Помоги проекту - поделись книгой:
Главный корпус завода: это обширное, о двух этажах здание, украшенное государственным гербом, известен более под именем Оружейного Правления; но в нем, кроме Правления, помещаются множество других отделений, имеющих разные названия. Начиная от упомянутой церкви, в этом левом крыле палаты, где принимают от мастеров готовые вещи; потом следуют, во первых, образцовая мастерская, в которой приготовляется всякаго рода оружие, как казенное, так и на вольную продажу; во вторых, тут же помещается присутствие Оружейного Цехового Разряда и Сиротского Суда, из которых, скажем кстати, апелляционные дела переносятся в Оружейное Правление как в высшую инстанцию.
В бельэтаже среднего здания того же корпуса помещается Правление завода, заведывающее всем без исключения его частями; а в нижнем этаже Полиция, Чертежная и Гауптвахта, которая рекомендует себя будкой, убежищем часового. Наконец на левом крыле этого длинного здания помещается канцелярия помощника Командира завода по искусственной части, Чертежная механика и мастерские для механических работ.
Так называемый Верхний завод, отдельное здание, находящееся между главным корпусом и паровою машиною. Здесь вообще производятся работы по приготовлению оружия. Корпус паровой машины с пятьюдесятью окнами в фасаде, и высокою трубою, сооружен в 1803 году именно для того, чтобы во время весеннего разлива, когда прекращается действие водою, можно было производить все вообще работы. Но машина эта начала действовать не прежде 1835 года, потому что она сгорела. Покойный механик П. 3. Захаво, родом Малороссиянин, улучшил ее устройство и она под непосредственным, надзором его работала во все время постройки нового завода.
Осматривая паровую машину в сопровождении заслуженных ветеранов завода, мы были удивлены, изумлены, поражены действующими ее силами. В обширном антре взор наш невольно остановился на маховых (чугунных) колесах и железных рычагах, приводимым, в медленное движение парами. Какие страшные, чудовищные двигатели! После этого нам все казалось мизерным, пока мы не увидели в четырех пространных залах до трехсот колес, около аршина в диаметре, беспрестанно вертевшихся с быстротою мельничных жерновов, с тою только разницею, что упомянутое число колес имеет вертикальное положение. Оружейники, сидевшие на табуретах у своих станков, работали разные приборы для оружий. Каждый из этих мастеров хозяин одного колеса, которое он может в одну секунду остановить, смотря по надобности, и которое в свою очередь может в одно мгновение оторвать палец или кисть руки от неосторожного. Из любопытства мы взглянули сверху в отдушину печи, величиною с порядочную комнату. В печи горели, как на пожаре несколько сажен дров…. Ужас! Невольно вздрогнешь, при мысли упасть в это огнедышащее жерло, которого пламя, в виде извивающихся языков, уносилось в широкое отверстие трубы колоссального размера!
Дом полицеймейстера с каланчою; в этом каменном строении, кроме пожарного депо, помещается школа детей оружейников, обучающихся по ланкастерской методе. Заметим для людей, следящих за ходом народного образования, молодое поколение оружейников, – все грамотное. Мы разумеем под словом грамотные, знающих писать, читать, катехизис и арифметику. Это более нежели утешительно. Упомянутая школа состоит в заведывании К. Г. Александровича-Андреевскаго, достойнейшего инспектора классов губернской гимназии.
Чулкова слобода, которую вы видите вдали, на заднем плане рисунка, обращает на себя внимание по историческому своему значению и по храму, построенному знаменитым нашим гражданином Н. А. Демидовым, скончавшимся в 1725 году. О Чулковой слободе помещена была в «Москвитянине» (№ 15) 1855 года особая статья, нам принадлежащая; следовательно в настоящую минуту говорить об этой слободе мы почитаем излишним.
По правую сторону Кривого моста изображены два здания, из которых ближайший к мосту, – Запасный магазин для складки угля, дальний – так называемый Штамповый корпус, где помешается также Ладная мастерская, в которой окончательно собираются ружья и другое огнестрельное оружие.
Мы рассказали вам о тех только зданиях, которые видите на рисунке вдоль набережной; за ними находится еще несколько каменных корпусов значительной величины, в которых также производится работа неутомимы оружейниками. Но мы не имеем права говорить об этих строениях, потому, что их заслоняют здания, обращенные фасадом к набережной и Упе.
Там, где оканчивается штамповый корпус, едва заметны вдали два высокие устоя: это висячий чугунный мост, которым мы, Туляне, можем похвалиться, потому что подобного моста нет в обеих наших столицах. Он принадлежит к ведомству Оружейного Завода. Вид висячего чугунного моста будет приложен к одному из следующих выпусков, долженствующих поступить в продажу не прежде летних месяцев 1856 года.
Вот все, что нам известно о Тульском оружейном Заводе!. Если краткость считают чемто в роде недостатка, то обстоятельное описание его заняло бы здесь много места, да без рисунков и чертежей оно едва ли было бы удовлетворительно для любознательного читателя. Мы слышали, что новое описание нашего завода, составленное знатоком дела, готовится к печати. Давно пора! Добросовестный труд И.X. Гамеля устарел. То, о чем он рассказывает, или улучшено, или забыто; но собранные им исторические материалы навсегда останутся драгоценными для прагматика.
Здесь мы, как правдивые докладчики, обязаны заметить об одной странности, которую предоставляем объяснить другим. Эта странность – совершенное равнодушие некоторых Тулян к нашему заводу. Трудно поверить, что многие из них никогда не бывали, следовательно и не видали, что делается в упомянутых нами зданиях, между тем как путешествующие иностранцы называют Тульский Завод одним из лучших в Европе.
Недавно в «Москвитянине» (№ 19) мы читали окончание «3аписок Студента» с самым живым интересом. Молодой автор, проезжая через Тулу, описывает наш Оружейный Завод, и, главное, он мастерски умело схватил характер и манеру наших оружейников. Слова его – резкая, неотразимая правда. В самом деле Тульского Оружейника вы всегда отличите от Тульского мещанина а и по виду и по физиономии и по складу речи. С того начать, что фразеология первых решительно изыскана, выговор (акцент) чрезвычайно искажен. На пример, батюнька, мамюнька вместо маменька, систра вместо сестра, дюша вместо душа. Торговки, продавая плоды садов но улицам, пронзительно кричат: «по грюшюю, по яблокюю;» между тем как наречие мещан несравненно правильнее. Выписываем из «Записок Студента» несколько фраз о Туле.
«Тула городок, Москвы уголок, говорит он. Это так же справедливо, как справедливы большею частью и все народные замечания и поговорки ((*) Не всегда, однако ж это писано в начале нынешнего века. Думаем, что старинная поговорка о Туле не идет к настоящему времени. "Тула раскинулась на распашку, "-говорит другая поговорка. Этот "уголок, теперь может назваться большим» углом Москвы потому что в Туле до 50 тысяч жителей, а земля, лежащая под городом и его выгоном, занимает более 3600 десятин!). Тула точно может назваться замоскворечьем по своим каменным зданиям, красивым улицам, по движению на них народа, по своей торговле и промышленности; один Оружейный Завод стоит иного города. Я ходил взглянуть на этот завод; начальник его, Генерал Чечерин, ласковый, и приветливый, дал мне в проводники заводского пристава, Капитона Карловича Шультепа, который все показал мне в подробности и обстоятельно, старался меня вразумить в заводское производство. На заводе встретил и Директора П. Г. Цвилинева. Он между прочим сказывал, что мастеровые, работающее на том заводе, составляют какую-то особенную касту, так что всякаго из них всегда отличить можно от других мастеровых по ухваткам, походке и по образу изъяснения. Цвиленев утверждал, что «Тульские Оружейники отличаются неимоверною бойкостью в поведении и смышленостью в своем деле; необыкновенно понятливы и переимчивы: им стоит один раз только взглянуть на какую бы то ни было вещь, чтобы ее сделать; но за то с ними надобно уметь ладить и держать ухо востро: иначе тотчас сядут тебе на голову, – Конечно, присовокупил Цвиленев, они не дошли еще до степени плутовства Вошанских ямщиков, однако же есть из них такие, которые, как говорится, в одно ухо влезут, а в другое вылезут, что и не услышишь»…
Ну, мы оттого не скажем потому, что нам не случалось видеть таких пройдох, которые «в одно ухо влезут, а в другое вылезут, так что и не услышишь». Наши оружейники, правда, народ бойкий и смышленый, но за то необыкновенно – деятельный. Они все до одного заняты каким-нибудь мастерством и целую неделю от понедельника до воскресенья работают с плеча, без устали. Следовательно, оружейники наши граждане не ленивые и совсем не тунеядцы. У нас приготовляется особая статья под рубрикою: «О металлических изделиях Тульских Оружейников». Надеемся, что мастерство их, достигнувшее в наши дни до искусства, обратит, может быть, внимание тех, которые в магазинах, под фирмою какого-нибудь иностранца, продают изделия Тульских Оружейников за Английские и Французские, платя за них в – три – дорога. Старая песня, скажите вы. Старая песня на новый лад, смиренно отвечаем мы. Грустно думать, что русские не узнают русской работы, воображая, что только под иностранною фирмою все имеет достоинство вкуса и прочности.
1874 г. Хорош да туляк (Записки старика)
Типография Т.Резина на Садовой Тверской части в д. Медынцева. Москва 1874 г.
«Физиономия здешних развалин, ещё не измучена литераторами и живописцами, которые или в нее не всмотрелись или ее поняли. Они истинный клад для меня. Чтобы перенести эти развалины на полотно, недостаточно изучить самый факт, надобно передать и впечатление, производимое этим фактом, выразить совершенно особое чувство»
(Это отрывок из скромных мемуаров провинциала, интерес и значение его заключается в том, что действительные и не вымышленные мемуары). Мы хотим пополнить пробел в Тульской городской хронике, в которую в своё время грамотеи забыли записать все любопытное, относящиеся к истинно монументальному зданию в нашем городе, старинному четырёхэтажному дому. Само-собою разумеется, что за неимением письменных свидетельств, мы волею или неволею, должны были прислушиваться к единственному источнику изустным сказаниям добросовестных глашатаев старины, малочисленные остатки которых год от году редеют, делаются молчаливее, потому что они один за другим отходят в страну отцов своих.
С того начать, что тот дом, кто стоил его и чрезвычайно благоразумно бы сделал, если б соорудил это здание 80 саженями ближе к Успенскому девичью монастырю и на той же линии, параллельно улице, на которой теперь находится, тогда вид на него с главного проспекта кремлёвского бульвара был бы превосходный. Он удален от многолюдных городских сборищ, от которых заслонен 2 рядами каменных строений и 2-мя каменным оградами, утратившими железные решетки свои; а потому в комнатах его царствует постоянное безмолвие, что также придает этому зданию некоторую торжественность, как какому-нибудь уединённому замку, давным-давно оставленному владельцами.
Любопытство наше затрагивается еще при первом взгляде на высокие со сводами ворота, напоминающие несколько форму триумфальных ворот; на построение их употреблено было, по крайней-мере 15 тыс. кирпичей, а массивные столбы, поддерживающие арки, обложены с трёх сторон толстыми чугунными плитами, каждая в четыре аршина длинною. Эти ворота лишены лучшего своего украшения фаянсовых или гранитных ваз, что заметите по шпилям, вделанным в подушки на столбах. Подъезжая к воротам, которых тяжёлый груз арки будет висеть над головою вашею, вы догадаетесь, что они ведут к зданию несравненно обширнейшему обыкновенных домов, но стиль которого ничего не должен иметь общего с последними. Вы не ошибетесь, потому что оригинальность его заключается в разительном контрасте с новейшими зданиями. И вот издали вы увидите его на широком дворе, заросшем густою травою, окруженного каменными полуразвалившимися флигелями и многими другим надворными строениями, размещенными в почтительном от него расстоянии, посреди которых он, поражаемый временем и губительным климатом, но невредимый, стоит как будто задумавшись о прошедшем. И как ему не думать о прошедшем! Все изменило ему: люди оставили его; убранство, роскошь и заботливый надзор исчезли, а из каменных современников ближайшие разрушаются, на месте отдалённых, существуют уже новые, но в высшей степени безобразные строения. Мы сказали, что люди оставили его, как обыкновенно оставляют они искренних своих друзей и приятелей, которые стоят гневом рока злого, только один привратник, артиллерийский солдат уволенный в «чистую», живущий в каменной караульне у ворот есть ещё единственное существо, здесь обитающее. Он был сын кучера, принадлежавшего одному из владельцев этого дома. Возвратившись в Тулу, отставной солдат пожелал умереть там где родился. Место привратника доставляло ему ничтожные деньжонки, далеко, впрочем, не удовлетворявшие его необходимостям.
Дом, о котором мы повели речь, известен в городе под именем дома покойного купца Плахова (прежде отца, а потом сына), но это не справедливо, потому что первым его владельцами были именитые граждане Лугинины; после Плахова (сына) он принадлежал покойному купцу Слатину, а в настоящее время этот дом состоит в заведывании конкурса. Он построен в Итальянском стиле времен возрождения по чертежу и рисунку знаменитого графа Растрелли, современника Императрицы Елизаветы и Екатерины II. Это доказывали два медные кружка с вырезанной на них монограммой на одном и годом сооружения Тульского полаццио на другом. Они вдавлены были в предназначенные для них углубления на верху ворот, по обе их стороны. Старожилы, заслуживающие доверия, рассказывают, что в начале нынешнего века упомянутые медальоны, как они называют их, были сняты для золочения, а после того, к сожалению, вероятно, утрачены. Неоспоримым же доказательством служит мастерски снятый рисунок с этого дома даровитым тульским архитектором И.А.Волосатовым. Известно, что граф Растрелли был изобретателен в зодчестве: он был в строгом смысле слова художник, и потому фантазии его угодно было дать такие легкие, милые формы этому зданию, что они доступны всякому, кто хотя немного имеет понятие об архитектуре. Впрочем, оно не лишено той величественной физиономии, которая поражает вас и задерживает внимание ваше, несмотря на то, что в настоящее время суровый вид строения внушает тоскливое чувство сожаления. Но время не успело стереть с него следы искусства. Нам не один раз случалось слышать восторженные похвалы этому дому, высказанные знатоками дела; по мнению их Тульский полаццио имеет много сходного с Московским Кремлевским дворцом.
Сто лет с лишком тому назад, как гласит изустная хроника, этот дом был построен именитым Тульским купцом Максимом Лугининым (сказание забыло отчество его за давностью времени). Однакож достоверные акты свидетельствуют, что родоначальник Лугининых имел 3 сыновей Ивана, Николая и Иллариона. Они все трое служили в Лейб-Гвардии сержантами и получили чины капитанов, но из какого именно сословия они поступили в военную службу и какими правами пользовались по происхождению, о том в архиве тульского дворянского депутатского собрания нет никаких документов; да и в патентах на чины 3-х братьев также ничего об этом не упоминается. Но в «форменном или семейном списке, доставленном в дворянское собрание тульским уездным предводителем, показано, что они Иван, Николай и Илларион Лугинины владели наследством и покупным имением в количестве 4779 душ крестьян состоящих в губерниях Тульской, Калужской, Смоленской и Уфимском наместничестве (что ныне Оренбургская губерния). В разных уездах, из которых в Алексинском уезде при селе Аленине прежде была полотняная и бумажная фабрики, а в настоящее время устроена Суконная и принадлежит одному из потомков Николая Максимовича, потому что оба брата его Иван и Илларион не были женаты, кроме того они владели в нынешней Оренбургской губернии обширными медными и железными заводами. Из этих скудных данных видно, что родоначальник Лугининых прежде был именитый почётный гражданин и принадлежал к купеческому званию, но без всякого сомнения, ему по заслугам его, как Н.Д. Демидову, пожаловано было дворянское достоинство в конце царствования Императрицы Елизаветы Петровны, или вскоре, при вступлении на престол Екатерины II. В противном случае сыновья его не могли бы служить в Лейб-Гвардии сержантами и не наследовали бы от своего родителя крепостные имения состоявшего в таком значительном количестве крестьян, что доказывает, что он уже имел право, как дворянин, приобретать их на законном основании. Вот все, что только сохранилось фактического в означенном архиве; не думаем, чтобы и в фамильном архиве Лугининых могли быть рукописи более удовлетворительные, относительно их личности.
Теперь мы опять обращаемся к изустной хронике которая гласит, что Николаю Максимовичу принадлежал весь квартал каменный домов в Туле, примыкавших к главному его жилищу, господствовавшему над ними, подобно горе над холмами. (Заметим кстати, что та же изустная хроника гласит о следующем романтическом происшествии, которое придает интереса характеристическая черта времени и драматическая развязка. Во второй половине прошлого столетия Николай Максимович Лугинин более 3-х лет жил в Париже единственно для воспитания своей дочери красоты очаровательной. Она не равнодушна была к учителю, родом французу, ремеслом музыканту, что надобно понимать в смысле артиста: иначе и быть не могло. Артист пламенно любил русскую красавицу. Кончилось тем, что они скрылись и обвенчались. Оскорблённый отец, немедленно оставил Париж и возвратился в Тулу. Вскоре приехали и тайнобрачные, которые, разумеется, желали испросить себе прощения. Но Николай Максимович был неумолим, он не только не принял их к себе на глаза, но еще разлучил молодых силою родительской своей власти. Этого было мало: если верить изустной хронике, (а ей верить-не-верить беда), то мстительный отец, заключил свою дочь в одно из отделений 4-го этажа, где она под строгим надзором провела скорбные дни до окончания процесса возникшего по тому же предмету. Мы уклоняемся от дальнейших подробностей, слишком, по-видимому, поэтических, в некоторых преобладает невероятное. Н.М.Лугинин принадлежал к Тульским миллионерам, жил роскошно, не хуже Демидовых, имел знакомства с вельможами, а потому ему было легко завести процесс против брака для него ненавистного. Началось дело. Услужливые юристы доказали, как дважды-два-четыре, что брак его дочери с иностранцем, совершенный по обряду католической церкви, без свидетелей, без позволения отца, есть брак не действительный; вследствие чего его и расторгнули. Зять с отчаянья застрелился и разведенную дочь свою Лугинин выдал замуж с огромным приданым).
В течение слишком векового своего существования это жилище богачей не раз переходило от одного владельца к другому, из которых иные лишались всего состояния по случаю несчастных коммерческих предприятий и собственных промахов по торговле, которую производили в обширных размерах. Умирая в комнатах, блестящих убранством, купеческие аристократы оставляли своих наследников в незавидном положении, близким к нищете. Вследствие этого роскошное жилище их продавалось, чуть ли не с аукциона. «Нет в мире большей скорби, как воспоминание о прошедшем счастью убитому злополучием», сказал Данте. Следовательно в этом отношении дом о котором говорим, может служить предметом летописи, или, если угодно, биографических очерков покойных владельцев, его очерков, не лишенных интереса, чему служит доказательством одно происшествие, вкратце описано нами в примечании. В числе анекдотических случаев замечательны 2 следующие.
Во время проезда Императрицы Екатерины II, возвращавшейся из путешествия в южные провинции, Николай Максимович Лугинин просил его величество осчастливить его своим посещением. Самодержавная была не совсем здорова, но всегда внимательна к просьбам верноподданных, она не хотела отказом огорчить одного из именитых граждан Тулы, который роскошью и расточительностью своею (когда впрочем этого требовали обстоятельства), хотел превзойти Тульских богачей своего времени, Демидова, Баташева, Ливенцовых. Императрица отказалась от бала, но приказала на него ехать всем чинам, штатс-дамам и фрейлинам блистательного своего двора, сопровождавшего ее в путешествии. Случилось также, что граф Сигюр, состоявший тогда при нашем дворе в звании французского посланника, был в тот самый день именинник, но как католики не празднуют именин, а празднуют день своего рождения, то граф Сегюр и приехал на бал Лугинина, между тем как в зале и примыкающих к ней комнатах продолжались танцы, которых и названия теперь неизвестны некнижным людям, в другом отделении дома великолепно сервированы были столы и ужин, гастрономически изготовленный, ожидал аппетита гостей, утомленных поздним временем ночи. Наконец пробил час назначенный для насыщения аристократических желудков и радушный хозяин пригласил всех ужинать, но по непонятной рассеянности забыл о графе Сегюре, который разговаривал в одной из отдаленных комнат с каким-то князем австрийского посольства. Когда гости заняли места за столами, то в почетном столе не оказалось одного из них, графа Сегюра. Разумеется, до крайности встревоженный хозяин поспешил отыскать его, извинился и усадил на первое место, потому что Императрица послала его вместо себя. Обер-Гофмаршал А.Л.Нарышкин, с которым рядом сел французский посланник, по неудержимой своей привычке говорить остроты, говорил обращаясь к графу Сегюру: «случаю угодно было, чтобы вы, граф, занимая между нами место первого придворного и представителя ее величества сделались вдруг посторонним. Вот и сбылась старинная русская поговорка: «имениннику и пирога нет». Этот анекдот напоминает другой подобный же, о котором рассказывает принц Де-Линь в своем сочинении под названием «Французские эмигранты в Майнце», но тот кто сообщал нам описанный случай на бале Лугинина, не мог читать его творение, потому что он был враг светской литературы, а читал только книги духовного содержания.
Года через два после того в один из проездов через Тулу великолепного князя Тавриды, этого колосса между царедворцев всех веков и народов, как говорит Лефорт в своей «Истории царствования Екатерины II», неизвестно почему, Потемкин не остановился ночевать во дворце, существовавшем там где нынче сооружена паровая машина на Оружейном заводе. Фельдмаршал приказал везти себя в дом Лугинина, которого знал и с которым любил повести речи на французском языке и о том и сем, а больше ни о чем, разумеется, когда находился в веселом расположении духа. У Лугинина и пиво варить и вино курить, все было в изобилии и потому, обрадованный посещением Потемкина, он затеял было дать пир, (это было зимою), и как можно лучше «распотешить» Светлейшего. И гости были приглашены и яства и напитки приготовлены, но Фельдмаршал в этот вечер оказался недоступным для веселости, он был мрачен и задумчив, то хандрил, то капризничал, и вообще находился «в опасном положении», по выражению того, кто нам это рассказывал, лежал в гостиной на диване обитом гамбургским бархатом с разводами и в халате сшитом из драгоценнейшей кашемирской шали и обутый в туфли с алмазными украшениями, великолепный князь Тавриды окружен был своим штабом, избранными любимцами, число которых дозволено было умножить и хозяйскую личностью. Фельдмаршал «мертвого корпуса», как называл его князь Ю.В.Долгорукий в любопытных «Записках» своих, он вставал и садился на диван, иногда облокачиваясь на атласные подушки, набитые лебяжьим пухом, то ходил крупными шагами по комнате устланной персидскими и турецкими коврами баснословной цены и остановившись против кого-нибудь из присутствовавших, серьезно смотрел ему в глаза, не говоря ни слова, а так как он курил на это раз табак из длинного чубука, мундштук которого был осыпан крупными изумрудами и яхонтами, то легкая струя благовонного, но острого дыма касалась глаз одного из фаворитов, безмолвно стоявшего, вынуждало его делать довольно забавные гримасы, прищуривая между тем глаза. Эта забавная сцена имела много комического, потому что весь штаб его едва удерживался от смеха. И так все хранили глубокое молчание, ожидая грома придворного Юпитера расхаживающего со спущенными шелковыми чулками, и в самом небрежном костюме на распашку. Тогда могущество его уже начало мало-помалу спускаться к центру своего падения. Время от времени жаловался он на больной зуб свой придерживая правую щеку четырьмя пальцами, обнизанными перстнями, которые бриллианты стоили гораздо дороже всех домов Лугинина вместе взятых. Жалуясь, говорим, на больной зуб свой Потемкин хотел вырвать его в Петербурге, куда ехал и где жил какой-то Christophes (Христофор), только не Колумб, а дантист, славившийся своим искусством. В одно из этих хождений по гостиной, Потемкин, не обращая ни малейшего внимания на огромные зеркала, парижскую бронзу, японский и китайский фарфор, которыми загромождена была комната, остановился у одного из окон на которых расставлены были цветы в горшках: желтый фиол и махровый левкой. (Предупредительный хозяин хорошо знал своего гостя). Но Потемкин и не взглянул на цветы, поставленные с намерением угодить пятому его чувству обонянию. Погруженный в грустные раздумья он отдал трубку первому кому пришлось и начал перебирать пальцами шелковую бахрому занавески (как ее тогда называли драпри), из лионской дорогой материи. Кистью висевшею на шнуре ладонью руки своей и обращаясь к Лугинину, он сказал:
– А знаешь ли ты туляк русскую поговорку: залетела ворона в высокие хоромы?
Это относилось не к хозяину огромного дома, а к графу Зубову, к которому особенное благоволение Государыни, сильно тревожила подозрительный ум властолюбивого вельможи, но Лугинин не хотел понять намека и отвечал:
– Знаю ваша светлость, но ведь дом этот построил отец мой, не для меня и не для моих детей, а на случай проезда вашей светлости через Тулу.
– Как? вскричал изумленный фельдмаршал: ты говоришь чепуху, сумасброд! Тогда меня тогда еще, я думаю, и на свете не было…
– А если не было, возразил не оробевший Лугинин с возмутительной самоуверенностью, так видно отец мой наверное знал, что ваша светлость будете. Он как умный старик, едва ли не вычитал об этом в Брюсовом календаре, который подарили ему в рукописи граф Брюс, а вашей светлости известно, что он был великий астролог.
Эта смелая шутка, высказанная энергически и вовремя, в пору, кстати, вызвала у светлейшего прежде саркастическую улыбку, а потом окончательно рассмешила его, следствием чего был взрыв всеобщего хохота. И не прошло 2-х часов, а уже весь дом Лугинина освещала иллюминация; в парадных комнатах гости приветствовали Потемкина с приездом, музыка гремела и хор пел любимую песню его.
Но это было давно. С тех пор много воды утекло в синее море, много миновало радостей и скорбей, много людей исчезло с лица земли, много разрушилось и опустело капитальных зданий. Наконец дошла очередь и до старинного дома Лугинина. Нельзя же ему было одному быть исключением из общего жребия. И вот он, красавец наш, в государствование Императриц Елизаветы и Екатерины II, состарился и опустел в половине XIX столетия. Но мы расскажем вам результат обозрения старинного дома в последовательном порядке и, если сведения наши не вполне удовлетворят любопытство ваше, читатель, по крайнеймере, они доставят вам поверхностное понятие о том, в каком состоянии находится в настоящее время тульское палаццо.
С каким-то особенным чувством вошли мы во внутренность этого здания, некогда украшенного роскошью до излишества, от которой теперь остались едва заметные следы, что производит грустное впечатление. С неопределенным волнением в душе ходили мы (незадолго до сумерек) по паркету затейливого рисунка. Здесь в каждой комнате поглощает вас прошедшее, потому что ничто не напоминает там настоящем. И мы, невольно, остановились в зале предавшись во власть увлекавшей нас иллюзией. Без всякого сомнения, во время званных пиров, все пространства залы и прилегающей к ней анфилады комнат, ярко освещённых, наполняли звуки и любовной ноктюрны или печальные сонаты, или серьезной фуги, которых когда и названия не знали у нас в провинциях, а бальной музыки гремевшей на ассамблеях с времен Петра Великого, следовательно при Императрице Елизавете Петровне, она не составляла уже предмета неслыханного удивления. Нельзя также предполагать, чтобы здесь могли приводить в восторг зрителей сладострастные пируэты какой-нибудь жрицы-Терпсихоры, о которых тогда также не имени ни малейшего понятия на Руси, но очень вероятно, что на этом самом паркете скользила стройная ножка незаметно улыбающейся красавицы в розовом роброне на фижмах, как тогда называли рабу с гибкой едва не переломившейся талией, танцевавшей минует с каким-нибудь львом во французском кафтане и немецком камзоле, с головы которого падало на плечи и затылок густая грива завитых волос, осыпанных пудрой, а на висках вычесанные были пукли в виде усеченных цилиндров. Молчаливый паркет, как рыба, никогда не расскажет нам ни значение улыбки красавицы, ни ее таинственного вздоха, волновавшего полную грудь, ни отношение ее к ловкому своему кавалеру, который в менуэте, касаясь нежных пальчиков восхитительной дамы, слегка, может быть, пожимал их собственными пальцами и понимал сии реверансы, позы и взгляды ее не хуже кургузых фрачников с отвратительным стеклышком на глазу. Сколько бы каждый паркет мог передать тайн каждого бала, нередко уносимых в могилу, если бы только он имел возможность сообщать их посредством знаков, изобретенных для немых. Увы! Судьба не дала ему рук, как немым не дала дара слова.
Обращали на себя внимание наше и мифологические сцены, написанные на стенах и обрамленные золочеными багетами. Наблюдательный взгляд ваш, без сомнения, тот час заметил бы, что и достопочтенные деды наши не прочь были от живописи, изображавшей довольно нескромные сцены, которых в греческой мифологии несравненно менее, чем в изобретательном воображении новейших живописцев и поэтов в особенности. Но вниманием нашим завладела одна из сцен, написанных на стене в довольно большом размере. Мы напрягали наше воображение, чтобы угадать смысл аллегорического сюжета ее: так как тусклость красок затрудняет понимание, хотя оно было только умозрительное, потому что краски выцвели и скоро совсем побледнеют. Нечего было церемониться с старинною живописью, и мы попросили привратника стереть пыль со стены полой его военной шинели, что он исполнил, не говоря ни слова. Тогда мы рассмотрели, что это была действительно аллегория, заключавшая в себе одно место из Неистового Роланда, знаменитой поэмы Ариоста. Объясняя сюжет картины, мы напомним вам этот превосходный эпизод.
Мифология повествует, что при браке Фетиды и Пелея, несогласие, божество вражды и раздора бросило бедствие в собрание богов, отчего произошли многие несчастья. Обыкновенно несогласие «мать предсмертного часа и печали», по выражению Гомера, живописцы изображают ее в виде фурии, у которой вместо волос переплетены змеи окровавленною лентою. Лице у нее бледное, губы желтые, взор ужасный, изо рта течет пена, в одной руке держит она змею, а в другой зажженный факел. Словом древние хотели изобразить несогласие в отвратительной эмблеме. Но Ориост в своем Неистовом Роланде переиначил все по своему: мифологические образы он превратил в поэтические формы. Он также олицетворяет несогласие. У него, оно как арлекин, в разноцветной одежде, дурно сшитой из разных лоскутьев и небрежно надетой. Раздуваемая ветром, она обнажает тело, изможденное трудом. У него на голове разрозненные волосы: черные, рыжие, русые и даже заметны позолоченные и посеребренные. Они в великом беспорядке, всклокочены вверх, висят на переду, упали на плечи, свисли на затылок. В руках, пазухе и за поясом видно у него много прошений, выписок, документов, определений, объявлений, доношений, контрактов, условий, справок, данных, допросов, выписей, записей и прочего юридического содержания бумаг, которые нередко бывают источником юридических каверз и, следовательно, разорения и гибели бедных людей. Толпа прокуратов, как тогда называли этих законоведов, стряпчих, нотариусов, адвокатов и маклеров окружают его, как выражение человеческих страстей. Все это составляет атрибуты, символическое значение, по которому узнается несогласие. Вся образованная Европа, признала вымысел великого итальянского поэта очень остроумным, а живописцу, изобразившему так удовлетворительно эту аллегорию из Неистового Роланда, честь и слава.
Однако ж, справедливость требует объявить во всеуслышание, что не все картины на стенах одинакового достоинства в отношении искусства и выбора сюжета; несколько из них, очевидно, писаны такими живописцами, которых кисть видно всегда над бессмертными играл. Кто же, например, равнодушно проёдет, взглянув на картину изображающую толстую, здоровую, и, кажется, когда когда-то краснощекую, деревенскую бабу, сидящую в глубоком корыте, которое тащат по сугробам снега крестьянские девки и молодые мужики, вооруженные вениками и острыми камнями. Вероятно, сказали бы вы, бабу эту, откормленную как кормилица, тащат на расправу и предают на суд сельских властей, но взглянув в толпу людей по пристальнее, вы догадаетесь, что художник и не думал изображать кормилицу в корыте: совсем нет. Это Афродита дочь неба и земли, мать грации и амура, богиня красоты, словом, Венера, которая, по мнению греков, родилась из морской пены. Она, изволите видеть, сидит не в корыте, а в большой раковине, которую везут не крестьянские девки и парни, а нереиды и тритоны, что доказывают рыбьи хвосты, которыми они упираются и не в сугробы снега, взрытого бурей, а в морские волны. В руках у них не веники и ни острые камни, а коралловые ветки и морские извитые раковины. По крайней мере так надо предполагать. В самом деле это забавно и подчас легко может сорвать с вас улыбку.
Сохранились узорчатые, фантастических форм, кафельные печи, все до одной синего и желтого цвета, несмотря на то, что стены в каждой комнате оклеены были разными цветными обоями, а в гостином отделении (в бельэтаже), стены обиты были дорогими тканями, должно полагать что эти фантастические печи тогда производили удивительный эффект, потому что каждое поколение людей имеет свой современный взгляд на вещи, свой вкус, свои условные понятия и требования, между тем как ныне не упустили бы случая осмеять их вечно смеющиеся фельетонисты. Везде, куда не посмотрите, дубовые панели; резьба на дверях и коробках, когда-то были вызолочены тщательно; так как дубовые рамы чрезвычайно обветшали и в некоторых стекла все перебиты, то они все защищены железными створами изнутри дома, что предает ему вид замка какого-нибудь гвельфа, заклятого врага гибеллинов во времена феодальной старины. Самая крыша его замечательна по оригинальному ее устройству и прочности строительного материала и железа, которое выковывалось на собственных заводах Лугининых. Размеры его гораздо больше обыкновенных кровельных листов и в три раза толще, в каждом из них, как полагают, едва ли не пуд фунтов 30 весу. О прочности выковки этого железа можно судить по тому, что ни на одном листе до сих пор не оказалось «изъяну», по выражению кровельщиков, то есть не оказалось ни дыр ни ржавчины, Это подает повод думать, основываясь на законах вероятности, что крышу постоянно красили. Слуховые окна его сделаны из того же металла и каменные трубы также остались невредимы. «Вот как умели строить наши деды», говорят тульские старожилы, «дом стоит себе целехонек, а время упрятало в могилу не одно поколение людей». Но всего замечательнее то, что он никогда не был реставрирован и никогда не горел, а всем и каждому в особенности известно, что в Туле бывали такие ужасные пожары, которых нельзя себе представить самому пламенному воображению. Разве один Дантов Ад еще может дать некоторое понятие о тульских пожарах. Например, о бедствии, два раза постигшего наш город в одно и тоже лето 1834 г.
В настоящее время дом этот, конец концов, просто приют нескольких домовитых ласточек и хищных воробьев, а также и диких голубей, которые нашли предательские отверстия в створах неплотно закрытых. Вот они и перелетают из комнаты в комнату, разговаривая, кажется, друг с другом и не обращая никакого внимания на гневные взгляды привратника и беспрестанное его бормотанье. Крылатое общество республиканцев, конечно, не залетело сюда реставрировать исчезающую живопись: но оно имело более естественное побуждение, что заметили мы, случайно увидев целое семейство маленьких птенцов с разинутыми ртами. Заботливая мать их кормила червяками из собственного клюва. О, если бы это зрелище увидел привратник, то мать с бескрылым ещё своим потомством, вероятно, попала бы в его солдатскую кашицу. Значит, думали мы, что здесь «любовь не порасталася», как говорится в одной русской песне, с той только разницей, что людей заменили птицы. Когда мы сообщили замечание наше сопровождающему нас солдату, то он пресерьезно сказал: «неизвестно только ваше высокоблагородие чья любовь сильнее воробьиная аль людская». В здешних комнатах невозможно и предполагать услышать ответ на вопрос каков бы он не был. Вам будет отвечать не голос человеческий, а эхо веков…
Осматривая внутренности старинного дома и близорукий не мог не увидать ближайшей к нему пристройки, очевидно сделанной гораздо после, архитектура которой решительно не имеет никакого смысла. Мы говорим о 2-х этажном флигеле совершенно не кстати приткнутом к этому зданию и незаметном с так называемого парадного подъезда. Он, как будто стыдясь своей жалкой наружности, спрятался на задний двор, а старинный дом заслонил его от наблюдательного взора приезжего, который в праве заметить, что этот старинный флигель занял почетное место не по своим достоинствам, потому что малые размеры его относятся к капитальной громаде, как привесок к сахарной голове. Соединенный с ней деревянным переходом, заменивший каменный, обрушившийся ещё в прошлом веке, он возбуждает вопрос: что вынудило домохозяина построить такое отшельническое жилище? Оно не могло принадлежать к тем надворным постройкам, в которых обыкновенно помещается прислуга, потому что столь близкое соседство этого люда было бы не в обычаях старых бар. Нельзя допустить мысли, чтобы оно было и убежищем любви, на том основании, что все владельцы тульского палаццо, сколь известно тулянам, были люди женатые и имели каждый из них большое семейство. Статься может, что в это отшельническое жилище удален был какой-нибудь лишенный ума, или страдавший неизлечимым недугом, или, наконец, посвятивший себя затворнической жизни, уединению, но невероятно чтобы здесь укрывалось преступление, преследуемое законом. Теряясь в смутном лабиринте догадок, мы не могли остановиться ни на одной из них, но привратник, с которым мы сейчас познакомим нашего читателя, как с типической личностью, если не ошибемся, объяснил нам, основываясь впрочем на предании, что нижний ярус его занимала главная контора, а верхний была кладовая, в которой жила 90 летняя старуха, охраняя как Аргус, сундук своего хозяина. Видно она очень усердно охраняла сокровища своего властелина, потому что последнее дыхание ее улетело куда следовало, а труп старухи все еще лежал на сундуке, пока его в белом саване и в дубовом гробу на опустили в могилу. Об этом замечательном железном казнохранилище мы получили сведенье из других более достоверных источников, а именно: правдивые старожилы говорят, что в нем весу было 22 пуда, и что он постоянно вмещал в себя столько же пудов серебра и золота. Спрашивается, сколько же перебывало денег в упомянутом сундуке в течение длинного порядка времени? Думаем, что этой суммы не сочтет и мудрейший из мудрых бухгалтеров в любой конторе банкира. Теперь понятно, что испустить последнее дыхание на такой груде благородного металла есть высшее наслаждение для скареда.
Если вы, читатель, склонны мечтательности, то обозревая эту капитальную громаду пустую внутри, суровую снаружи, невольно унесетесь воображением в минувшее, былое, рисуется длинный ряд событий и людей, которых размашистая и неутомимая деятельность сумела находить интересы во всем и везде. Быть может, вы скажете с поэтом:
Увы, этому вековому зданию угрожает неизбежная участь, будущность еще печальнее настоящего: его сломают, или, (что несравненно хуже) обезобразят пристройкой и нелепейшими вычурными завитушками, а это, разумеется, окончательно убьет все произведении великого мастера, произведении, на которые многие, если не большая часть граждан, смотрят симпатически или даже с бессмысленным вниманием. Не удивляйтесь, что мы изъявляем живейшие опасения наши относительно сломки или пристройки, не соответствующее характеру этого художественного здания, такие случаи в провинциях очень обыкновенны. Не говоря о других городах, скажем о Туле, в которой на нашей памяти уничтожен был не один каменный дом, построенный в прошлом веке по планам и рисункам известных наших академиков-зодчих. А между тем сломанные дома до сих пор были бы украшением города! И как вы думали, почему их уничтожили? Потому что они имели «старинный фасон» (фасад) по точному выражению туземцев реки Серебровки и Хомутовки, впадающих, первая в Воронку, а последняя в Упу. Вот по какой необходимости ломали здесь изящное в зодчестве!. Но разве изящное стареет? Помилуйте, никогда. После этого, скажите на милость, не основательны наши опасения? – В области искусства, о котором разумеем, старина так немного оставила нам истинно прекрасного, заслуживающего тщательного хранения, что горячее сожаление наше об уничтожении его пошлым невежеством, мало по малу должно быть понятно любителям памятников, ибо любовь ко всему прекрасному и призрение к всему унижающему искусство составляет принцип таких людей. Благодаря распространившейся заботливости молодого поколения о новизне, дух беспощадного разрушения старины, архитектурной реформы проник во все слои общества, которые забывает что у нас… например, у нас в Туле, дома частных лиц, выстроенные годов 20 тому назад и довольно в значительном числе, не выдержат самого снисходительного суда критики. Да кто же их строил? спросите вы. Разумеется местные архитекторы, но они, к сожалению, находились под влиянием варварских условий домохозяев, из которых многие желали, чтобы на первом этаже были лавки, или кладовые с железными решетками, а на втором этаже жилые комнаты, с каким-нибудь окнами, да печи с лежанками, да чулан рядом с жилыми комнатами и только! О внешнем виде (фасаде), удобстве расположения комнат, они и знать не хотели. «Какие там, батюшка, детали! нам стройте дома, которые бы доход давали», сказал один уездный миллионер архитектору, взглянув на него с надменностью Али-паши Янинского. «Мильйон! скромно возразил художник: пожалуй, если хочешь построить дом такой, какой тебе угодно, можно, но ведь это будет груда кирпичей, смазанных раствором из песка, глины, воды и гашеной извести. Надобно этой массе дать какую-нибудь физиономию, чтобы можно было отличить ее от двухэтажного амбара в котором помещают хлеб в Одессе». Мильйон всегда имевший привычку смотреть вниз с кем разговаривал, опять взглянул на архитектора, но это уже был взгляд султана Махмуда, брошенный на янычар, когда он подписал им смертный приговор. «Ну, так, в рассуждении сказать, не прогневайся, сударь ты мой ученный, мы и другого мастера найдем посговорчивее тебя, краснобая, и дело будет в шляпе», отвечал он, слегка приподнимая засаленный картуз и пошел в лавку, где ссыпали ржаную муку… Воля ваша, а с такими народными силами и родными началами искусство не могло и не может сделать ни шагу вперед.
Говоря о старинных зданиях в Туле, заслуживающих пощады и уничтоженных невежеством, мы уклонились от предмета нашего рассказа, в чем и просим извинения у читателя. Но нам рассказывать уже нечего, потому что изустная хроника не сохранила более никаких воспоминаний о 100 летнем доме, «и глас ее быть слышен перестал». Изустная хроника молчит как каменный осьми аршинный столб пирамидальной фигуры, находящейся на дворе дома Лугининых, на котором уцелел еще большой жестяной фонарь, некогда освещавший широкое пространство этого двора; других трех-фонарных столбов давно не существует. Кстати или не кстати, как угодно, но мы заключим описание старинного дома в Туле искренним сожалением о том, что напрасно покойный дворянин наш А.П.Молчанов израсходовал до 35 тыс. руб. серебром, на устройство дачи своей, что на Мотякинском колодезе, в отдалённом, скучном, миазматическом угле города, не говоря уже о непроходимой грязи и окружающих раме лачуг построенных среди болот. Ясно что упомянутая сумма брошенная им на затеи, существенно бесполезные, в чем покойный незадолго до кончины своей сам сознавался. Если бы А.П.Молчанов, которого благодеяний долго, долго не забудут бедные граждане, израсходовал эти значительные деньги на возобновления безлюдного жилища, о котором только что шла речь, с тою, однако ж, целью, чтобы пожертвовать его в собственность тульской губернской гимназии, сгоревшей в пожаре 1834 года, то глубокая благодарность современников была бы ему наградою, а имя его перешло бы в грядущее потомство, как благородного гражданина, который… не даром жил, недаром землю бременил.
В настоящее время мечты мои осуществились. Старый дом приобретен Земством, возобновлен, подведен под казенную форму и отдан под Тульскую гимназию.
Находясь под влиянием грустных ощущений и сопровождаемые привратником, отставным артиллерийским солдатом, мы вышли из палат, как он называл их. Мы прошли весь двор и сели на одну из каменных ступеней наружной лестницы, ведущей в флигель, находящийся у второй ограды, в углу этого двора. Окидывая блуждающим взором пространство, окаймленное надворным строением, гармонирующим одно с другим, мы повсюду видели не жизнь, а разрушение, что, естественно, увеличивало наше уныние, чувство очень тяжелое, когда оно присоединяется к сумме горестей, которые преследуют вас, как злой дух, неумолимый дух. Если хотите, то и здесь вы увидите жизнь, только она проявляется в одной только питательной или негодной растительности, которая выбрала себе уединенное место там, где когда-то существовали два цветника, откуда смесь аромата цветов доносилась на крыльях услужливых зефиров, во внутрь дома. Но в настоящее время один из этих цветников отдан под огород, а на другом, кроме яблонь, груш, вишен и рябины, в чрезвычайном обилии развелись репейники, молочай, белена, крапива, волочец и сорные травы, между которыми кое-где заметите мак, колокольчики, ландыш, фиалки и полевую гвоздику. Не тоже ли проявляет и человеческая деятельность на широкой арене общественной жизни, если посмотреть на нее с нравственной точки зрения? И в наших больших и малых кружках, много увидите олицетворенных чертополохов, репейников, белены, крапивы и волчцев, но что всего удивительней (совестно сказать!), влияние этих чертополохов, репейников на общественное мнение, как меч Демоклеса, висит над головою каждого: так они завладели его вниманием. Этого мало: пошлый говор их и тупые остроты, все заглушают скромный голос светлого ума, глубоких знаний и несомненного дарования. Каждый из нас изучал эти факты в обществе, следовательно доказывая то, что каждый из нас хорошо знает, было бы бесполезно. И мы было, глядев на капитальную громаду, дали волю нашей фантазии. Нам казалось, что на вопрос поэта: зачем, скажи, предали тебя запустению? он почитал бы на ней, как на египетской пирамиде таинственные слова «судьба»! Но так как до авторских ощущений и фантазий какие бы они впрочем не были, в каком бы они не находились настроении, самому благосклонному из читателей нет никакого дела, то мы, зная эту непреложную истину повели с привратником следующий разговор:
– В каком ты полку служил? спросили мы солдата, закуривая сигару.
– Мы служили в армейской конной артиллерии, а не в полку, ваше высокоблагородие, отвечал он с некоторым самодовольством, снимая фуражку и вытягиваясь, как во фронте.
– Какого же ты был ранга в прислуге, готлангер?
– Никак нет-с, бомбардиром служили…
– Значит орудие и банник старинные твои знакомцы.
– Точно так, ваше высокоблагородие.
– И по команде: батарея заряжай! без команды. с картузом! ты кричал: туз! вместо картуз.
– Действительно правду вы изволите говорить, отвечал он и на губах солдата мелькнуло что-то такое похожее на улыбку.
– Какая же на тебе шинель? Таких в артиллерии не носят.
– Старого завету, отвечал солдат.
– Долго служил?
– 27 лет и гневроны на левом рукаве имеем.
– Как твое имя и отечество?
– Были Федул Антипов, а по прозвищу Голубь-Турман.
– Воля твоя служба, а не по Сеньке шапка дана, как говорится. На голубя ты совсем не похож, разве на коршуна немного смахиваешь.
– Так прозывался покойный наш родитель, ваше высокоблагородие, а сыну к какой стати было менять родительское прозвище? Эвто тоже, что забыть его благословение… Незамолимый грех! Как же после эвтаго мы поцеловали бы крест и Евангилие на верность службе православному Царю-Государю? Никак не можно было бы нам и близко подойти к такой святыне, забыв родительское благословение и переменив наше прозвище, отвечал солдат, сопровождая взгляды свои легким оттенком негодования.
– Это тебе делает большую честь и слова твои заслуживают похвалу, но не о том дело, служба. Скажи, Голубь-Турман, одному тебе здесь страшно, жутко по вашему?
– Чего нам бояться, ваше высокоблагородие, воры не полезут в пустые палаты, там уже взять нечего, сами вы изволили видеть, что нечего, а мертвецы шлялись с кладбища, да угомонились, перестали давным давно.
– Разве они когда являлись здесь? спросили мы, улыбаясь.
– Да, иногда шлялись, болтают старики, в эвтом не извольте сумлеваться, простодушно отвечал привратник.
– И ты, служба, в простоте сердца веришь этим нелепым народным сказкам?
– Люди ложь и мы тож, по пословице, ваше высокоблагородие. Какая нам нужда, что нам за дело разспрашивать правду ли народ болтает: рот чужой не хлев свиной, не затворишь. Мы докладываем вашему высокоблагородию то, что слышали чужие речи, а божиться не будем и под присягу не пойдем, сказал солдат обидясь.
– Но ведь, служба, народная болтовня сплошь да рядом вздор, пустяки, особенно когда дело касается до мертвецов, которых не было, нет и не будет. Легковерный! И ты, в твои лета думал, что они действительно могли являться в комнатах этого пустого дома? Стыдно, брат тебе, служба, верить подобным нелепостям. Не должно быть, по крайней мере, глупее глупых невежд, рассуждали мы, надеясь, что убеждения наши поколеблют его верования в приведения: не тут-то было.
– А когда все это вздор, пустяки и нелепость, ваше высокоблагородие, то нам приходится замолчать, потому что вы сумлеваетесь и вам не угодно видно слушать наши глупые речи, возразил он, сделав гримасу и покручивая левою рукою длинные, с проседью усы свои.
Значило, что противоречия наши задели службу за живое. Небрежно отставив правую ногу на третью позицию, он посматривал в сторону с видом человека оскорбленного. Служба не на шутку рассердился; а между тем любопытство наше раздражалось. Мы желали знать, во чтобы то ни стало, до какой степени могут доходить вымыслы народных заблуждений по части юродствующего воображения, которое у него неистощимо в явлении не бывавшего, вымыслов обиходных, переходящих из уст в уста, от поколения к поколению, вымыслов, из суммы которых слагаются предания. И мы сказали:
– Ну пусть так будет как старики, или, скорее старухи говорят, мы согласны тебя слушать с удовольствием, только объясни нам, служба, в какую же пору дня, или ночи, т. е. в какие именно часы мертвецы приходили бродить в палаты и за какою надобностью, говорили мы, едва удерживаясь от смеха.
– Не днем и не ночью, а в глухую полночь, перед петухами, отвечал он, обрадовавшись, казалось, случаю высказать таинственные события пустого дома, а может быть, имея намерение в свою очередь озадачить нас силою солдатских своих аргументов. Какая же нечистая сила понесет днем мертвеца с погоста? Сказал он, посмотрев на нас вопросительно. Как это можно, ваше высокоблагородие! Пожалуй, от беды не уйдешь и на будочника наткнется. Ведь мертвецы, говорят, днем ничего не видят: слепы, как совы, и наш брат, солдат, спуска давать не любит тотчас зашибет, аль алебардою поколит, разсказывал страж, энергически размахивая правою рукой, в которой держал фуражку, и подергивая левым плечем, как это обыкновенно делают жиды, но он не был жид. Это только обнаруживало несомненную истину, во-первых, и угловатость его движений, от чего из фуражки солдата вывалилась белая тряпка вместе с какими-то двумя листам писаной бумаги, которые он торопливо поднял с травы и положил опять в фуражку; во-вторых, что «служба был маленько выпивши», как выражаются туземцы реки Серебровки и Хомутовки.
– Зачем же мертвецы шлялись сюда? продолжали мы спрашивать, если не допрашивать привратника.
– Эх, ваше высокоблагородие! отвечал он вздыхая, свое доброе кому не жаль? Они шлялись сюда, в глухую полночь, перед петухами…
И не окончив фразы, привратник достав берестяную тавлинку из-за обшлага своей шинели, втянул в нос свой значительный нюх табаку, высыпав его прежде на ноготь большого пальца левой руки.
– Да сказывай живей! зачем они ходили в палаты с кладбища? спрашивали мы тоном настоятельного приказания.
Выть и рыдать! отвечал солдат, слегка покачивая головою. Воют бывало, говорят, так жалобно и пронзительно, что соседям приходилось хоть дома продавать… Овчинно страшно мертвецы выли, не по человечески, не по звериному, как собаки, аль волки, аль шакал какой воют нет, не в пример страшнее! Волосы на голове становились дыбом, лихоманка трясла тех, которые слышали эвти ужасти… Когда же ваше высокоблагородие, происходили у них там сходбища, то, говорят, бывало и внезапное освещение наподобие молоньи: вдруг эдак осветит, а там опять все темно, а рыдание и вытье продолжались. Вот какие оказии бывали, есть чего было пугаться! Видно мертвецам оченно уж жалко стало опустошенных палат, из которых все пораспродали, а мошенники порасхитили, порастащили все до синя пороха! Но только петухи в городе замахают крыльями и не успеют они еще затянуть голосистой своей песни, а мертвецы давай тягу: улепетывают себе во свояси, не оглядываясь. Сделай они оплошку на единый только миг и раздайся голос одного только петуха в ту же минуту все бы провалилось сквозь землю!!.. После петухов соседи засыпали, а в глухую полночь не до сна бывало им: тряслись, говорят, от страха, как листы на осиновом дереве, на котором удавился Иуда Искариотский, ваше высокоблагородие.
Поделиться книгой: