, касающиеся общих вопросов международного права или отдельных правовых проблем национального права, нежели «права ВТО».
Таким образом, являясь «полуавтономным» договорным режимом, «право ВТО», с одной стороны, и будучи частью международного публичного права, с другой стороны, представляет собой систему принципов и норм, содержащихся в Соглашении об учреждении ВТО – едином международном договоре, предусматривающим права и обязательства для всех членов ВТО, – которое включает «Многосторонние торговые соглашения» и «Торговые соглашения с ограниченным кругом участников», принятые к ним протоколы, разъяснение которых обеспечивается благодаря дополнительным средствам толкования норм «права ВТО»: решениям органов ВТО, включая ОРС ВТО, а также протоколы о присоединении к Соглашению об учреждении ВТО.
Глава 2
Взаимодействие международного права и национального права государств-членов ВТО
§ 1. Основные направления взаимодействия «права ВТО» и национального права государств-членов ВТО
Общепризнано, что международное и национальное право являются самостоятельными правовыми системами. Вместе с тем международное и национальное право находятся в состоянии постоянного взаимодействия и взаимного влияния друг на друга[368].
В науке международного права вопрос взаимоотношений международного и национального права рассматривается через призму «соотношения»[369]. Учитывая полисемантический характер термина, включающий в себя взаимопроникновение («interpenetration» (англ.л.)[370], взаимосвязь[371], взаимовлияние и взаимодействие, стоит согласиться с утверждением, что соотношение международного и национального права – это, прежде всего, «отношения связей и обратных связей, образующих в комплексе взаимодействие систем»[372].
Поступательное возрастание взаимодействия международного и национального права проявляется во многих отношениях. Во-первых, происходит увеличение количества международных договоров и внутренних правовых актов, направленных на регулирование схожих или близких предметов,
лежащих в пределах компетенции государств и международного сообщества. В частности, вопросы введения нетарифных мер регулирования торговли – СФС мер или технических барьеров – регулируются не только нормами международного права и «права ВТО», но и нормами национального права. Во-вторых, отмечается возрастание роли и значения процессов унификации, осуществляемой с помощью международных договоров. Так, например, обеспечение санитарной безопасности в сфере международной торговли наземными животными и животноводческой продукцией регулируется национально-правовыми актами с учетом норм международного права, например, Кодекса МЭБ. Соответственно взаимодействие происходит в форме влияния источников права каждой из систем друг на друга.
Интеграция государств в ВТО, в частности, Российской Федерации, опосредует необходимость разрешения проблемы взаимодействия «права ВТО», составляющего часть международного права, и национального права государств-членов ВТО.
В отечественной литературе в качестве одной из особенностей соотношения международного и национального права В.Н. Мулюн[373] выделяет влияние ВТО на внутригосударственное право. Можно согласиться с его мнением, что соглашения ВТО содержат положения, направленные на регулирование вопросов взаимодействия норм «права ВТО» и национального права. Эти положения затрагивают вопросы обязательности норм соглашений ВТО для государств-членов (ст. XIV.2 Соглашения об учреждении ВТО), исполнение которых обеспечивается через ОРС ВТО[374]. А.А. Приказчиков и А.А. Ковалев разделяют позицию В. Н. Мулюна, отмечая существенное влияние ОРС ВТО на национальное право государств-членов, следствием которого является постепенное приведение национального законодательства в соответствие с нормами международного права[375].
Одним из главнейших аспектов этого взаимодействия является проблема действия норм «права ВТО» в пределах территориального верховенства государств-членов ВТО. Последнее лежит в плоскости соотношения «права ВТО» и национального права» и требует изучения взаимного влияния «права ВТО» и национального права государств-членов ВТО.
Влияние национального права государств-членов ВТО на «право ВТО» в первую очередь связано с вопросом надлежащей реализации международно-правовых обязательств, возникших по «праву ВТО», в национальном праве.
В Соглашении об учреждении ВТО этот вопрос предусмотрен в ст. XVI.4, которая гласит, что «каждый член обеспечивает соответствие своих законов, иных нормативных актов и административных процедур своим обязательствам, вытекающим из прилагаемых Соглашений». Это положение корреспондирует общей норме международного права – ст. 27 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., согласно которой «участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора». Более того, оно подтверждается судебными и арбитражными решениями. Еще в 1872 г. в деле «Alabama claims» арбитражный трибунал отклонил аргументы Великобритании о ненарушении обязательств по сохранению нейтралитета в Гражданской войне ввиду отсутствия правовых средств для предотвращения действий со стороны частных лиц[376]. В дальнейшим эта норма была подтверждена практикой Постоянной палаты международного правосудия (далее – ППМП) и МС ООН по такому делу, как «Wimbledon case»[377], в соответствии с которым установление нейтралитета со стороны индивидуального государства – Германии, запрещающей транзитную перевозку грузов, не могло преобладать над положениями Версальского мирного договора 1919 г., согласно которому именно Германия была обязана пропустить Wimbledon через Кильский канал (ст. 380 Версальского мирного договора 1919 г.).
Что касается практики ОРС ВТО, то в споре «Бразилия – Программа финансирования экспорта воздушных судов»[378]Апелляционный орган отметил, что, несмотря на первоначальное заявление Бразилии о договорном обязательстве по национальному праву (предоставлении экспортных субсидий в рамках специализированной программы PROEX иностранным покупателям бразильских самолетов Embraer) и наличии ответственности за нарушение контракта по бразильскому праву, Бразилия признала, что национальное право не может служить основанием для неисполнения принятых международно-правовых обязательств.
В споре «США – Разделы 301–310 Закона о торговле 1974»[379] третейская группа разъяснила, что национальное законодательство как мера члена ВТО может нарушать принятые обязательства по ВТО.
Стоит также учитывать положения ст. XXIV.12 Договоренности о толковании статьи XXIV ГАТТ-1994, предусматривающей, что «каждый член ВТО несет полную ответственность по ГАТТ-1994 за соблюдение всех его положений и принимает все разумные меры, имеющиеся в его распоряжении для обеспечения их соблюдения региональными и местными правительствами и властями в пределах своей территории»[380]. Другими словами, региональные и местные правительства и органы власти членов ВТО также связаны обязательствами по обеспечению исполнения положений соглашений ВТО (ГАТТ-1994) при условии наделения (Конституцией) соответствующими полномочиями[381]. Так, в споре «Бразилия – Меры, затрагивающие импорт восстановленных шин»[382]
Таким образом, государство, нарушившее международно-правовое обязательство, не может утверждать о правомерности не только своих действий, но и бездействий в соответствии с национальным правом, т. е. национальное право как мера, входящая во внутреннюю компетенцию государства по обеспечению соответствующего правопорядка, не должна служить препятствием к надлежащей реализации международно-правовых обязательств, в частности по «праву ВТО»[385].
Влияние национального права на «право ВТО» также затрагивает вопрос, может ли сам факт наличия национального акта нарушать международно-правовые обязательства по «праву ВТО». С точки зрения международного права сам факт существования национального акта, противоречащего международно-правовым обязательствам, не может означать их нарушение. Последнее будет иметь место в случае применения национального акта по конкретному делу. Так, МС ООН будет выносить решение только в отношении конкретных ситуаций, когда при рассмотрении дела существует действительный конфликт интересов между сторонами[386]. Напротив, в ОРС ВТО, где большинство споров затрагивает вопрос соответствия национальных актов «праву ВТО», и во многих случаях они признаются противоречащими нормам «права ВТО / ГАТТ»[387], само существование таких актов уже будет свидетельствовать о нарушении принятых обязательств[388].
Практика ОРС ВТО подтверждает, что законодательство независимо от его применения в конкретных случаях может нарушать обязательства по «праву ВТО / ГАТТ»[389]. Так, например, в споре «Соединенные Штаты – Налоги на бензин и некоторые импортированные вещества»[390] законодательство, устанавливающее дискриминацию по налогам для импортированных продуктов, до момента его применения налоговыми органами, было признано несоответствующим положениям ГАТТ.
В другом споре «Аргентина – Меры, затрагивающие импорт обуви, текстиля, одежды и других предметов»[391] меры Аргентины (резолюции и декреты по импортным пошлинам), не вступившие в силу и не оказывающие торгового воздействия на других членов ВТО, рассматривались как нарушение принятых международно-правовых обязательств.
Следует обратить внимание, что при определении соответствия актов национального права международно-правовым обязательствам по «праву ВТО», ОРС ВТО[392] будет рассматривать национальное право в значениях, принятых в международном публичном праве:
– как доказательство соблюдения или неисполнения международно-правовых обязательств.
В решении ППМП по делу «О некоторых германских интересах в польской Верхней Силезии (Германия против Польши)»[393] отмечается, что с точки зрения международного права национальные законы – это юридические факты, которые отражают волю и действия государств в той же степени, что и судебные решения или административные меры. Несмотря на то, что вопрос толкования норм польского законодательства не являлся предметом разбирательства, ничто не препятствовало ППМП вынести решение по вопросу соблюдения обязательств Германии по Женевской Конвенции в рамках применения своего национального права.
В споре «Индия – Патентная защита фармацевтических и сельскохозяйственных химических продуктов» Апелляционный орган пришел к следующим выводам. Анализ соответствующих аспектов национального права Индии был крайне важен для определения выполнения Индией своих обязательств по ст. 70.8 (а) ТРИПС. В этих целях третейская группа была вынуждена обратиться к национальному праву Индии, но как и в деле «О некоторых германских интересах в польской Верхней Силезии (Германия против Польши)», так и в этом споре третейская группа не занималась интерпретацией индийского права, а провела лишь оценку соответствия действующего законодательства Индии ее обязательствам по ТРИПС[394].
В другом споре «Китай – Меры, затрагивающие импорт автомобильных запчастей» Апелляционный орган рассмотрел национальное право государств-членов ВТО не только в значении доказательства фактов, но и как доказательство соблюдения или неисполнения международно-правовых обязательств. Изучение третейской группой национального права государства-члена для того, чтобы определить, выполняет ли государство свои обязательства по Соглашению об учреждении ВТО (ст. 11 ДРС), является в некоторой степени юридической квалификацией – толкованием иностранного права, и подпадает под пересмотр Апелляционного органа в соответствии со ст. 17.6 ДРС («Апелляция ограничивается правовыми вопросами, которые обозначены в докладе третейской группы, и юридическим толкованием, данным третейской группой»)[395].
Что касается влияния «права ВТО» на национальное право государств-членов ВТО, прежде всего необходимо отметить, что когда норма национального права допускает различное толкование, эта норма по возможности должна толковаться таким образом, чтобы избежать противоречия международному праву.
Это напрямую связано с применением во многих странах (США, ЕС, Швейцарии и др.) доктрины единообразного толкования международных договоров. Так, в 1996 г. Суд ЕС в деле «Комиссия – против Германии (международное соглашение по молочной продукции)» относительно ГАТТ-1947 указал, что «в том случае, когда текст источника вторичного права ЕС допускает различную интерпретацию, предпочтение отдается тому толкованию, в соответствии с которым рассматриваемая норма не вступает в противоречие с договором…»[396]. Суд ЕС подтвердил доктрину единообразного толкования международных договоров права ЕС по отношению к Соглашению об учреждении ВТО в своих решениях по делу «Hermes» (1998) и «Schieving-Nijstad» (2001)[397]. Что касается подхода США, то Верховный суд США еще в 1804 г. постановил по делу «Murray v. Schooner Charming Betsy», что «акт Конгресса интерпретируется таким образом, чтобы не допустить нарушение международного права»[398]. Таким образом, в большинстве случаев доктрина единообразного толкования международных договоров позволяет устранять «мнимые» противоречия между международным и национальным правом[399]. Однако ее применение может быть ограничено, когда нормы национального права несовместимы с международно-правовыми обязательствами, т. е. в случае, если доктрина единообразного толкования международных договоров не может устранить противоречие между нормами национального права и международного права, включая «право ВТО», встает вопрос, допустимо ли обращение к нормам «права ВТО» для оспаривания юридической силы соответствующих норм национального права в национальных судебных учреждениях. Например, вправе ли бразильский экспортер горячекатаной стали оспорить нормативно-правовой акт компетентного органа Индии о введении антидемпинговой пошлины на поставляемый товар путем указания в исковом заявлении о нарушении положений ст. 9 Соглашения по применению ст. VI ГАТТ-1994, согласно которой антидемпинговая пошлина должна взиматься с импортируемого товара в надлежащих размерах и на недискриминационной основе. Кроме того, в связи с тем, что на данный момент в ОРС ВТО находится на рассмотрении спор «Российская Федерация – Меры, связанные с импортом живых свиней, свинины и других продуктов свиноводства, поставляемых с территории Европейского союза», может также возникнуть вопрос о том, вправе ли литовский, польский или эстонский экспортер продуктов свиноводства предъявить иск против Федеральной службы по ветеринарному и фитосанитарному надзору (Россельхознадзор) на основе нарушения ст. 2.3 и 2.4 СФС Соглашения.
Вышеперечисленные примеры свидетельствуют о необходимости решения проблемы действия норм «права ВТО» (соглашений ВТО) в национальной правовой системе государств-членов ВТО.
Имеется три основных причины исследования вышеуказанной проблемы.
Во-первых, как правильно отмечает Т. Котье, действие соглашений ВТО связано с вопросом разделения властей, в частности, со степенью участия судебной ветви власти государства-члена в исполнении своих международно-правовых обязательств[400]. Если национальные суды будут лишены возможности исполнения обязательств, законодательная и исполнительная ветви власти, в особенности исполнительная, будет обладать подавляющими полномочиями в сфере международной торговли, что может подорвать предусмотренный составителями конституций государств-членов политический баланс[401].
Во-вторых, эффективная реализация соглашений ВТО все больше зависит от сотрудничества национальных судов[402]. Судебные обзоры по некоторым правительственным действиям и по вопросам, затрагивающим интересы частных лиц (ст. 41–49 ТРИПС), позволяют наилучшим образом контролировать их действия по сравнению с международными третейскими судами.
В-третьих, действие норм «права ВТО» затрагивает защиту интересов частных лиц, занятых в сфере международной торговли. – С. Чарновитц совершенно верно отмечает, что положения соглашений ВТО напрямую воздействуют на права частных лиц[403]. Несмотря на то, что правительствам предоставлена возможность вводить меры в отношении другого члена, нарушавшего свои обязательства, они должны принимать во внимание интересы не только государства, но и частных лиц[404].
В науке международного права доктринальные исследования оперируют различной терминологией применительно к феномену так называемого «прямого действия» международных договоров, в частности, соглашений ВТО.
Наиболее часто используются термины «прямой эффект»[405] («direct effect» (англ.)[406], «un effet direct» (франц.)[407], «el effecto directo» (исп.)[408]), «прямое (непосредственное) применение» («direct application» (англ.)[409], «l’application directe» (франц.)[410], «la aplication directa» (исп.)[411]), «самоисполнимость» («self-executing» (англ.)[412], «self-executing» (франц.), «autoejecutable» (исп.)) и «прямое действие»[413].
Однако их использование зачастую вызывает определенные противоречия[414].
Например, Ф. Джекобс в своей работе «Введение в действие международных договоров в национальном праве» использует термин «прямой эффект», под которым понимает применение положений международного договора в национальных судах[415].
А.С. Исполинов предлагает использовать термин «прямое действие» норм международного договора, под которым понимает ситуации, «когда частные лица используют нормы международного договора (например, соглашений ВТО) для обоснования своей позиции при рассмотрении спора в национальном суде, а национальный суд применяет эти нормы для разрешения спора»[416].
И. Гудков и Н.М. Мизулин[417] в качестве признаков «прямого действия» понимают интегрированность норм ВТО во внутренние правовые системы государств-членов, порождение правовых последствий для частных лиц и обеспечение защитой национальных судов.
В статье «Применение права Всемирной торговой организации судами участников ВТО: международный и зарубежный опыт» С.И. Щеголев использует термин «прямое (непосредственное) применение», означающее «признание незаконными нормативно-правовых актов, противоречащих требованиям ВТО, или возмещение частным лицам убытков, причиненных действиями государственных органов, правомерных с точки зрения внутригосударственного права, но противоречащих нормам организации»[418]. Изучив судебную практику, С.И. Щеголев выделяет два способа применения норм ВТО судами, одним из которых является «прямое (непосредственное) применение». Оно допускается, когда это предусмотрено самими членами ВТО посредством имплементации положений ВТО или ссылки на ее нормы в национальном праве. Более того, С.И. Щеголев утверждает, что «прямое применение» норм некоторых соглашений ВТО возможно в связи с особенностями этих соглашений[419].
Т. Котье также использует термин «прямое применение». По его мнению, он означает концепцию, согласно которой частное лицо в государстве (или Союзе) вправе основывать свой иск и получать возмещение в национальных судах этого государства против другого частного лица или государства на основе обязательств по международному договору[420]. Напротив, Дж. Джексон[421] утверждает, что «прямое применение» позволяет ответить на вопрос, в какой степени нормы международного договора рассматриваются как нормы национального права без последующего акта трансформации, и вправе ли частные лица подавать иск на основе договорной нормы, а правительства применять ее как часть национального права.
Противоположную точку зрения занимает П. Ван де Боше[422], который полагает, что вышеуказанный термин, т. е. признание международного соглашения частью национального права без соответствующего акта трансформации, или «самоисполнимость», который используют А. Ауст[423] и Я. Броунли[424], следует отличать от термина «прямой эффект» – применения частным лицом норм международного соглашения.
Таким образом, в доктрине международного права отсутствует единство подходов при определении терминологии по вопросу действия соглашений ВТО в национальной правовой системе государств-членов ВТО.
Однако при всем многообразии терминологии явно прослеживается один общий момент. Термины «прямой эффект», «прямое действие», «прямое (непосредственное) применение» и «самоисполнимость» относятся к тождественным концепциям при использовании различных слов. «Прямое применение» и «самоисполнимость» практически идентичны[425], за исключением «самоисполнимости», которая первоначально использовалась в судах США и классифицировалась как доктрина национального права[426]. Арманд де Мистрал и Я. Винтер утверждают, что несмотря на определенную схожесть этих категорий, каждая из них обладает присущей ей спецификой[427]. Дж. Джексон предлагает разграничивать «прямое применение» и «прямой эффект». Он использует термин «применимость» для обозначения вопроса, может ли частное лицо применять норму международного соглашения как «закон», даже если эта норма применяется напрямую[428]. Схожие воззрения представлены в работе П. Ван де Боше[429]. Он полагает, что во многих юрисдикциях вопрос «прямого эффекта» – это вопрос «применимости», который следует отличать от вопроса «прямого применения», означающего вопрос, нужен ли акт трансформации для международного соглашения для того, чтобы стать частью национального права. Так, например, «право ВТО» стало частью права ЕС без акта трансформации.
А.С. Дедусенко в своей диссертации «Международное торговое право: понятие, принципы и основные институты» приходит к выводу, что в случае если нормы договора санкционированы государством, т. е. являются «самоисполнимыми», то можно говорить о «прямом действии» в национальном праве[430].
Напротив, Л.П. Ануфриева признает ошибочным предположения об отождествлении «прямого действия» международного права в национально·-правовой области и «самоисполнимости» международно-правовых актов или норм[431]. Она соглашается с позицией С.В. Черниченко в том, что хотя и договор, «который для своего осуществления не требует принятия участниками специального законодательного акта, поскольку его правила детальны и конкретны»[432], «имманентные реализации положений договора во внутренней сфере государства имеют место и в этом случае»[433]. Л.П. Ануфриева утверждает, что «самоисполнимость норм договора» означает санкционированность со стороны государства и направленность норм на регулирование внутригосударственных отношений. Именно эти нормы договора и нуждаются в издании «трансформационного акта» со стороны государства[434], а «несамоисполнимые» нормы требуют осуществления конкретизации на национальном уровне государства[435].
Что касается практики международных судебных учреждений по признанию прав частных лиц в международной праве, предоставленных им через международные инструменты, то ППМП в 1928 г. высказала особое мнение по делу «The Jurisdiction of the Courts of Danzig»[436]. ППМП отметила, что «в соответствии с устоявшимся принципом международного права международное соглашение не может напрямую создавать права и обязанности для частных лиц, но согласно намерениям Договаривающихся сторон цель международного соглашения может состоять в принятии сторонами некоторых определенных норм, создающих индивидуальные права и обязанности, соблюдение которых обеспечивается через механизм национальных судов. Намерения сторон могут быть установлены посредством обращения к содержанию международного соглашения»[437].
В связи с этим стоит обратиться к положениям соглашений ВТО. Так, ст. XVI.4 Соглашения об учреждении ВТО требует от членов выполнения своих обязательств по прилагаемым соглашениям ВТО. Она гласит, что «каждый член обеспечивает соответствие своих законов, иных нормативных актов и административных процедур своим обязательствам, вытекающим из прилагаемых Соглашений». Отсутствие упоминания о наделении соглашений ВТО «прямым действием» может быть обусловлено тем, что еще в ходе проведения Уругвайского раунда переговоров предложение Швейцарии о «прямом действии» было отклонено[438]. Само понятие «прямое действие» также не встречается ни в списке терминов Аналитического индекса ВТО – Руководства по «праву ВТО» и практике[439], ни в Обзоре докладов и возмещений Апелляционного органа ВТО за период с 1995 г. по 2013 г.[440]. В действительности, единственным докладом, в котором говорится о «прямом действии» является доклад по спору «США – Разделы 301–310 Закона о торговле 1974»[441]. По мнению третейской группы, «согласно доктрине «прямого действия» обязательства, обращенные к государствам, рассматриваются как создающие юридически обеспеченные права и обязанности для частных лиц. Институты ГАТТ / ВТО до сих пор не рассматривали ГАТТ и другие соглашения ВТО в качестве правопорядков, предоставляющих «прямое действие». Согласно такому подходу ГАТТ / ВТО не создают новый правопорядок, к субъектам которого относятся как договаривающиеся стороны или члены и их граждане»[442]. Третейская группа обратила внимание, что «существуют ли обстоятельства, при которых обязательства по одному из любых соглашений ВТО, обращенных к членам, создают права для частных лиц, которые должны защищать национальные суды, остается открытым вопросом…»[443]. Однако третейская группа затем отметила, что «было бы не совсем правильно исключать положение о частных лицах из правовой «матрицы» ГАТТ / ВТО» (§ 7.73). Третейская группа приходит к выводу, что «для удобства правопорядка ГАТТ / ВТО стоит говорить не о принципе «прямого действия», а – о принципе «непрямого действия» (§ 7.78). Фактически третейская группа проявляет осторожность в высказываниях своей позиции по этому вопросу. В споре «Китай – Меры, затрагивающие защиту и обеспечение прав на интеллектуальную собственность»[444] Китай не стал оспаривать верховенство Бернской конвенции по охране литературных и художественных произведений 1886 г. (в редакции 1971 г.), инкорпорированной ТРИПС, и третейская группа решила не рассматривать возможное «прямое действие» положений Бернской конвенции.
Таким образом, целесообразно использовать термин «прямое действие» применительно к нормам «права ВТО» (соглашениям ВТО), который охватывает концепции «прямого эффекта», «применимости» и должен рассматриваться как установленное внутригосударственными актами члена ВТО право граждан или организаций оспаривать нормативно-правовые акты, решения государственных органов, органов местного самоуправления, иных органов, организаций, наделенных отдельными государственными или иными публичными полномочиями и должностных лиц со ссылкой на соглашения ВТО в рамках национальной правовой системы, в то время как «самоисполнимость» и «прямое применение» являются терминами, обозначающие санкционированность норм государством для непосредственного регулирования внутригосударственных отношений, т. е. для признания «прямого действия» норм международного договора.
«Прямое действие» соглашений ВТО обусловлено вопросом обеспечения их соблюдения через механизм ОРС ВТО. В соответствии со ст. 23.1 ДРС государства-члены обязаны использовать ОРС ВТО как единственный способ по защите своих прав по соглашениям ВТО. Механизм обеспечения исполнения соглашений ВТО главным образом направлен на отмену противоречащих «праву ВТО» мер, достигаемых посредством подачи жалобы и имплементации решений ОРС ВТО. Последнее включает несколько инструментов: незамедлительное исполнение решений ОРС (ст. 23.1 ДРС), исполнение в разумный период времени (ст. 21.3 ДРС), предоставление компенсации (ст. 22.2 ДРС) или приостановление уступок или других обязательств (ст. 22.6 ДРС). Однако, несмотря на все многообразие инструментов ОРС ВТО, механизм обеспечения соблюдения соглашений ВТО имеет свои недостатки[445]. Во-первых, он не может своевременно предоставить средство судебной защиты при нарушении соглашений ВТО. Процедуры занимают длительное время[446]. Во-вторых, этот механизм не может должным образом возмещать убытки, понесенные в прошлом, или понесенные частными лицами или группой лиц[447]. Исчисление убытков начинается после окончания разумного срока по имплементации решения ОРС[448]. В связи с тем, что ОРС ВТО не может предоставить соответствующие средства правовой защиты для конкретных частных лиц возникает вопрос «прямого действия» соглашений ВТО в национальном праве государств-членов ВТО. Очевидно, что в случае признания «прямого действия» соглашений ВТО и возможности оспаривания законности национальных мер, существенно повысится юридическая значимость
этих норм, несоответствие которым могло бы быть разрешено на уровне внутригосударственных судов[449].
Однако учитывая тот факт, что этот вопрос не урегулирован в рамках ВТО, он периодически возникает на национальном уровне. Соответственно проблема предоставления «прямого действия» соглашениям ВТО требует изучения национальной практики других государств-членов ВТО, оснований для его признания или отрицания и решения данного вопроса для Российской Федерации.
Эффективное разрешение доктринальной проблемы позволит решить практические аспекты политики Российской Федерации и ЕАЭС, поскольку именно меры внутреннего характера оказывают непосредственное воздействие на развитие международной торговли Российской Федерации с другими странами, имеющими намерение оспорить несоответствующие нормы, минуя обращения в ОРС ВТО.
Представляется, что для получения ответа на вопрос о возможности «прямого действия» норм «права ВТО» (соглашений ВТО) следует обратиться к законодательству и правоприменительной практике некоторых государств-членов ВТО.
§ 2. Действие норм «права ВТО» в национальном праве государств-членов ВТО
«Прямое» и «косвенное действие»[450] соглашений ВТО и решений ОРС ВТО в национальном праве государств-членов ВТО требует изучения некоторых теоретических и практических аспектов соотношения международного и национального права.
Исторически в науке международного права существовало два основных подхода: дуалистический и монистический.
Дуалистическая теория разграничивает международное и национальное право и рассматривает их как отдельные правовые системы, проводя различия по субъектам регулирования, объектам и источникам права[451]. В связи с этим международное право не является частью национального права и не обязательно для национальных судов. Нормы международного права должны быть трансформированы в национальное право, как правило, посредством принятия законодательного акта для того, чтобы применяться национальными органами власти[452].
Так, например, в Канаде международные договоры должны быть трансформированы в национальные акты для последующего применения судами[453], но наличие акта о трансформации еще не означает признание «прямого действия» международных договоров. Разд.5 и 6 Акта об имплементации Соглашения ВТО[454] устанавливает запрет на подачу исков частными лицами без согласия Генерального прокурора Канады в целях обеспечения права или обязательства, возникающего в соответствии с частью I Акта или соглашением ВТО. «Прямое действие» решений ОРС ВТО также исключается (§ 1, разд.76
Акт о специальных импортных мерах)[455], однако признается «косвенное действие» соглашений ВТО[456].
Аналогичной позиции придерживается и Индия. Суды не будут рассматривать вопрос противоречия внутригосударственных актов «праву ВТО», поскольку данная компетенция изъята нормами Конституции[457]. В ходе рассмотрения дела «Novartis AG v. Union of India & Others»[458] Мадрасский высокий суд постановил, что несмотря на оспаривание соответствия ст. 3 (д) Закона о патентах положениям ТРИПС, вопрос выполнения международных обязательств лежит в компетенции созданного в рамках ВТО механизма ОРС.
Что касается монистической теории, то она исходит из соединения международного и национального права в единую правовую систему[459]. Нормы международного права становятся частью национального права без помощи национальных правовых инструментов, т. е. имплементируются без соответствующего акта о трансформации[460], и возникновение прав и обязательств у частных лиц и применение положений международного договора в национальных судах будет напрямую зависеть от природы и содержания самого международного договора[461].
Наряду с этим стоит учитывать, что монизм не означает автоматического верховенства международного права, поскольку существуют различные точки зрения, допускающие примат как международного, так и национального права. Так, например, Бишоп, Гугенхейм, Иглтон, Кельзен, Кунц и Лаутерпахт придерживаются примата международного права[462]. Признавая верховенство международного права Лаутерпахт полагал, что международное право – лучшее средство для защиты прав человека и основная функция международного и национального права должна состоять в обеспечении благополучия индивидов[463]. Соответственно, международные договоры должны распространяться на физических лиц и применяться национальными судами[464].
Однако в случае участия государств в международных организациях монистические страны испытывают ряд трудностей по сравнению с дуалистическими[465]. Так, признание «прямого действия» в монистических странах может ограничить проводимую государством торговую политику как на международном уровне, так и в пределах собственного государства[466]. В то время как другие государства, принадлежащие к дуалистическому направлению, не сталкиваются с подобными ограничениями, поскольку отрицают «прямое действие» международного права в рамках национальных правовых систем[467]. По мнению Дж. Джексона, подобная ситуация ведет к несправедливой асимметрии между положением различных государств-членов ВТО, которая может быть разрешена посредством установления взаимности или ограничения прямого применения договора монистическими государствами[468]. Однако с одной стороны, некоторые государства-члены не смогут признать прямое применение международных договоров без внесения существенных конституционных изменений[469], с другой стороны, практика показывает, что монистические государства, сталкивающиеся с подобной проблемой, готовы пойти по такому пути[470]: внести изменения в конституцию, принять решение суда или разграничить самоисполнимые и несамоисполнимые международные договоры[471].
Одним из традиционных примеров стран с монистическим подходом является Швейцария (ст. 5.4 и 191 Союзной конституции Швейцарии от 18 апреля 1999 г.)[472]. Суды придерживаются позиции, что не все положения международных договоров обладают «прямым действием». В Швейцарии установлено, что содержание нормы международного договора должно быть достаточно точным и ясным, чтобы являться основой для принятия судебного решения[473]. Кроме того, положения международного договора должны содержать права или обязательства для частных лиц для того, чтобы суды признали «прямое действие».
Поделиться книгой: