Помоги проекту - поделись книгой:
Украшения вятичей
Вы теперь знаете из достоверного источника не обильнаго, к сожалению, подробностями, о происхождении Вятичей; вам известно, что они не оборигены, нашего угрюмого Севера, в углу которого из покон века жили Финны и единоплеменники их. Призывать Вятичей в тогдашнюю Русь, как Словяне призывали Норманнов из Скандинавов, было некому да и не для чего. Без сомнения Вятичи были завоевателями Мордовскаго края. Нет никакого повода подозревать, что эти соплеменники Ляхов были изгнанниками из Отечества, которого не имели, словом Вятичи народ-скиталец, пришедший к нам добровольно, по собственному желанию. Его право на занятие тогдашних пространств основывалось на очень естественном ему необходимо надобно было где-нибудь жить, а жить ему видно негде было. И так побудительною причиною, вынудившею Вятичей оставить прежние свои жилища в Великой Польше и прибыть в страну во все им неизвестную и столь отдаленную: в дремучие леса, где обитали люди находящиеся в самом диком состоянии, эта причина, говорим, увлекшая их из умереннаго в холодные объятия сурового климата, была интересная жизнь, приволье, как говорят наши простолюдины.
Обломки семилопастного височного коляца вятичей найденых в районе села Дедилово.
Прежде, чем Нестор начал рассказывать о Вятичах, он начал говорить о Полянах и кажется не без намерения.
«Имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и преданье каждо своих прав. Поляне бо своих отец обычай имут кроток и тих и стыденье к снохам своим и к сестрам, к матерям и к родителям своим, к свекровем и к деверем велико стыденье имяху, нехожаще зать по невесту, но приводяху вечер, а завтра приношаху по ней, что вдадуче. А древляне живяху звериньским образом живуще скотьски: о убиваху друг друга, ядяху все нечисто и браку у них небываше, но умыкиваху оуводы девица. И Радимичи и Вятичи и Север один обычай имху: живяху в лесе якоже всяки зверь, ядуще все нечисто, срамословье в них пред отци и пред снохами; братци небываху в них, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье, и на вся бесовския игрища, и ту оумыкаху жены собе с нею кто совещашася; имяху же по две и по три жены. Аще кто оумряше, творяху трызну над ним, ипосем творяху кладу велику, и в злошахут и на кладу, мервецы сжьжаху, и посем собравши кости, вложаху в ссудину малу и поставяху на столбе на путех; еже творят Вятичи и ныне. Сиже творяху обычаи Кривичи, прочии погани не ведающие закона Божья, но творяще сами собе закон» (10) Нестор по Лаврентьевскому списку Тимковскаго стр. 7 и 8).
Давным давно замечено учеными исследователями, что Нестор резкою чертою отличает всех Славян языческих от Полян. Он изображает первых слишком черными и отвратительными красками, между тем, как очевидно, пристрастен к своим соотечественникам, Полянам. Основываясь на законах вероятности, конечно, нельзя не согласиться с этими выводами; но ведь где же мы найдем посредника беспристарстного? Следовательно, волей неволей мы должны признать известия нашего летописца безусловно-несомнительными.
Описание нравово и обычаев славянских племен обращает внимание изыскателя совсем в противоположном отношении: почему Нестор поставил в пралель с своими Полянами именно Дреговичей, Радимичей, Вятичей, Северян и Кривичей, а не другие племена? Неужели нравы и обычаи он знал более тех языческих Словян, которых неисчисляет по именам? Что касается до Радимичей и Вятичей, то это предположение, если сообразим, что оба известия летописца о Радимичах и в особенности о Вятичах, следующия одно за другим (Лавр. 7 и 3), изложены им гораздо обстоятельнее, нежели краткия известия о всех славянских племенах. Отсюда догадки, что Нестор, хотя и постоянно жил в Киеве, но это ему не мешало изучать нравы и обычаи упомянутых язычников и потому-то он и имел о них более сведений, нежели о других его современниках. Можно, однакож, допустить мысль, что не у всех описываемых им Словян были одни и теже обычаи, что нравы их отличались друг от друга какими-нибудь более или менее особенностями. Которые ускользнули от проницательности нашего летописца.
Женщина вятиче в парадном уборе.
В этнографии Нестора замечается существенный, важнейший недостаток: именно в ней нет и намека на религии Словян. Знаем, что она заключалась у них в пантеизме, но у всех ли словянских племен проявлялась она в обожании одной природы? Бесспорно, она относилась в самой глубокой древности и, следовательно, в религию языческих Славян могли проникнуть взгляды патриархальнаго человечества. Прокопий, описавший религию придунайских Словян, дает нам слишком краткое, поверхностное об ней понятие. Г.Сабинин справедливо заметил, что «каждое племя, в составе княжеской дружины, клялось по обычаю своей земли, своим Богом» ((11) Жур. Мин. Нар. Прос. на 1843 г. отдел II, стр. 26). Г.Шеппинг приводит доказательства, говоря, что ясно подтверждаются слова летописей: где «Олег клялся по Русскому закону», т. е. варяжскому, и где при словах «оружием и Перуном» прибавляется местоимение «своим» относящиеся прямо к Олегу, когда, напротив, Волос упомянут чуть-ли не с каким-то презрением» ((12) Московитятнин 1843 года № 21, отдел II стр. 113 и 114). «Это ведет к заключению, что на Руси у каждаго племени существовали свои кумиры, были свои обряды и обычаи заповеданные народу без смысла. И в материальном отношении эти кумиры имели разныя изображения, формы, величину и сделаны были один из дерева, другия из камня, третьи из металла».
Боевой топор XII века. Найден в у села Дедилово.
Без всякаго сомнения, Нестор имел о религии языческих словян достаточныя сведения, но считал за тяжкий грех упоминать об оном. Отвращение его к идолопоклонству замечается и в том, что он начал описывать прежде нравы Славян, а не предметы их верования, называя «погаными которые не знают христианской религии, «но творяще сами себе заон». Когда необходимость вынудила его говорить о сооружении Владимиром новых кумиров на киевском холме, то летописец скрепя сердце, описал по именам! и только. Лучшим доказательством глубокаго его призрения к язычникам могут служить собственныя слова Нестора: «и осквернишася требами земля Русская и холмы». Ничего не может быть сильнее этого выражения! Нестор если не видел сам, то слышал о предметах языческих боготворений и душа его страдала. Горячее негодование его, когда он рассказывает о игрищах, понятно: он видел в них разврат века, и главное, суеверные, обряды, которые вытекали из верования ему чуждаго. Наши игрища составляли не один предмет народнаго удовольствия: значение их было в связи с религиозным убеждением язычников. Это была последняя песть угасавшаго верования. После того мог ли начальный летописец наш без негодования, описывать современных ему язычников, потому что негодование противно духу христианства. Вот почему он явственно уклонился от труда без сомнения для нас драгоценнаго.
Еще недавно один из наших историков, указывая на это же самое место, которое мы выписали из Нестора (по Лавретьевскому списку), желал доказать им родовой быт у Словян, котораго у них небыло. Но почтенный профессор, рассказывая читателям о своем убеждении в родовой быт, к сожалению, не объяснил: каким образом у Радимичей, Вятичей и Северян не существовало брака, а между тем они имели по две и по три жены? Так, по крайней мере, утверждает отец наших сказаний. – С перваго взгляда сомневающиеся в писаниях, конечно не вдруг поверят на слово простому иноку; но надобно знать, что воззрение на брак смиреннаго и набожного до до суеверия летописца, было с точки христианскаго верования. Он полагал, во-первых, брак, неосвященный таинствами обряда, не есть брак, потому что из одной только христианской религии вытекает благословение Божие на сочетвшихся; во-вторых, игрища и многоженство составляли для него предметы удивления в высшей степени безнравственныя. И вот почему он, говоря о Древлянах, сказал, «живяху зверинским образом, живуще скотски; «а о других племанах: «живяху яко же всякий зверь, едуще все нечисто, срамословы» и прочее. О первых он разумел, как о людях жестких, свирепых, кровожадных, погрязнувших в гнусное сладострастие; последних он называет зверьми в смысле обжор употреблявших всякую без разбору пищу, называет безстыдними наглецами, укоряет в позорном сочетании полов, потому что они имели жен без брака, а не говорит что они жили скотски, развратно. У племен, о которых здесь идет речь, брачные союзы совершались посредством мнимаго похищения девиц во время «бесовских игрищ», по выражению строгаго инока, но не иначе как с собственнаго согласия похищаемой (13) отсюда слово сговор, от него глагол: сговаривать, сговорить). Следовательно с согласия родителей, старшин своего рода. (Заметьте: «своего рода», а не чужого, о котором молчит Нестор и который навязывают Славянам наши современники!) Это был древний обычай, форма сочетание полов, выражавшая брак, который, надобно также заметить, обусловливался после какими-нибудь религиозными обрядами, неизвестными Нестору. Ибо торжественное сжигание тел умерших, кости которых они тщательно собирали и хранили в больших сосудах, укрепляя их на деревьях, находившихся при дорогах» положительно доказывает, что этот народ верил в загробную жизнь; следовательно, они имели обряды религиозные, которые выражались и в их символических празднествах.
Черешковый наконечник стрелы. Применялся до XVI века. Найден в Дедиловском кремле.
Вено или плата за невесту, составляло главный предмет препятствия к браку. Уклоняясь от этого вена, увозили девиц изъявивших на то свое согласие; другими словами: похищали единственно для для того, чтобы избежать вена. По всему видно, что прежде увозили одни только бедные, недостаточные, которым нечем было заплатить за невесту. Похищение мало-по-малу вошло во всеобщий обычай и сделалось свадебным обрядом. Ясно: если бы небыло обычая непременно платить за невесту, то само собой разумеется, небыло бы и увоза, каким же образом «вено», или, плата за невесту могло быть в такой тесной связи с похищением, как думает автор Истории Российской (т.1, стр. 185) когда вено составлялр припятсвие брака? Если уж непременно надобно отыскивать какую-нибудь связь в этих свадебных обрядах у славянсих племен, то согласие девицы с похищением имеет несравненно более неразрывной связи, нежели вено; ибо без согласия девицы дело принимало совсем другой характер: возникали с обеих сторон враждебныя отношения и мстили за насильственный увоз острием оружия. В первом случае и и в наше время у Вотяков (14) В Вятской губернии. См. статью Камско-Воткинский завод г. Блинова, напечатанную в Ж М.В.Д. 1855 г. Март, отдел III, стр. 62 и 63) у Донских казаков и у некоторых наших идолопоклонниов и Магометан продолжается точно такая же история похищения невест: увозивший девицу, которая изъявила на то свое согласие, не платить за нее колыма (выкупа), «У Словян Задунайских, – говорит Венелин, – больше всего похищают в следствие отказа родителей, или, вследствие убеждения, что откажут. Редко похищают молодые люди хороших родителей; ибо они счастливы тем, что родители за них постараются: похищают большею частию одинокие, сирые молодые люди, бездомные, за которых неохотно выдают: а такого народу очень не мало между Болгарами и Сербами, между первыми еще больше». Во втором случае убедительным доказательством могут служить наши многочисленные племена Кавказская, у которых следствием мщения за насильственный увоз девиц, обыкновенно бывают кровавыя сцены в которых непоследнюю роль играют кинжалы. Если же по какому-нибудь обстоятельству, похитель не пал жертвою своей отваги, то вражда не на живот, а на смерть, как говорится, преследует его до могилы и нередко переходит из рода в род».
Мы совершенно согласны с мнением г. Кавелина, что не должно «смешивать обыкновенные увозы и похищения невест, которыя, как можно заключать по некоторым свадебным обрядам, производились иногда нападением, открытою силою, с увозами или похищениями, происходившими на игрищах, религиозных языческих празднествах. Не странно, в самом деле, что жители соседних селений, зная наверное, что на игрищах непременно произойдут похищения невест, и негодуя на такия похищения, не смотря на то, все-таки съезжались на них и привозили своих дочерей? Что-нибудь из двух: или наученныя опытом, они должны были не пускать их на игрища, или не враждовать на увозы. Нам кажется, что последнее вероятнее, и вот почему увозы на игрищах, как их нам описывает Нестор, очевидно были символическим действием, обрядом, а не похищением, в настоящем смысле слова. Религиозный характер игрищ доказывает это несомненно. Что в основании такой формы заключения браков лежало похищение, это вероятно. Во время летописца уже было иначе. Но обряд, какой бы он не выражал факт, допускает и предварительное условие, и приданые, и брачные подарки, одним словом все принадлежности брака, заключаемаго по сговору» (Отечественные записки 1851 года, № 12, отдел V, стр. 71 и 72)
Мы выписали из этнографии Нестора все более он не сказал ни слова. Далее летописец упоминает о Вятичах там, где говорит о дани платимой ими Казарам, определяя уже лета.
В Лаврен. Лет. Стр.12: «В лето 6367(959) имаху дань Варязи из заморья на Чуди и на Словенях, на Мери, и на всех Кривичах: а Казари имаху на Полянях и на Северех, и на Вятичех, имаху по белей зеверице от дыма».
Мужской прорезной перстень вятичей.
Известно, что Козары, или Хозары, как угодно, народ турецкой породы, жившия прежде между Черным и Каспийским морями, по разделении Болгарскаго государства, (что случилось по смерти князя Конрада), немедленно заняли Таврический полуостров в 667 году и тогда же наложили дань на Болгар, Яссов и Косогов, обитавших по Дону. Около 680 года воинственные Казары завладели пространством, лежащим между Доном и Днепром. Потом читаем в нашей летописи, что кроме других Словян и Вятичи сдлались данниками Казаров (15) Увлекаяся созвучием, мы позволяет себе сделать вопрос генеалогистам: не происходит ли дворянский род Казариновый от Казар, как дворян Пургосовых производяи от начальника Мордвы Пургаса?) Вятичи уже составляли значительную массу народа, платившаго дань и потому предпние о их первобытном состоянии и во времена Нестора относились если не к дреквности, то к старине глубокой.
Начинаем с того, с чего начал упомянутый летописец наш, рассказывая о дани, платимой славянскими племенами. Белая веверица есть маленький зверек известный под именем векоши, или белки, а слово дым сказано здесь в смысле дома, обитаемаго жилища. Ничего не может быть естественнее, как собирать дань зверьми с народа, находившагося в диком, варварском состоянии и обитавшаго в дремучих лесах. Он не мог иметь денег, следовательно, с него нечего было взять кроме шкур зверей, заметьте, небольших, которых убивают стрелою, или ловят посредством тенет не требовалось значительных затруднений. Дань легкая, не обременительная, как сам начальный летописец называет ее, говоря о Северянах (Лавр. лет. стр. 15) Но не странно ли читать, замечает некто из скептиков, что одни данники (Северяне и Вятичи) вносили за себя белых вервериц в виде оброка, повинности государственной; другие (Древляне), которых Олег обоброчил, давали ему дань черными кунами, названными в Архангельской летописи (стр.8) «черными куницами», тогда как Радимичи, ближайшие соседи Вятичей, платили эту же самую дань шлягами. И вот ученые принялись толковать слово шляг. Вариатны этого слова, по мнению их, суть следующие: щелояг, щеляг, льщаг, лящег, шуляг. Предполагали, что шляги значили не что иное, как аксимиты, куны, гривны, мыто (16) это слово употреблялось в смысле сбора, платы, пошлины, оброка, а отнюдь не монеты; это слово встречается в Евангелии «мытаря»; «его встречаем и в Русской Правде и в Поучении Мономаха, (См. Еванг. От Матфея IX, 9, и от Марка 11, 14. Правда Рус. Изд. 1792 г. стр.38. Поучение Влад. Мономаха стр. 14), гости. Словом, шляги была монета худаго серебра. Скептики писали, что шляг есть или Византийский солид, или Немецкий шиллинг из которых последние назывались в XVI и XVII веке, по шведски (skilling) шкилями, шкиликами (17) См. Собр. Государств. грам. и договор. 11, 58, Акты Архелогич. Экспедиции 1, 325, Сборник Муханова 11, 50). Между тем как исследователи истощали археологическо-нумизматическую ученость свою над загадочным словом шляг, которое находим в летописи Нестора по древнейшему Лаврентьевскому списку, а ларчик-то просто отпирался!.. «Ближе к истине», говорит г. Бутков, что, «щьлояги, щльяги» означают какого-нибудь зверя живущего в земных норах, из лежащих в щелях (щельляги), каковы соболь, борсук, сурок, хорек, норка, лиса, горностай и проч.; ибо и прежде того Вятичи, Северяне и Поляне платили дань Хозарам белою Вервецею (18) См. Оборона летописи Русской Несторовой от навета скептиков. СПб 1849 г. стр 12). При этом случае автор выписав несколько строк из трактата: «О дани Шлягами» dim. Примч. 15. насмешливо делает вопрос: «Поймет ли кто теперь, – говорит он, чем и в каком количестве Вятичи Радимичи платили дань Хазарам». Отвечаем: нет, никто непоймет того, что решительно непонятно!) «Ничего не может быть вероятнее этой остроумной исторической догадки!
В следующих потом годах Нестор описывает, как ужасно возмущена была тогдашняя Русь внезапною усобицею; но данники Казаров не принимали в ней ни малейшаго участия. Ибо на вопрос Аскольда и Дира: кому киевляне платят дань? они отвечали: «Казарам». Следовательно ни Поляне, ни Северяне, ни Радимичи, ни Вятичи невмешивались в усобицу.
Солярный (солнечный) кулон вятичей.
В исчислении различных племен, составлявших войско Олега, взятого им в поход к Цареграду, в некоторых известных списках упоминается и о Вятичах. Назовем эти списки и обозначим страницы: «В лето 6415 иде Олег на Грекы. вояже Варяг множество, и Словени, и Чуди, и Кривичи, Меря и Поляны, и Северы и Древляны, и Радимичи, Вятичи, и Хорваты, Дулебы и Тиверцы, иже суть Волыняне» (Софийский временник 1, стр.20, Троицкий под 906 годом, Кенигсберг, 23–24, Шлецер в переводе Языкова 11, стр. 599–601). В Ларентьевском списке изд. Тимковским, ничего этого нет. «Удивительно, замечает Шафарик, что в 906 году в войне Олега против Греков, упоминаются и Вятичи под его» знаменами. Вероятно это были охотники (19) Русский историч. Сборник, книжка 4, стр. 64, 1838 г.). Но чему ж тут удивляться: это очевидная вставка безграмотных переписчиков, которые не сообразив, что Вятичи, платив дань Казарам, были в то время еще независимы от Русских Государей. Касательно догадки Шафарика, что «это были охотники из Вятичей, в роде Волонтеров, или наемщиков, то мы находим эту догадку очень основательною. Карамзин (И.Г.Р. т.1. прим. 505, изд втор.) и Арцыбашев (Повест. О России т.1, прим 88) достаточно объясняют это место в Несторе. Признаться сказать, не странно ли читать в некоторых учебниках и даже в некоторых ученых трудах повторение этой же самой ошибки.
Наконец Вятичи найдены Святославом Игоревичем. В Лав. Летописи под 6472 годом: «И иде на Оку реку и на Волгу и налезе Вятичей и рече Вятичем: кому дань даете: они же реша: Казарам по шлягу от рала даем». Далее: «В лето 6474 Вятичи победи Святослав и дань на них взложи».
Историограф основательно замечает, что Святослав не мог ходить к Вятичам затем, чтобы предложить им один вопрос, кому они дают дань (И.Г.Р. 1, примеч 385). По сему видно, что первый поход был неудачен, потому что не упрочивал за ним побежденных, которые через год взбунтовались. Тоже случилось и с Владимиром Святославичем. И этот государь ходил на них войною сряду два года, о чем свидетельствует Нестор и рассказывает следующее (Лавр. спис. 50): «В лето 6494 заратишася Вятичи, и иде на ня Володимир, и победи е втрое». Кажется ясно, что Святослав и не думал ходить в страну Вятичей единственно за тем, чтобы предложить им один пустой вопрос, тогда как в следующий потом год разгромил Казаров, взяв город их Серкал или Белувежу и победил при Доне Яссов и Касогов. Подобные вопросы предлагались нередко неизвестным племенам.
Огниво (древние спиички).
Лерберг по этому же случаю пишет: «Он (Святослав) нашел на Вятичей, живших почти в русских границах, но плативших дань Хазарам. Они сделали сильный отпор, как видно боясь сделаться двоеданниками. Чтобы легче завоевать их, надлежало сперва обессилить бывших до того их повелителей (20) Изследования Лерберга, перев. Языкова, стр. 379). Во-первых, действительно невероятно, чтобы Святослав, решившийся воевать соседственные народы, удовольствовался только одним вопросом: во-вторых, из летописей не видно, чтобы Вятичи сделали сильный отпор. «боясь сделаться двоеданниками». Посудите: нераздражило бы такое упорство пылкаго, храбраго Святослава? Написав курсивом «двоеданниками» Лерберг ссылается на собрание Рос. Истории Миллера. К сожалению подобные авторитеты нынче не уважаются; в третьих, еще небыло примера в Истории, чтобы могущественные вожди прежде вступали в кровавую борьбу с народом сильным для того, чтобы потом легче было завоевать их данников, народ слабый. Словом все обстоятельства убеждают нас что Святослав и в первый раз оставил Вятичей побежденными. По крайней мере так кажется, читая Гусинскую летопись под 964 годом, напечатанную в Послном собрании Русских летописей, изданных Археографическою комиссиею.
Здесь прекращаются собственно Несторовы известия о Вятичах.
В продолжении длиннаго порядка годов летописцы хранят глубокое молчание об этом народе. Мы имеем, однакож, литературные памятники, в которых хотя мимоходом упоминается о Вятичах и которые подают повод ко многим историческим выводам: они то несколько и вознаграждают безмолвие летописей. Мы говорим о Духовной или Поучении Владимира Мономаха, писаннаго не ранее 1117 года и напечатаннаго особенною книгою в 1793 году. Там сказано: (стр. 35) «А в Вятичи ходихом по две зимы на Ходату и на сына его». Значит, что Мономах ходил два года сряду в страну Вятичей; во второй раз ходил, без сомнения, усмирить непокорных мятежников, находившихся тогда под предводительством вождя их Ходаты; ибо прежде Мономах разсказывает о своих походах и, воинских подвигах. Из этого видно, что область вятичей изстари была наследственною областию великокняжескою, а не поместных князей, потому что Ярослав завещал их сыну своему Изяславу, после котораго наследовал не сын Изяслава, а дядя его Всеволод, отец Владимира Мономаха.
Народ находившиеся в совершенно диком состоянии XII веке обитавший в дремучих лесах, народ, который с незапамятных времен зависел прежде от Казарских, впоследствии от Русских великих князей, народ, котораго неоднократные бунты доказывали и защищение своей независимости и слабость его воинственных сил, наконец, народ, который не ознаменовал своего существования никакими политическим явлениями, упрочивающими за ним историческое имя кроме незавиднаго имени «лесных Вятичей», история такого народа с первого взгляда – маловажна: но так-как она в связи с Историею древней Руси, то интересы ея вытекают из этой сокровищницы прошедшаго.
Бляшка на ремень с солнечными знаками.
Не место здесь говорить ни о начале вековой вражды Ольговичей с потомками Мономаха, ни следить за ее развитием. Не место здесь говорить о причине этой вражды, вспыхнувшей между владетельными князьями и Святославом Ольговичем с редким самоотвержением и благородством всем жертвовавшего за жалкого Игоря. Узнав, что союзники, взявши Путивль, собираются осадить Новгород– Северский, где он тогда находился, Святослав объявил о том друзьям и приближенным своим, предостерегая их заботиться о себе. Они же рекоша: Княже! нестряпая, зде ти ни о чем быта, нетут ни жита, ни что поиди в лесную землю, и оттуде ти ся близ слати к отцу своему Гюргевы (21)». И вот знаменитый изгнанник удалился, взяв с собою жену свою, детей, невестку и несколько дружины, ему преданной. Всегда мятежные и малодушные Новгородцы уведомили союзников о том, что сын Олегов оставил их и пошел к Карачеву. Один из союзников, Изяслав Давидович, вызвался преследовать Святослава и, в сопровождении многочисленной дружины, отправился за ним к Карачеву. Здесь не место также рассказывать в каких отчаянных обстоятельствах находился князь. Новгород– Северский, предвидев грозящую ему опасность, которую не мог ни чем отвратить. С мужеством и храбростью защищал он себя, свое семейство и свои права от неприятеля, несравненно его сильнейшего. Разбив на голову Изяслава, хвалившегося, во что бы то ни стало ((21.) Полное собр. Рус. лет. т. II. стр. 27 Рус. летоп. с Воскр. списка т. I. стр. 286.) взять его в плен и ослепить ((22) Никоновс. лет. под 1147 годом.), опустошив Карачев, Святослав остановился и в Козельске, но уведомленный о намерении Давыдовичей преследовать его, сын Олегов наконец покорился необходимости и пошел «за лес в Вятичи». Однакож в Дедославле он оставался не долго: злобные родственники его, князья Черниговские, шли за ним по пятам, как говорится.
Мы объяснили главные обстоятельства этого замечательнаго похода, или правильнее, бегства, теперь скажем несколько слов о правах Святослава Ольговича на удел Черниговский.
С того начинаем, что мы совсем не убеждены в праве, которое имели князья Черниговские на область Вятичей. Где было их право? Не основали ли они его на разделе государства, случившемся после смерти Ярослава в 1054 году? Да, ответят нам, потому что Святослав Ярославич, кроме Чернигова, взял всю сторону восточную до Мурома ((23) И. Г. Р. т. II. Примеч. 50). Возражаем: но Черниговские князья, беспрестанно враждуя между собою и с Киевским государем, утратили это наследственное право. Вражда вспыхнула, еще в 1193 г. Миролюбивые договоры их носили в себе зародыши измены и вероломства, составлявшие отличительные свойства почти всех Русских князей того времени, а Черниговских в особенности. В это ужасное время одна монета была в ходу – право сильного! В это время не только города переходили от владетеля к владетелю, но и самые волости, уделы не были крепки, тем, которым они принадлежали. «Татищев называет оную (область Вятичей) уделом Святослава Всеволодовича», пишет Карамзин, «но Черниговские князья говорят Изяславу: «Ольгович Святослав занял волость нашу Вятичи ((24) Idem. примеч. 297)». Но как же согласить с этим слова вельмож сказанные Святославу Ольговичу: «А еже еси княжи и волость свою погуби держася по Ростислава, а он ти лениво помогает?» После слов: «волость свою погуби», Карамзин объясняет»: «то есть землю Вятичей ((25) Ilidem.)». «Кому же она принадлежала: князьям-ли Черниговским, или князю Новгород Северскому? Историограф отвечает: «Приписывая свое несчастие брату Ольговичу, не хотевшему дать ему помощи, Изяслав завоевал его область землю Вятичей. Тогда Святослав, захватив имение, семейство и многих бояр сего злобного родственника, вступив, в союз с государем Киевским». Потом Карамзин говорит: «Иногда земля Вятичей в XII веке принадлежала разным владельцам, нередко обнажавшим меч друг против друга ((26) 111 стр. 138.)». Из этих выписок, которые есть плод глубоких соображений историографа, основанных на фактах, мы выводим заключение, что Святослав Ольгович имел такое же право владеть землею Вятичей, какое и его недруги, князья Черниговские: она никому из них видно крепко не принадлежала.
Обращаем внимание ваше, читатель, на топографию Вятичской области, в состав которой входили несколько нынешних уездов Московской, Калужской, Орловской, Новгорода – Северской и вся Тульская губерния. Какие широкие рамки! Но в этом топографическом очерке отнюдь не преувеличены его размеры….
Пряслице (специальный груз на веретено) с пометками хозяйки.
Нельзя не удивляться, что Деревляне и Ятвяги, обитавшие в дремучих лесах, ни где не называются в летописях наших народом, жившим в лесном краю; между тем как Нестор сказал, что «Радимичи и Вятичи и Север живяху в лесе, якоже всякий зверь». И продолжатели его исторического труда, говоря о Вятичах, непременно упоминают о «лесной земле». Следовательно, древесная растительность окружала со всех сторон жилища означенных дикарей на значительное пространство. Против такого свидетельства кому же придет охота возражать, спорить? Мы безусловно верим этому факту. Но у продолжателей Нестора нередко встречаем мы загадочное выражение: «за лес в Вятичи». Спрашивается: что разумели они под выражением: «за лес в Вятичи?» Выходит, что этот народ жил в лесе и в тоже самое время жил за лесом. Как угодно, а такие разноречивые известия вынуждают серьезно об этом подумать. Быть не может, чтобы осмотрительные сочинители Временников, повторяя не один раз одно и тоже, явно ошибались, противоречили сами себе….. Нет, этого решительно не может быть! Возвратимся же к событиям, о которых мы начали – было говорить, то есть, к событиям, случившимся на Руси в 1147 году и постараемся объяснить летописное выражение: за лес в Вятичи».
Вы уже знаете, что Святославу советовали удалиться из Новгорода – Северскаго. По видимому, советовальщики предполагали что только отдаленность страны и, главное, дремучие леса могли спасти сына Олегова от злобных родственников князей Черниговских. Но скажем, кстати и Северяне были никто иное как те же Вятичи. Вот доказательство. На вопрос Святослава; «Что ти дает брат старейший» (в 1142 году)? Игорь отвечал: «Дает нам по городу: Берестой, Дорогочин, Черторыск и Клещеевск, а отчинье своея (то есть, НовгородСеверский) не дает Вятич»…. Он же князь великой – Вятич неступаша, но дояше им городы, яже преди нарекохом ((27) Карамзин И. Г. Р. II. пр. 279.) Арцыбашев (II. пр. 536} замечает: «По этому и Северяне названы Вятичами в Юрьевской летописи. «Без всякаго сомнения и в Ипатьевской такого же содержания известие под означенным годом. Из этого видно, что Святославу Ольговичу советывали оставить страну Вятичей (Новгород – Северский) близкую к владениям Давидовичей и удалится с семейством к другим Вятичам, которых область защищали леса и которая лежала в нынешних губерниях – Калужской и Тульской, чему служит доказательством следующее летописное известие: «повоевав (Святослав) Карачев бежа за лес в Вятичи». «Следовательно Карачев не принадлежал к области Вятичей», опять замечает Арцыбашев (ibidem. пр. 638). Нет, принадлежал. В Ипатьевской летоп. под 1185 годом сказано: «Тогда же Святослав князь иде в Вятичи Карачеву орудей деля своих». Это давно заметил Академик М. П. Погодин((28) См. брошюру под названием: «Древние Русския княжества с 1054 по 1240 год. М. 1848 г. княжество Черниговское стр. 7 и 8»).
Сын Олегов прибыл в Козельск. «Следовательно, продолжает Арцыбашев (ibidem. пр. 638) Козельск находился уже в области Вятичей (см. выше № 635) и потому между им и Карачевым был, кажется рубеж Вятичской и Северской земли». Сомнительно. Если бы и действительно существовал этот рубеж (граница), то один из упомянутых городов не принадлежал бы Вятичам и, следовательно, Святославу не для чего было бы и заходить в него; ибо он шел «за лес в Вятичи».
Глиняные грузила на рыбацкую сеть.
Ссылка повествователя на собственное примечание (№ 635) доказывает его предположение, что летописное выражение: «за лес в Вятичи», относится к упомянутым выше городам. Но Святослав, преследуемый Давидовичами, продолжал отступательные движения по направлению «за лес в Вятичи», которые жили за Окой, Зушею и Красивой – Мечей. Куда же он шел, как разумеется, не «за лес в Вятичи»? Из Казельска Святослав Ольгович «двинулся», по выражению Арцыбашева, к Дедославлю (Воскр. лет. 1. 288). Потом он был в городах: Дубке, лежавшем при соименной речке (ныне деревня), Осетре (от него осталось городище на берегу Осетра), Колтеске (ныне село Колтово), Неринске при соименном озере, лежащем на правой же стороне Оки. Все упомянутыя нами места, о которых мы подробно говорили в Тульских Губернских Ведомостях ((29) 1853 года. См. полемическую статью нашу под названием: «Взгляд на Памятники Тульской губернии».), были города Вятичские, и мы право не постигаем причины: за какие вины исключили их из списка Вятичских городов?… Если Дедославль (ныне село Дедилово Богородицкого уезда) Колтеск, Неринск, Лапасну, Свирильск и наконец никогда не существовавший Серенск считают за города принадлежащее Вятичам, то почему, же, скажите на милость, исключают Дубок, Осетр и Любутеск (Лубутск) находившийся при устье Нары): ведь о них также упоминается не в одном Никоновском списке, а во многих других летописях, из которых выписывают тексты и которым следуют наши историки? Извольте рассудить: когда Дедославль, Колтеск и Неринск чествуют древними городами, на коком же основании отказывают в этом названии современным другим городам, превратившимся нынче также в деревни? Они лежали друг от друга в близком расстоянии. Мы знаем, что верховье Дона было в области Вятичей, следовательно владения их обнимали всю северо-восточную границу в нынешней Тульской губернии, вот где был рубеж сказанного народа, которого земля соприкасалась с Рязанскою области по правую сторону Оки. Воля ваша, а напрасно исследователи наши не обратят на этот предмет надлежащего внимания.
Легкий топографический очерк земли Вятичей, набросанный нами, оказывается предостаточным потому что мы ничего не сказали относительно существенного различия Вятичей обитавших «за лесом» от соплеменников их, живших в области Новгород– Северской. С того начинаем, что древнейшая страна Вятичей растягивалась по обе стороны Оки, следовательно она занимала значительное пространство в нынешних губерниях Московской, Тульской, Калужской и Орловской. Прошло несколько веков и пределы их области раздвинулись так, что владения Вятичей оказываются в XII столетии в самой средине упомянутых выше губерний. В нынешней Тульской, например, Вятичские города были: Белев, Новосиль, Дедославль, Дубок, Осетр, Колтеск и Неринск. (Незнаем, на каком основании исторические наши писатели отвергают известие Никоновской летописи, в которой под 1147 годом упоминается о Туле)? В нынешней Московской, означенному народу принадлежали города: Свирельск, Лапасна ((30) Карамзин (И. Г. Р. III. пр. 39) выписывая подлинный текст из Киевской летописи, делает на него свои замечания: «Олег же извратився в свою волость Лопасну» (где течет река сего имени)…. «изая Свирельск» (ныне село в 60 верстах от Москвы, к Серпухову): «бяше бо и то волость Черниговская)» (в земле Вятичей). Один из редакторов Жур. Мин. Внутр. Дел (см. брошюру изд. М. Погодиным в 1848 году; (Княж. Черниговс. стр. 30) замечает: «Такого села не только в 60 верстах от Москвы к Серпухову, но и во всей губернии Московской, равно как и в смежных с ней, мы не могли отыскать негде: ни по картам, ни по спискам М. В. Д». и прочее. Стало – быть летописец ошибался? Правда, что они были не большие знатоки географии отечественной, а надобно удивляться тому, что летописцы наши редко ошибались в указании местностей и в описании современных событий. Вспомните, что происшествие, о котором рассказывает Киевская летопись, случилось в 1175 году у следовательно назад тому 680 лет. Как же вы хотите чтобы с тех пор местности и даже волости владетельных князей сохранили свои названия до нашего времени! Говоря о походе из Дедославля князя Новгород – Северскаго (Святосл. Ольговича), мы указали на местность; где находились города Дубок и Неринск. (См. Тульс. Губернская Ведомости 1853 года статью: «Взгляд на Памятники Тульской губернии». Мы уверены, что когда-нибудь и на Свирельск укажут любители древностей, хорошо изучившие топографию Московской губернии по старинным межевым книгам и другим официальным документам.) и Лубутеск; в Калужской: Воротынеск, Карачев, Козелеск, Масальск и Таруса; в Орловской: Дебрянеск, (Брянск) Мченск, Девягорск. Облове, Воробино и Домогощ (Могощ?). Все эти последние места заслоняли Брянские и Мченские леса, которые также славны были в Древности, как и в Позднейшие времена леса Муромские. Вот что составляло собственно так называемые Вятичи в смысле летописных упоминаний об них. После этого делаются понятыми выражения Киевской летописи: «Посаднины Володимери и Изяславли выбегоша из Вятич»… Святослав же иде Девягорску и зая (занял) все Вятичи и до Брянска и до Воробина по Десне и Домагощъ и Мченск» (Карам. И. Г. Р. II. прим. 302.). Но в Новгород – Северске, Оргоще ((31 См. Воскр. летоп. II 118. Этот город (нам неизвестный) и другие шесть (в нынеш. Черниг. губер.) названы «пустыми». Там жили «Псарове» – и люди презренного звания. (Арцыб. II. 1020.)), Путивлъ и других городах жили те же Вятичи, одной и той же породы, да не старожилы того края, а переселенцы. Переселенцами называем мы тех, из них, которые в 990 году, при основании городов Великим князем Владимиром I. Святославичем, перевезены были «мужи лучшие» из Словян, Кривичей и Вятичей. Упомянутые города, лежащие при Десне, Осетре, Трубеже, Суле и Стугне населены были сказанными «преведенцами». Соображая все это, легко понять, что друзья и приближенные Святослава Олеговича не могли, по их понятию подать лучшего совета своему владетельному князю, как идти «за лес в Вятичи», потому, что единоплеменников своих естественно они предпочитали другим современным племенам. Добросовестно изучая отечественные наши летописи, мы предлагаем знатокам дела проследить наши выводы…
Переходим наконец к двум важным историческим вопросам: во-первых: справедливо ли мнение Карамзина, утверждавшего, что в исходе XI, или в начале XII века Вятичи приняли веру христианскую; во-вторых, исчезает ли имя их в наших письменных памятниках с нашествием Монголов? Как полагал покойный Языков (см. Энциклопедический лексикон статью его под рубрикою «Вятичи.) «Рассматривая упомянутые вопросы, мы обязаны прежде обратить ваше внимание на то состояние религиозного верования на Руси, которое было в XI и в XII столетии. Поднимем же несколько завесу прошедшего, чтобы одним беспристрастным взглядом обнять его события, совершившиеся в отечестве нашем в этот древний период времени». Это чрезвычайно любопытно.
Грубые понятия о господствующей вере ложные чудеса, знамения, ереси и расколы, Соборы на них, суеверия и предрассудки, в высшей степени жалкие, язычество не совсем еще исчезнувшее, дух преобладания, дышащий распрями и возбуждающий непримиримые вражды и кровопролитные войны между удельными князьями, бедствия, ниспосланные с неба – все это взятое вместе возмущало церковь нашу, которая находила истинных ревнителей в одном только епархиальном духовенстве. В самом деле, что было отечество наше назад тому семь столетий? Страшно и подумать! Если ты не были уже варварами в точном смысле слова, то какие гражданские, или государственные доблести выкупали нас от этого названия? Вера? Но мы, едва проникнутые духом Евангельского учения, исполняли внешние ее обряды, о которых упоминается в Правщице, где говорит Митрополит Платон, «исчислены разные нелепости ((32) См. Краткую Церковную Историю его, М. 1823 года, стр. 89)».
«Мы целовали крест Спасителя и тут же изменяли клятве», когда, «по выражению летописца, «еще уста не осохли». Один, из противников Леоновых, Св. Кирилл епископ Туровский, напоминал современникам божественное поучение: «лучи бы не познати, нежели познавши, уклоняться от нее». Просвещение? Но мы его не имели и иметь не могли. Оно состояло у наст единственно в религиозном понятии… Голос наших Спасителей раздавался в пустыне, где обитали люди, едва ли не с свойствами полу – зверей. Видев беспрестанные мятежи, угрожавшие другими еще опаснейшими, утомленный внутренними раздорами, митрополит Михаил оставил митрополию и уехал в Константинополь, отколь уже не возвращался. Церковь наша осиротела без верховного пастыря.
Знаем, что и современная Европа проявляла тогда зрелище не утешительное…. Повторяем, что мы были тогда масса народа без политического значения, государство раздробленное на уделы без государя самодержавного. В этом хаотическом брожении умов своевольных и страстей необузданных, были и преступления, наносившие стыд веку и заклеймившие имена святотатцев справедливым укором потомства. Недовольные корыстью, приобретенного по праву войны, некоторые из удельных князей посягнули и на хищение церковного имущества: они грабили храмы, а народ буйный осквернял их возмущениями во время священнодействия! После Киева, средоточия духовной и гражданской власти, Новгород славился народною набожностью своих жителей, (не уступающих впрочем в вероломстве жителям других городов). И что же мы читаем в Номокапоне или Кормчей? Если идолопоклонство оставило глубокие следы и не утратило своей силы, своего обаятельного верования там, где исповедовали истинного Бога, то возможно ли предполагать, чтобы в продолжении столь ужаснейших смутностей церковь наша сделала новые духовные победы, присоединила новое духовное стадо к христовой пастве, которая требовала еще беспрерывного надзора и самоотвержения пастырей? Вот почему сказал один из наших ученых иерархов, что «Российская церковь в XII веке не распространялась далее, но прежнее пространство наполняло новыми храмами, монастырями и епархиями ((33) Начертания Церков. Истории Преосвященного Иннокентия т. II. стр. 240.)». Ревнители веры нашей, несмотря на неусыпную деятельность свою и красноречивые проповеди, ровно ничего не могли предпринять в сказанные два века, чтобы распространять ее глаголы между язычниками, погруженными еще в глубокое варварство.
Жилище славян того времени.
В известном послании Симона епископа Владимирского и Суздальского к черноризцу Киево-Печерскому Поликарпу, упоминается о Священномученике Кукше следующее: «Вятичи крести и много чудеси твори. По многих муках усечен бысть с своим учеником ((34) Епископ Симон скончался в 1226 году, 22 Мая, говорит Карамзин. «Тело его, продолжает историограф, «было погребено в соборной Владимирской церкви: каким же образом очутилось в Киевских пещерах, (где его показывают), не знаю». (И. Г. Р. т… III. пр. 171 и 365(Митрополит Евгений отвечает: «мощи его (Симона по завещанию принесены в Антоневу пещеру» (См. Описание Киевопечер. Лавры. К. 1826 г.) Послание, о котором идет речь, напечатано, (с пропусками, по замечанию Карамзина), в третьей части Патерика печерскаго, сочиненного Симоном. (См. историч. словарь… духовного чина Митр. Евгения ч. II стр. 585. Также «Памятники Рос. Словесности», изд. К.О. Калайдовичем)». Учеником его был Пимен прозванный Постником. но он не пал жертвою вместе с своим учителем, как сказано в Минии – Четии (см. август 27 числа). Напротив, профессор Казанский положительно утверждает, что «в написании о Кукше и Никоне, говорит он, в слове Никон напрасно видит описку г. Кубарев (см. о Прологе печерском и о Несторе). Здесь разумеется Никон, ученик Кукши ((35) «Отечеств. Записки» изд. А. А. Краевским, 1851 года, № 1. стр. 84 в отделе-«Критики».)». Не ведаем, на каких данных почтенный профессор основывал свои исторические указания. – только ни в Прологепечерском, ни в Четии – Минии нет о том ни слова. В подробной росписи мощей, находящихся в Печорской обители (см. Описание Киевопеч. Лавры), исключая Никона прозванного Сухим и Никона бывшего игумена этой же Лавры, нет ни одного преподобного, носившего имя Никона. Но заметим, что упомянутые оба Никона не могли быть учениками священномученика Кукши потому что Сухий жил прежде его, а последний игуменствовал в знаменитой обители уже в XVII веке.
Историограф, выписав означенные выше фразы из послания Симона к Поликарпу, потом говорит: «следовательно Вятичи приняли веру христианскую в исходе XI, или в начале XII века». Вникнув в неопределительность такого известия, мы заметили, что историк наш оставил без надлежащего внимания источник, отколь заимствовал свое сведение.
Прежде, нежели мы будем отвечать на предположение историографа относительно времени, когда озарил свет Евангелия Вятичей, обращаем внимание любознательного читателя на затруднительные вопросы, естественно возникающая при обозрении подвигов священномученика Кукши, совершенных им в области Вятичей, о которых как бы слегка упоминает епископ Симон в послании своем к Поликарпу. Спрашивается как мог Кукша проповедовать идолопоклонникам нашу святую веру, тогда как он, по видимому, не знал их языка; ведь Кукша постоянно жил в Киево-Печерской обители? Где, когда и от кого мог изучить он наречие этих дикарей? Ученых филологов в то время на Руси еще не было…. Но, может статься, нам напомнят о подобном же подвиге Св. Стефана епископа Пермскаго, первого просветителя Зырян. Отвечаем: в житии его, написанном монахом Епифанцем, именно сказано, что Св. Стефан «еще в юных летах прилежно изучал язык Зырян, приезжавших для торга в Устюг». Этого мало: Св. Стефан на устье Выми, проповедуя слово Божие на туземном наречии, изобрел азбуку Зырянскаго языка, написал книги, – по которым сам учил детей часослову, псалтыри. Но чтобы Вятичи имели какие– либо сношения с Киевом, о том нет и намека в наших летописях. Однакож, кстати, заметим, что Карамзин, выписав одно любопытное историческое известие из послания Симона, говорит о выпущенных местах в Печерском Патерике и находящихся в рукописях. Не выпущено ли издателями Патерика известие о изучении Кукшею языка Вятичей в другие подробности, как они выпустили также очень интересное место, где упоминается о первом Русском епископе Ростовском Леонтии?
Останавливая поверхностно-критический взор наш на литературных памятниках, в которых, к сожалению, встречаем не удовлетворительные упоминания о крещении Вятичей, мы вменяем себе в непременную обязанность сказать здесь, что безусловное доверие к летописным известиям также непозволительно, как непозволителен и скептицизм– первый шаг исторического умствования. На одной бесплодной игре слов недолжно основывать свои выводы. Эту мысль превосходно уясняет г. Вышнеградский в обширной статье своей под названием: «Об историческом искусстве и развитии его ((36) См. Жур. Минист. Народн. Просв. 1845 года. Сентябрь, отдел II. стр. 166.)». «Ничто не раскрывает перед нами так ясно и определительно мысли человеческие, и, следовательно, ничто так не способствует распространению истины, как слово человеческое; но за то и ничто так часто не обманывает, не вводит нас в заблуждение, как тоже самое слово человеческое. И потому Историк, выше всего поставляющий истину, должен взять все предосторожности, что бы письменным, дошедшими до него известиями не быть вовлечену в обман. Из всей массы сведений, содержащихся в хартиях, он должен уметь отделить для себя несомненно– истинное, благоразумно усомниться в подозрительном и решительно отвергнуть видимую ложь».
Трудолюбивые исследователи древностей наших не решили еще очень важного вопроса: если летописное упоминание о том, что монашествующая братия проповедовала христианскую веру кому – либо из Словян, погруженных во идолопоклонство? Смело отвечаем, что ни в одном Временнике нет такого известия, которое бы положительно доказывало, что и на Руси были миссионеры с самоотвержением распространявшие Святое Писание между племенами языческими и этого никто, по долгом размышлении и по надлежащих справках, не может отвергнуть ((37). Но нам могут возразить словами Карамзина (И. Г. Р. III. стр. 30, пр. 23), который сказывает, что «Летописцы всего более хвалят Андрея (Боголюбского) за обращение многих Болгаров и Евреев в христианскую веру» и прочее. Но кто же их крестил? Кто были сеятели семян веры христианской, которой Евангельски свет издавал еще слабые лучи? Отвечаем: белое Духовенство, отправлявшее служение в мирских церквах, а не монашествующие, которым строгий устав не дозволял отлучаться из обителей. Нестор в Патерике Печерском именно говорит (лист 113: «Аще же некий брат отхождаше от моностыря, вся братия имеяху о том печаль, и посылаху по него призывающе, дабы возвратился в монастырь. Егда же прихождаше брат, вси шедше к игумену поклоняхуся за него, и умоляху игумена; и абие с радостию принимаху брата в монастырь. Такова бяше божественная любовь, смирение и воздержание в той святой обители», то есть, в Киевск. Лавре, Симон Епископ Влад. и Суздальский от себя добавляет (И. Г. Р. Карамзина Ш. пр. 173: «День един в дому Матери Божия паче тысяча лет, в нем же волил бых пребывати, паче неже жити ми в селях грешиичих». Как же все это согласить с известием его о Кукше? Мудрено!). Странно! летописцы наши подробно рассказывают о маловажных случаях, совсем не заслуживающих столь тщательных замечаний, каким же образом, скажите на милость, изустная хроника о религиозной победе над закоренелым идолопоклонством недостигнула их слуха и не обратила на себя любознательного внимания современных летописцев, продолжателей Нестора; ибо начального летописца уже не существовало. Очевидно, что о благочестивом подвиге Св. Кукши не оглашала стоустая молва потому что он совершил его где-нибудь в глуши обширной страны Вятичской, которые, следует заметить, не имели ни какого общественного сношения с христианами, ближайшими своими соседями. Что же касается до времени события, о котором идет речь, то утвердительно можно сказать, что одни Вятичи и Голядь в XII веке привержены были ко всем прежним языческим обрядам, доказательством чему может служить кончина священномученика Кукши, случившаяся неизвестно в каком году. Достойно особенного замечания, что этот народ и в 1196 году летописцы наши продолжаютназывать Вятичами; область же их и города Вятичскими, а не Русскою землею (И. Г. Р. Кар. III. пр. 95). Если бы они приняли веру христианскую в XII веке, то, без сомнения, современные писатели назвали бы их «человеками правоверными», или «народом православным», т. е. христианским, а не языческим именем Вятичей. Скажем, кстати, что некоторые известия находятся единственно в Патерике Печерском и в Прологе, но в летописях о них нет ни слова. Эти– то сказания нередко противоречат нашим отечественным хроникам. Если мы не ошибаемся, то предмет, о котором мимоходом вам докладываем, еще не обращал на себя внимания исследователей…..
В Киевском, патерике Синодальной библиотеки, писанном, как думает историограф, в ХV веке в послании Симона Епископа к блаженному Поликарпу сказано, что Св. Кукша крестил Вятичей, народ, вышедший от Великой Польши; а в Четии – Минии соч. Св. Димитрием, напротив, читаем, что Св. Кукша крестил Вятчан, то есть, туземцев земли Вятской, Вотяков, Черемису, о которых Хлыновский летописец повествует под 1181 годом. И этот предмет оставлен учеными без всякаго критического взгляда!
Еще несколько слов о литературном, труде Симона Епископа Владим. и Суздальскаго и мы разстанемся с ним, чтобы высказать мнение наше относительно Вятичей, принявших веру христианскую.
Карамзин выписывал из послания Епископа Симона любопытныя места, заимствуя их из рукописнаго Патерика ХV столетия, следовательно не современнаго автору послания.
Автор упомянутаго сочинения, как известно, скончался в 1126 году, выходит, что спустя слишком два века после его кончины переписан был кем – то Киевский Патерик, в состав котораго, в виде прибавления (к третьей части), вошло и послание Симона к Поликарпу, хотя оно собственно и не принадлежит к житиям Святых потому, что это есть ничто иное, как поучение, беседа, дружеския советы, основанныя на догматических началах. То, что выписано Карамзиным из рукописи Синодальной библиотеки, выпущено издателями в печатных книгах – Патерике и Прологе. Теперь сообразите: какия потерпело лишения это драгоценное послание от переписчиков, которые позволяли себе всякаго рода погрешности, а пропуски составляли для них как – бы неизбежное право: ведь они сокращали утомительную работу – тогда писали чистым уставом.
Спрашивается: каких Вятичей крестил Св. Кукша переселенцев ли, живших со времен Владимира 1-го в области Новгород – Северской; или тех, которые, прибыв в Русь, поселились по Оке, в сходность сказания Нестора? Но в Северской земле еще в XI веке господствовала одна и та же вера, которую исповедовали и Киевляне. Это были области Русския, или, как тогда называли их – Русь. Остается предполагать, за недостатком данных, что священномученик Кукша крестил последних. ((38). По житию благоверного князя Константина и сынов его, Михаила и Феодора, Муромских чудотворцев, напечатанному в Прологе (Мая 21), до самых времен Всеволода III язычество царствовало в Муроме (до 1192 года). Следовательно оба эти церковный события были почти в одно и то же время.). Но и в этом случае мы имеем достоверное свидетельство, что «в самом центре земли Вятичской» – в Мценске язычество находилось в упорной борьбе с христианством до начала XV века. В любопытном письме преосвященного Гавриила Епископа Орловского и Севского о тайнике, найденном в городе Мценске, упоминается об этом событии. Это письмо заменяет акт потому, что преосвященный Гавриил известен своею строгою жизнью и справедливостью, изумлявшею его современником. Мы заимствуем это письмо из Отечественных Записок, издававшихся покойным Свиньиным, к которому оно было адресовано.
Совня (колюще рубящее оружие). Найдено у с. Дедилово.
Поделиться книгой: