Помоги проекту - поделись книгой:
– В 1807 году один шестнадцатилетний студент Московского Университета, юноша с признаками дарования, издавал в Москве журнал под названием «Весенний цветок». Это был родной брат наш, К. Ф. Андреев, родившийся 1 Ноября 1790 года в Туле и получивший первоначальное воспитание в здешнем училище. Беспристрастно смотрев на периодические книжки, им изданные, мы не можем похвалить редактора ни за направление журнала, неопределительность которого вредна ему, ни за выбор статей, которые могли нравиться только тогда, а не нынче. Этот цветок теперь завял, и листочки его едва ли у кого находятся. Он – библиографическая редкость…. Как бы то ни было, а «Весеннего цветка» разошлось более двух сот экземпляров. Он, или лучше сказать, его редактор, едва вышедший из детского возраста, обратил на себя особенное внимание статс-дамы княгини К. Р. Дашковой, жившей в Москве, на Никольской улице, в собственном доме, также Попечителя Московского Университета, М. Н. Муравьева. Они пожелали видеть брата нашего, так смело выступившего на скользкий и опасный путь писателя. Княгиня Дашкова присылала за ним свою парадную карету, запряженную в шесть лошадей. Можете вообразить восхищение шестнадцатилетнего студента-стихотворца, ехавшего в таком богатом экипаже к одной из знаменитейших женщин своего времени! Это был торжественный день в его несчастной жизни…. Когда он приехал к ней в дом, мецената его не было в комнатах. На вопрос «где княгиня?» служитель отвечал: «изволит прогуливаться по цветнику. Брат посмотрел в окно, и увидел высокую, стройную женщину лет шестидесяти, со смуглым, серьёзным, но благородным лицом, выражающим ум необыкновенный. Движения ее обнаруживали крепость сил телесных, осанка – непринужденность и даже некоторую приятность, а взгляды – какую-то гордость, смешанную с проницательностью. Одетая во вкусе того времени, она имела на голове своей круглую белую шляпу с большими полями, что впрочем придавало ей странный вид. Тихо шла она по извилистой дорожке, оканчивающейся почти у самой лестницы, ведущей в главный корпус здания. То была К. Р. Дашкова. Ее сопровождал Г. Р. Державин. Они о чем-то вели разговор. Четверти часа не прошло, как брата попросили к хозяйке дома. Юношу ввели в кабинет княгини, которая продолжала разговаривать с Державиным, бывшим у нее в гостях. Увидев брата, она встала, подошла к нему и отвечала на его торопливые, застенчивые два поклона, поклоном величественным и важным, напоминавшем этикет двора Екатерины Второй. Тут он поднес ей экземпляр своего «Весеннего цветка», переплетенный с атлас. Княгиня взяла книгу и сказала: «Благодарю». Потом она прибавила, посмотрев внимательно на брата: «Но вы так молоды, вы– дитя, а издаете журнал! Впрочем, упражнения ваши в Русской словесности заслуживают поощрения». Расспросивши брата о его родителях и о прочем, княгиня обратилась к Державину, стоявшему в это время у шкафа, и, подавая ему «Весенний цветок», говорила: «Гаврила Романович! это по вашей части: он стихотворец». Бессмертный поэт развернул книжку, прочитал несколько стихов и, взглянув на юного сочинителя, сказал: «Очень рад!» Но когда брат наш, откланявшись, хотел выйти из кабинета, княгиня Дашкова подарила ему «на книги» красивый шелковый кошелек, в котором находилось двадцать новеньких червонцев. В 1811 году брата произвели в кандидаты университета, в следующем году он вступил в ополчение и служил в конно-артиллерийской роте, командуемой храбрым майором А. И. Кучиным. Все литературные и чисто-ученые труды его сгорели в Московском пожаре вместе с его библиотекою. После он почти ни чего не писал, долго страдал изнурительною болезнью, и в 1836 году тихо скончался в селе Торхове.
В.А. Жуковский
– Биографические ваши заметки были бы не лишними и в словарь писателей, сказал старик.
Мы продолжали:
– Лет пятнадцать тому назад, случай познакомил нас с покойным Н. П. Свечиным, нашим Тульским гражданином и помещиком. Это тот самый Свечин, автор нескольких комедий, имевших в свое время порядочный успех, который (не тем-то он будь помянут!) написал эпическую поэму под названием «Александроида». Пресловутая Александроида, младшая сестра несчастнейшей Петриады Грузинцова, которых, вероятно, никто и никогда не читал от доски до доски, по причине очень натуральной: на второй песни этих скучных, длинных поэм страдалец непременно засыпает. Коротко знавшие Н. П. Свечина, Веселаго, любезного, даже подчас остроумного, человека хорошо образованного, с эстетическим вкусом, до сих пор не решают задачи: как мог он написать такое странное, нелепое создание? Мы имели прощальные стихи Свечина под названием «К друзьям», написанные им по случаю отъезда его из Тулы в Москву, отколь он уже не возвращался. Они так прекрасны, что сам Шенье охотно признал бы их за свои стихи. Неизвестно, кто завладел его бумагами, оставшимися после его внезапной смерти; а что Свечин писал записки и читал их друзьям своим, это не подлежит ни какому сомнению… Жалко! Свечин был принят в лучшем обществе обеих наших столиц, и говорят, очерки его некоторых характеров сняты с натуры. Сверх того в его записках рассыпано было множество анекдотов, остроумия и забавных положений.
– У нас, в Туле, переведен с Французского роман Валтера Скотта «Маннеринг или Астролог» В. Б. Броневским, служившим тогда в здешнем кадетском корпусе инспектором. Кроме перевода, он в это же время издал «Письма морского офицера», Коробки. И. Якубович также долго жил в Туле, где начал мыслить и писать. Все его произведения иногда согреты чувствованием, но никогда чувством; из них брызжут громкие слова, но не глубокие мысли. Якубовича убил небольшой его талант, правда поэтический, но он не мог создать ни чего замечательного, а поэту хотелось выйти из колеи посредственности.
– Но вы, оба, как нарочно сговорились рассказывать о покойниках! подхватил Мардарий и прибавил, обращаясь к Тульскому старожилу. Нельзя ли, дедушка Аристарх, повести речь о живых литераторах? Это, я полагаю, немножко развеселит вас, а то вы что-то все задумываетесь.
– Изволь, друг мой, отвечал старик с редким простодушием. С чувством, которому нет названия, скажу вам, что общество дворян Тульской губернии с патриотическою гордостью указывает на знаменитое имя одного из своих членов, имя, глубоко врезавшееся в сердце каждого Русского. Я говорю о Василии Андреевиче Жуковском, первоклассном писателе нашего отечества, которого сочинения все знают наизусть. Но он наш, хотя и живет на берегу Невы, мы ни за какое благо мира не уступим его славного имени, украшающего список дворян Тульской губернии; мы готовы, как Греки за Гомера, оспаривать его у кого бы то ни было; мы наперед знаем, что благодарное потомство соорудит ему материальный памятник в одном из уездных городов нашей губернии, как соорудило оно Ломоносову. 1837 год останется памятным, незабвенным годом для знаменитого нашего писателя. В бытность наследника Престола в Туле, В. А. Жуковский, сопровождавший Царственного Путешественника, представлялся Его высочеству вместе с дворянами Белевского уезда, в котором он родился, и где имеет небольшое поместье. С очевидным удовольствием и приятною улыбкою подошел к нему цесаревич, и сказал поэту несколько приветливых слов, которые, вероятно, записаны им не в одних путевых его заметках. В Белеве ожидали его почести беспримерные. Поэту воздвигли триумфальные ворота среди бульвара, под которыми, при стечении многочисленной публики, Белевцы поднесли на серебреном блюде хлеб и соль именитому своему уроженцу. Ничего не могло быть лучше придумано этого приветствия. Обо всем об этом знают многие, но едва ли кому известно, что знаменитый наш поэт, ещё в детском возрасте, некоторое время воспитывался в доме Статского Советника Д.Г.Постникова в Туле; потом Василий Андреевич, обучаясь в дворянском училище, жил один на квартире, находящейся на углу Беляевой улицы, упирающуюся в площадь рядом с Экзарцицгаузом. Скромный домик, где он жил, сломали; на его месте построили новый, но с десяток сирени и акаций, колодец во дворе и полувековая высокая груша у ворот, в обхват толщиной, своевольно раскинувшая длинные свои ветки, поныне существуют. Они, они только остались немыми свидетелями поэтические его вдохновений! Разлука с родными, одиночество, совершенно уединённая жизнь. Всё это взятое вместе, не имело ли влияние на нравственное развитие В.А.Жуковского; другими словами, не заронили ли они в душу его наклонности к меланхолии, которою проникнуты почти все дивные художественные создания нашего поэта? Вы знаете ли что Греева элегия «Кладбище» переведена была им ещё в 1803 году: не оправдывает ли она моих догадок? Хозяйка домика, о котором я разумею, любит рассказывать, как в один ясный день позвали её к приехавшему к ней барину. «Это было в пятом часу утра, говорила она. Солнышко только что взошло, я молилась Богу, но поспешила выйти к тому, кто меня спрашивал, думая про себя: видно, сон-то мой сбывается: домишко наш сломают под манеж… Приехавший барин сам пожаловал ко мне в горницу. «Кто он?» опять думала я, едва окинув его глазами. Знать, какой-нибудь случайный чиновник, придворный, приближенный к Наследнику. И вот я оробела, оробела так, сударь, что и ноги у меня подкосились… Но когда он заговорил со мною ласково, приветливо, даже извинился, что потревожил меня, старуху, не вовремя, то конфуз мой, как рукой, сняло. Тут уже я осмотрела его без страха. Лицо у него доброе. Он расспрашивал меня о прежних хозяевах домика, которого давно нет. Я отвечала ему, что знала; он пожелал видеть наш садик, я повела его туда. «Не была ли здесь канава, а вон там не протекал ли маленький ручей?» спросил он меня, указывая на то место, где мы тогда стояли. «Канава была, но мы её закопали, а ручья не помню, – отвечала я. Потом осмелилась прибавить:
– Сосед наш рассказывает, что здесь в саду был небольшой прудок, около которого они в ребячестве игрывали». Собираясь выйти со двора, барин пожаловал мне ассигнацию, сказав:
«Возьмите эту безделку за беспокойство, которое я вам сделал». И он уехал. Вот тут он сидел, а там и здесь прохаживался», говорит эта словоохотливая старушка о знаменитом своём госте. Долго гулял Василий Андреевич по саду, вспоминал о былом, бросал продолжительные взгляды на ветвистую грушу, на акации, на сирень и оставил прежнее своё жилище в самом грустном расположении духа. Неужели поэт жалел о прошедшем, поэт, которому улыбаются ещё грации, о котором гремит слава и которого гений ввёл в царские чертоги?..
– Живейшее воспоминание сохранили туляне и о С. Д. Нечаеве, занимавшем у нас одно из почтеннейших мест гражданских, продолжал старик. Это было в двадцатых годах. Он перевёл в Туле из Виланда «Пифагорейские жены». Если я не ошибаюсь, то это был первый опыт его примечательного труда. Поэтические его создания, о которых он теперь, вероятно, забыл, но мы их помним, печатались в разных журналах. Мы помним его стихи под названием «Время любить». Наша молодёжь знала их наизусть. Мы помним, что время, которое С.Д. прожил в Туле, принадлежит к самому поэтическому времени его жизни.
– Благодарность, как память сердца, обязывает меня упомянуть о А.Г.Глаголеве, получившем первоначальное воспитание в нашем городе. Он не забыл своей родины Тульской губернии. Сколько могу упомнить, произведения пера А.Г.Глаголева находятся во многих периодических изданиях. Он печатал их в «Трудах Общества любителей российской словесности» и в «Вестнике Европы». Первого он был действительным членом, во втором принимал участие как сотрудник. Что он не забыл своей родины, это доказывает учёная статья его под названием «Исторические сведения о Туле», помещённая в «Журнале Министерства внутренних дел» 1836 года. В другом сочинении видим, именно в «Записках Русского путешественника», А.Г.Глаголев говорит о жителях нашего города со всею откровенностью наблюдателя, который хорошо изучил нравы и обычаи тех граждан, между коими он долго жил. Много сказал правды о тулянах «Русский путешественник», и за это мы все скажем ему: благодарим, благодарим! Но важнейшее сочинение А.Г., без сомнения, есть «Умозрительные и опытные основания словесности», напечатанное ещё в 1834 году.
– Известно ли вам, продолжал старик, что «Бенгальский тигр» и «Досуги пустынника» принадлежат перу Е.Н.Воронцова – Вельяминова. Посвятил всего себя отечественной словесности, Е. Н. приготовил много собственно литературных и немало чисто учёных сочинении. Из прежних его переводов я знаю большую статью, напечатанную в «Вестнике Европы» под рубрикою «О египетских мумиях». Но огромное количество своих трудов он тщательно храпит в портфелях… К чему такая скромность анахорета? Писателям, слишком осторожным, не надобно забывать горестную истину, что в продолжение некоторого времени формы стареют, вкусы и слог изменяются, требования становятся взыскательнее, и то, что хорошо и даже прекрасно теперь, делается впоследствии вялым, скучным, бесполезным. Но что всего грустнее, добросовестные труды его могут утратиться, совсем погибнуть, как погибли, кажется, сочинения И.С.Покровского, о котором я вам говорил. Не менее прискорбна мысль, если по какому-нибудь непредвиденному обстоятельству этими трудами завладеет какой-нибудь литературный партизан, и выдаст чужое за своё. Разве таких бесстыдных, чёрных хищений не бывало? Может быть, у литературного партизана не достало бы ума написать одну страницу без двадцати всяческих ошибок, а о нём кричали, его хвалили, не подозревая своего забавного заблуждения. Время обнаруживает истину, и того шарлатана, который чванился чужим умом, стоял на высоком пьедестале литературной известности, неумолимое потомство накажет забвением; презрения для него много: презрение орудие современников. Да! Пора, пора подумать об этих вещах Е.Н. Не должно в землю зарывать таланта: талант дан от бога.
Той же самой участи легко может подвергнуться и «Краткое извлечение из книг Священного Писания», довольно обширное сочинение С.Я. Белозора. Это сочинение объемлет Старый и Новый завет. Автор, тщательно изучив свой предмет, в стройной системе сделал свод текстов, объяснил их прямое значение и указал на источники. Цитаты его бесконечны, но они необходимы. Оно написано давно, по крайней мере, оно известно мне лет семь, если не более. Желательно было бы видеть в печати это «Краткое извлечение из книг Священного писания». Успех несомненен.
– Я давно потерял из вида бывшего инспектора здешней гимназии С. И. Альбицкого. Неизмеримая глубина богатства латинского красноречия пленила его ум. Напитанный духом ораторов древнего Рима, Цицерона, Квинтилиана. Он переводил творения этих великих людей, но никогда не был доволен своим переводом. Не думайте, что многолетние занятия любимыми предметами встречали постоянные неудачи, не думайте, чтобы эти неудачи охлаждали в нём охоту усовершенствовать то, что казалось ему слабым, недостойным его самолюбивых помыслов, желаний, которые, видно, у него росли беспрестанно… Напротив, латинисты сверяли с текстом оригинала некоторые труды его вместе с подобными же трудами известнейших учёных и находили в них большую разницу. В переводе Альбицкого сохранена краткость и быстрота слога древних, столь трудные для языка нашего, передан весь блеск колорита, весь классический такт знаменитых римлян, тогда как у других они нашли его высокопарным, тёмным и запутанным. Кто из ревнителей просвещения в нашем городе не знает его речи, произнесённой на акте в Тульской гимназии? Она доказывает, до какой степени совершенства автор её владеет русским языком. Обилие мыслей, ораторские движения и то, что называется в риториках убеждением, сливаются в его произведении в одно целое, живое слово.
– В 1835 году изданы были четыре брошюры Т. (тут старик сказал нам полную Фамилию сочинителя, но мы не имеем права объявить ее во всеуслышание). Брошюры, о которых я вам начал говорить, продолжал он, носят следующие названия: I. «Естество мира или вечность во времени, а пространство в объеме!» II, «Устроение вселенной или расположение естественных видов по их проявлениям». III. «Очертательность естества, или наружная Форма проявлений». IV. «Движимость естества, или устремление видов к равности отношениям по их проявлениям». Эти небольшие произведения наделали много шуму в наших журналах. Журналисты один за другим подали голоса против сочинителя. Как его сограждане, некоторые из нас хотели было принять участие в этом полемическом деле; но рассматривая его пристально, мы увидели, что обвинения, упавшие на брошюры, справедливы и беспристрастны. Однако ж, строгие судьи, вместо того, чтобы обратить внимание на содержание критикуемых сочинений, очевидно претендующих на умозрение, они, прежде всего, с ожесточением напали на «сии и оныя»…. Мы сами не без удивления заметили саженые периоды, столь перепутанные словами без мыслей, что не понимали, какую философскую истину намерен был доказать автор. Мы сами жалели, что любезный А. М., излагая свои мнения о таких высоких истинах, не хотел быть ясным, и добровольно накликал на себя злые сарказмы, перемешанные с насмешками, остроумными и желчными. Мы сами видели, что авторитеты его в таких серьёзных сочинениях ограничиваются только физиками Велланскаго и Павлова, да ссылками на статьи в Русских журналах. Но неужели, думали некоторые, понимавшие дело хорошо, во всех четырех брошюрах невозможно отыскать ни одной мысли, собственно принадлежащей Т. – Вооружившись терпением, и помня Французскую пословицу, которая гласит, что. занимающиеся умозрением усердно принялись читать и перечитывать труды А.М. Наконец, по надлежащем исследовании открылось, что автор брошюр имел действительно одну основную мысль – соединить десятки идей, разбросанных по разным Русским книгам в небольшие свои четыре сочинения. Компиляция не удалась, потому что ее не освежил ни какой новый взгляд на науку, построенную на высших философических взглядах. Словом: эти брошюры останутся навсегда доказательством., что высказывать чужие мысли собственными словами – есть труд бесполезный. Однако ж мы, Туляне, не теряем еще надежды читать более обработанные произведения, в другом роде, достойные А. М. От всей души желаем блестящих успехов нашему мыслителю; но думаем, что при нынешнем состояния умозрения и при средствах, которыми обладает любезный А. М., мы посоветовали бы ему оставить подобные опыты, потому что Гораций сказал:
И.П. Сахаров
– Говоря о наших Тульских писателях, продолжал почтенный наш собеседник, забуду ли я И. П. Сахарова делателя неутомимого, которого так приласкал Петербург к явному ущербу Тулы. Первые произведения господина Сахарова (все исторического и археографического содержания) появились в Телеграфе, потом в Галатее. Они обратили на себя внимание знатоков и любителей старины отечественной. Тогда он напечатал: «Достопамятности Венева монастыря». Брошюрка эта также быстро разошлась по рукам любопытствующих, как и торопливо была составлена; но люди, понимавшие дело немножко побольше любопытствующих, еще не могли предвидеть по ней дальнейших успехов на поприще истории ее автора. Она, в их глазах, осталась замечательною разве только тем, что сочинитель ее не поскупился на выписки, давно всем известные, и на ошибки очевидные и только! Но намерение собирателя, но пламенное желание его говорить о старине, спасая каждый лоскуток письменного ее бытия, заслуживали похвалу и даже благодарность. Он не виноват был в том, что ему изменили силы, что неудачный опыт оказался недостойным будущей его литературной известности. После благосклонного приёма трудов его читающею публикою, господин Сахаров, может быть, увлекшись одобрениями, объявил о подписке на «Историю общественного образования Тульской губернии». – Туляне, давным-давно чувствуя недостаток в подобном творении, приняли этот подарок с непритворною радостью; но нашлись, однако, люди, которые не спешили разделять восторженных ощущений земляков своих, рассуждая про себя: «Если сочинитель под громким словом «Истории» разумеет описание событий, случившихся в одной какой-нибудь провинции колоссальной России, то это еще не история, потому что они, эти события, начинались и оканчивались вследствие общего порядка вещей, общего движения и государственных обстоятельств, которыми наполняются целые страницы в Русской Истории. Следовательно, история каждой губернии сливается с историю нашего отечества как ночь с днем. Далее. Бытописателю нашему трудно будет без фактов определить «первые моменты общественных форм» не отдельного народа, не целого поколения, а жителей одной только провинции. Потом он обязан объяснить нам загадочный смысл слова: «образования», в котором и в наше время сомневаются. Вот толки этих людей. Впрочем, они не осмелились и думать, чтобы бытописатель наш смотрел на Историю как на науку: это уже было бы требование слишком взыскательное….
Почти вслед за программою подписчикам выдали первую часть творения, с таким нетерпением всеми ожидаемого; но мы, к удивленно нашему, вместо обещанной истории, нашли в ней одни только грамоты Царей, Патриархов и Митрополитов, писанные к воеводам на Тулу и к Настоятелям Предтечева монастыря, грамоты, не имеющие ни малейшего исторического достоинства и почти никакой связи с будущим сочинением бытописателя. По случаю выхода в свете этих архивных приложений, найденных в книгохранилище вышесказанной обители одним любителем старины, а не собирателем, г. Профессор М. П. Погодин тогда же очень дельно заметил в своем Московском Вестнике, что название творения нашего бытописателя уже слишком затейливо, если не слишком громко. Года проходили за годами, а об Истории его и помину не было. Видно, думали мы, автор собирается подарить нас произведением, написанным на славу! Но и тут мы все ошиблись. Бытописатель наш, вместо того, чтобы удовлетворить общие наши ожидания, напечатал «Сказания Русского народа о семейной жизни своих предков». – Это не про нас, говорили некоторые, а про всю Русь православную. Когда вышли все книжки «Сказания Русского народа», я читал их с должным и надлежащим вниманием, и чем дольше я читал, тем изумление мое возрастало…. У меня, как говорится, задвоилось в глазах…. Да это труд огромный! невольно воскликнул я, едва окончив в два дня чтение. Всматриваясь в новое произведение нашего будущего бытописателя, я помирился с ним за выполнение прямой его обязанности, обещанной истории. Но так как я принадлежу (грешный человек) к школе сомневающихся, то естественно, прежде всего, начал соображать время, в которое было написано «Сказание Русского народа». Результат его оказался незначителен, даже ничтожен, если взять в расчет всю сумму труженического подвига, необходимого при составлении такого серьёзного сочинения, где почти на каждой странице выказывается Русская душа, так сказать, нараспашку; где столько нового свежего, дельного, любопытного, что ленивому уму не собрать бы всех этих материалов и в четверть века. (Но почему же автор статьи думает, что на сочинение употреблено меньше времени? Материалы собираются во всю жизнь, а не в промежутках между изданиями. Ред.) Но, вот что значит терпение! Терпение преодолевает все трудности, толкуют учебники; терпение есть гений, сказал Бюффон. Видно оно сокращает работу, подумал я, особенно ту работу, на которую, при обыкновенной деятельности, потребно много рук и много лет….
Н.М. Карамзин
Теперь мы, Туляне, надеемся, что господин Сахаров обратит свое внимание и на забытую им «Историю общественного образования Тульской губернии». Ведь надобно же когда-нибудь исполнить то, что ему угодно было обещать. Бесспорно, нельзя иметь надлежащего понятия о произведении, из которого напечатаны только отдельные статьи; но если позволено сказать свое Мнение об этих отрывках, находящихся в разных журналах запрошлых годов, то «История общественного образования Тульской губернии» начинается с яиц Леды, то есть с глубокой древности, со времен чуть ли не до исторических. Внимательный читатель тотчас замечает эрудицию автора, искавшего Фактов не в толстых Фолиантах, а в области вымысла и догадок, которые были бы превосходны в романе, но отнюдь не в истории. Кто из самых отважнейших исследователей решится доказать, что Нестор, не означив, даже земли Мордовской, Мещерской и Черемисской, имел точные сведения о стране заключавшей в себе почти три нынешних губернии: Тульскую, Орловскую и Калужскую? Кто, безусловно, согласится с автором, чтобы рубежи земли Вятичей, им определенные, были безошибочны? На чем он основал свои утвердительные показания? Не на карте ли, приложенной к первому тому И. Г. Р. Карамзина, или не на атлас ли к И. Г. Р., изданном г. Ахматовым, или, наконец, не вследствие ли расчета вероятностей? Никто не признает за факты такой гадательной географии, составленной самопроизвольно после девяти веков политического существования народа, о котором мы имеем самые поверхностные, самые неудовлетворительные сведения. Мне, вспомнилось, что Карамзин в тексте первого тома И. Г. Р. назвал их областью губернии, мною сказанные, потом во втором томе в каком-то примечании (138) уже не говорит о Тульской губернии, а вместо ее означил Курскую. Помнится, что и Елагин в «Опыте повествования о России» хлопотал о границах этих дикарей. «Вятичи, пишет он, жили по Оке, выше устья сей реки, и народ Мери между ими и Волгой находился». Между тем как в самом-то деле, области Кривичей, Мери и Муромы, примыкая к Волге, отрезывали ее от Вятичей. Нас всегда угощают Нестором; но ведь Нестор упоминал о прошедшем по преданию, а о современности писал по слухам. Вспомним, что народ, обитавший на этом предполагаемом пространстве, которого летописец называет «погании Вятичи», и который плативши дань Кагану по шелягу с орала (чему впрочем не верил Шлецер, и в чем сомневался Историограф), находился в совершенно диком состоянии. Сверх того эти идолопоклонники, не признавая над собою власти Князей Русских до Святослава, были и характера неукротимого, чему служат доказательством их бунты и кончина ревностного служителя веры, Кушки, получившего венец мученика. Но что же такое говорит Нестор особенного о Вятичах, когда бытописатель наш рассказывает о них так много и так положительно? спросите вы. Отвечаю: Нестор сказал о Вятичах несколько фраз – не больше и не меньше. Бытописатель же наш наполняет целые фразы то гиперболами, то метафорами в восточном вкусе и упоминает о том, о чем молчит летописец. По его словам: эти дикари были чем-то вроде рыцарей средних веков, они даже у него нежничают…. Смеем уверить бытописателя, что и девы его, о которых он позволил себе так красно рассказывать, были не миловиднее наших Якуток, закутывающихся с ног до головы в невыделанные шкуры зверей, убитых ими, и пожирающих рыбий жир с жадностью гастрономов Парижских рестораций. Что ж делать, если Вятичи были варвары – пусть они и остаются варварами до известного времени в Истории.
…… Но когда бытописатель наш решился наполнить пустоту летописи сведениями, найденными им в других источниках, то он обязан был указать на свой авторитет, сослаться даже на страницу, содержащую в себе его данные, скажете вы. Может быть, цитаты когда-нибудь и явятся, только до сих пор их нет. Само-собой, разумеется, что бытописатель наш не заимствовал же своих известий у Татищева, Хилкова, Эмина, и других подобных повествователей, из которых Татищев влагал в уста Вятичей ораторские речи и утверждал, например, что Волжские Болгары в 1006 году присылали к Владимиру Первому дары, требуя торговать свободно во всех городах по Оке, а городов-то по Оке, кроме Мурома, тогда еще не было…. Вообще надобно заметить, что неутомимые труды почтенных иностранцев, исследовавших наши отечественные древности с изумительною проницательностью, более принесли пользы Истории нашей, нежели многие Русские повествователи, сочинения которых теперь уже сделались анахронизмом. Заметим также, что Болтин, ведя полемическую перебранку с Князем Щербатовым, очень справедливо сказал о тех, которым непременно хотелось увеличить нашу древность до Китайской хронологии: «Возводить нашу историю далее Рюрика, говорит он, и терять время в тщетных разысканиях и разбирательствах вещей, до нас не принадлежащих, есть не меньше трудно, сколь и бесполезно». Я уверен, что автор «Истории общественного образования Тульской губернии» написал бы ее и лучше и основательнее, если бы он поспешил выйти из дефилей неприступной нашей древности; другими словами: если бы он сократил все, что относится до времен слишком отдаленных, полубаснословных; а там, где источники размноживаются, открылось бы свободное поле для размашистого пера его….
– Теперь мне остается сказать вам, продолжал старик, посмотрев каждому из нас прямо в глаза, о двух Тульских писателях: И.Т.Родожицком и И.Ф.Афремове, из которых первый, служивши в последней Турецкой кампании, писал о военных действиях; потом он писал о Кавказе, о Крыме; наконец, бывши уже директором нашего оружейного завода, напечатал «Записки артиллериста». Какие бы ни имели достоинства его произведения, которых редкий из нас не читал, а я попросил бы И. Т., во-первых, издать ботанические свои наблюдения о Флоре Кавказа и Крыма, также и о Тульской флоре, во вторых награвировать виды, рисованные с натуры, а эти виды все прелесть, загляденье! Первое имеет современный интерес, другое у него раскупили бы нарасхват. И. О. Афремов никак не решается печатать свои сочинения; а их, говорят, у него-таки довольно. Для кого же он пишет? Для себя? Для удовольствия писать! Право, я этому не верю. Для потомства? Но иногда случается, что к этому недоступному барину не все доходит по адресу. В Телеграфе была напечатана небольшая статейка И. Ф., доказывающая его огромную начитанность и зоркий взгляд на историческая события, ускользнувшие от внимания опытнейших разыскателей, следовательно, я имею основательную причину думать, что труды такого писателя могли бы принести пользу этой отрасли знания….
Заметив, что старик устал говорить, мы сказали: – В беглом обзоре произведений Тульских литераторов, вы забыли о поэта, признанном Музами и даже Аполлоном, в созданиях которого начали, было сверкать искры несомненного дарованья. А.С.Хомяков, как Тулянин, имеет полное, неоспоримое право на наше о нем воспоминание. Его Ермак и Димитрий Самозванец, исполненные драматических движений и эффектных сцен, заслужили всеобщую похвалу и присвоили ему известность.
После таких счастливых успехов, А. С. замолчал. Но теперь, что читаем…. А.С. пишет красноречивые брошюры «О пользе специального размежевания земель». Вероятно, поэт, увлекшись требованием нашего века склонил взоры к предметам более положительным!
А.С. Хомяков
– У нас живет и еще один литератор, не известный почти ни кому. М. М. Скорняков, с успехом занимается Русскою словесностью. В Б. для Ч. 1834 года была помещена его занимательная повесть под названием: «Карло Карлини», написанная в юмористическом тоне. Сверх того молодой Скорняков обладает и музыкальным талантом.
– Мне кажется, что и редактора «Тульских губернских ведомостей» В. И. Казаринова, можно причислить к писателям, которые работают пером не для славы, а для общественной пользы, сказал Мардарий, держав в руках листки этой газеты за 1838 год. Согласен, что литературного достоинства в них мало, за то усердие было много. По всему видно, что «Прибавления к ведомостям» издаются с тою единственно целью, чтобы посредством их познакомить читающую публику с нашим краем во всех отношениях. Предметов разнообразных и любопытных для этого отделения газет достаточно было бы лет на двести, если не больше, и….. что же нам предлагают, что помещают в этих прибавлениях! Вероятно, за неимением ничего оригинального, редактор решился перепечатывать агрономические статейки из других губернских ведомостей, статейки сухие, скучные…. Хозяева наши с удовольствием читали все, что написал С. М. Глебов «О рациональном способе возделывания свекловичных высадок». Это, видите, не практические результаты, а теория, записанная в кабинете… Понимаете? Но «Средства против червей» – отнимает охоту заглядывать в столбцы наших ведомостей. Известно, что у нас, в Туле, нет поэтов: они в отсутствии, но поэтические выходки в прозе можно видеть в № 16 «Прибавлений», о которых я вам говорю. Послушайте. И Мардарий начал читать следующее:
«Зеленая Дубрава, столь известная в нашей истории, и сохранившая свое название еще до сих пор, находится в двух верстах от села Рождествена. Этот живой памятник славы Донского близок уже к разрушению; от всей дубравы осталось не более двух сот полуиссохших дубов, безмолвных свидетелей доблестной битвы».
– Зеленая Дубрава? Не помните ли вы чего-нибудь о Зеленой Дубраве? По крайней мере, она не известна мне; думаю, что и другие вряд ли о ней слыхивали, продолжала Мардарий. Неужели, в самом деле лес, упоминаемый автором, был тот самый, близ которого происходила битва Куликовская? Разумеется, нет! Он хотел пошутить над легковерностью читателей, верующих во все печатное…. Уж когда дело пошло на мечтательность, то любезному автору следовало бы добавить, что в этой Дубраве нашли Донского «под деревом, совсем изнемогающего и в крови своей лежавшего». Потом стоило бы только заметить тот дуб, под которым лежал раненый герой, и даже не мешало бы смерить место его ложа…. Можно держать пари какое угодно, что многие бы поехали и пошли смотреть на «Живой памятник славы» и мистификация достигла бы своей цели…. По моему, так самая дельная статья в «Прибавлениях» есть «Краткое описание каждого города Тульской губернии с его уездом». Статистическая часть его довольно удовлетворительна, хотя могла бы быть и лучше; но никто, я полагаю, не похвалит исторического очерка в этом «Кратком описании». Поверхностный, почти ученический взгляд, брошенный на события, случившиеся в нашей губернии, ненадежные источники, слабость доказательств, ошибки, пропуски, мелочные предметы, не стоящие замечания – вот главные его недостатки. Эта обширная статья начинается не посильными разысканиями, а выпискою из Стриттера, и притом выпискою совершенно неудачною. «Полагаясь на слова Стриттера, который говорит, что Святослав Ольгович в 1147 году шел из Козельца (читай из Козельска!) на Дон через Тулу – можно думать, что в XII столетии Тула уже существовала», пишет автор статьи. Нет! так нельзя думать. Только Мemoriae Роpulorum ad Dunabium составили известность Стриттера, но его «История Рос. Госуд». – мутноватый источник. Кто же нынче будет ссылаться на такой авторитет, когда, дело идет об исторической истине? Решительно никто. Уже одно это обличает в авторе неглубокие взгляды его на историю нашего отечества. Неужели, кроме Стриттера, у нас нет творений, окредитованных общим вниманием людей ученых? Они есть, и даже их много. Недавно я наводил исторические справки, именно по поводу этого ложного показания, и когда-нибудь сообщу вам мои заметки.
– Не когда-нибудь, а изволь-ка приготовить твои справки к первому нашему свиданию, перебил его старик, откашливаясь. Всегда рассеянный, ты только обещаешь; но, к сожалению, часто и не думаешь исполнить своих обещаний, прибавил он, кинув обвинительный взор на Мардария, который, сделав утвердительный знак головою, продолжал:
– Далее: «Тула была совершенно ограждена от внешних нападений укреплениями и войском. Эти укрепления составляли засеки», говорит сочинитель «Краткого описания». Не знаем, что и как было в отделенной древности, но в старину засека наша если не перерывалась в нынешнем Щегловском форштадте, то не упиралась в Упу, потому что хотя в старину обилию лесов дремучих в России могло бы быть, казалось, важным препятствием для внезапных нападений неприятеля, однако ж они, по-видимому, не удерживали его стремительных движений. Доказательством этому могут служить беспрестанные набеги Нагайских и Крымских Татар. Современные известия утверждают, что в 1500 году, родоначальник князей Мстиславских, князь Ф. М. был первым воеводою войск на поле за Тулою, что уже в половину XV века «град Тула на поле находился». Князь Курбский пишет, что «Царь Перекопский… облег место великое, мурованное Тулу». В 1552 году Хан Крымский, пораженный под Рязанью, бросился к Туле и, никем не замеченный, прокрался со своими дикими полчищами к нашему городу, и осадил крепость, которую защищали одни граждане, а войска тогда у нас не имелось. По Воронежскому тракту, на юг, засеки никогда не существовало. Это открытое место было укреплено глубоким каналом и высоким валом, обнимающими значительное пространство городовой земли. Кстати скажу, что правительство наше постоянно заботилось о государственных лесах. В 1598 году князь Засекин, а в 1636 году князь Щербатов посланы были осматривать и делать Тульскую, Веневскую и Каширскую засеки. В 1678 году князь Шаховской «дозорным у Каширских засек и для засечного строения воеводою был». Далее, напрасно сочинитель «Краткого описания» сказал, что время построения Белева и Новосиля – неизвестно. Оно так, если хотите; но об этих городах упоминает летописец в XII веке. Они, также как и Одоев, Алексин, Кашира и Венев из древнейших городов нашей губернии. Основательно заметил сочинитель, что Белев получил свое название от речки Белевки, протекающей в этом уездном городе, а не от свойства глины и не от мелового пласта в горах, находящихся в его окрестностях, как прежде кто-то заметил, что упустил из вида сочинитель статьи, напечатанной в Энциклопедическом лексиконе. Но они оба, кажется, не знали, что в старину называли этот город «Белев на Бортнике». Не надобно думать, по мнению моему, чтобы слово «бортник» относилось к пчеловодам, промышленникам, занимающимся присмотром за бортью; напротив, оно намекает, кажется, на продольные стороны барок – борты. В Белеве, лежащем при Оке, нагружают барки хлебом, который отправляют в Калугу и Москву. «На Бортнике» не выражает ли это смысла: портового города? Так, по крайней мере, я полагаю. Впрочем, легко могу ошибаться…. Напрасно уверяют нас, что Епифань построена в 1679 году: она существовала ста годами прежде. Напрасно также утверждают, что «построение Черни относится к временам отдаленным; но кем и когда она основана– не известно». Кем? Царем Иоанном Васильевичем Грозным. Когда? В 1578 году. Наконец, напрасно сочинитель «Краткого описания» обвиняет почтенных строителей храма во имя Николая Чудотворца в Веневе за то, что они будто бы, желая соорудить колокольню равную колокольне Ивановской в Москве в отношении высоты, не отстраивают храма единственно по этому обстоятельству. Обвинение несправедливое и не подкрепленное ни малейшими доказательствами! Строители, сооружая храм Господу, и не думали о таких суетных вещах. Далее: «В Богородицке, пишет автор той же статьи, замечателен каменный прекрасной архитектуры дворец»…. Дворец? Какой? Дом, о котором разумел, автор, находится не в городе, а в селе Богородицком, лежащем на берегу, по ту сторону Леснаго-Уперта, селе, не составляющем даже и предместья Богородицка. Это аффектация. Как жалко, что множество предметов, несравненно любопытнейших, или имеющих исторический интерес, оставлены автором без всякого взгляда, а описание какого-нибудь дома, принадлежащего частному лицу, дома, ни чем не замечательного, заняло место в колоннах «Прибавлений»; между тем как он умолчал о Дедославле, столь славном своею древностию; умолчал о глыбовой руде, добываемой в его окрестностях не только в старине, но и в наше время; умолчал о Ведменских и Ченцовских заводах (в Алексинском уезде), основанных в XVII веке Голландцем Акемой и Гамбургцем Марселиусом; умолчал о Веневской обители (Тульского уезда), одной из древнейшей в нашей губернии обители, ожидающей еще своего историка; умолчал о селах – Зайцеве и Малахове (близ Тулы), где находятся чудотворные иконы: туда всякой день сходится множество богомольцев. Мало этого: разве не стоит внимания село Гремячево (Веневскаго уезда), замечательное своею древностью, и еще потому, что это село еще в 1633 и в 1675 годах было городок; разве не стоит заметок писателя и село Медведки (Алексинского уезда), принадлежавшее храбрым генералам Вельяминовым. В обширном доме их находятся вещи любопытнейшие. Во-первых: драгоценное собрание всякого рода оружия и одежд Сибирских и Кавказских народов; во-вторых: богатая библиотека, занимающая несколько зал, библиотека, которую, по огромности ее, не могли купить Московские книгопродавцы. Она единственная в целой губернии. В ней найдете редкие издания и книги, которые положительно доказывают, что владельцы ее были люди образованнейшие. Сверх того там хранится и множество превосходных гравюр и эстампов; есть также и Физические инструменты, выписанные из Англии…. А Иван-Озеро, а Гурьево……. а Серебреные Пруды, а Поповка, а Сергиевское? Первое примечательно тем, что из озера, известного под именем Иван-Озера, вытекает на юг – Дон, на север – Шат. К сожалению, новейшие писатели сомневаются в том, в чем нечего сомневаться. Стоит только осмотреть местность, что бы убедиться в непреложности этой истины. Здесь производит значительный торг хлебом. Купцы на Иване-Озере все почти переселенцы из Венева. Они оставили родовой город по ничтожности его торговли. Гурьево, Саженки и Тятино (все Веневского уезда) замечательны по особенной промышленности их жителей. Отсюда вывозят камень в Тулу на значительный капитал. Загляните в тамошние каменоломни – и вы согласитесь, что каждая копейка им не даром достается. Всякую середу и субботу вы увидите целые обозы, тянущеюся по Тульской дороге, тяжелый груз которого составляет белый камень. Серебряные-Пруды принадлежат графу Шереметеву, где находится один из знаменитых конных заводов в нашем крае, и где каждый год продают с аукциона кровных лошадей. В селе Поповке с незапамятных времен была значительная ярмарка (23 Апреля), на которую съезжалось купечество из Тулы, Алексина, Серпухова, Каширы, Венева, Коломны, Бронниц и даже Москвы. Она переведена теперь в Каширу, но стоит того, чтобы о ней вспомнить. Последнее редкий не знает, кто проезжал из Тулы в Киев. Ссыпка хлеба на сумму чрезвычайно значительную составляет главный промысел жителей Сергиевского, принадлежащего князю С. С. Гагарину. В историческом сочинении не лишне бы было упомянуть и о разных заводах и Фабриках, находящихся в нашей губернии. Вместо того; чтобы описывать какой-то дворец, не лучше ли бы было описать заводы, принадлежащие графу В. А. Бобринскому и М. П. Глебову, заводы, на которых выделывается из свекловицы знатное количество превосходного сахара. Разве можно забыть такое же заведение иностранца А. А. Безваля, агронома, посвятившего себя на это полезное дело? Оно находится от Тулы в 16 верстах в сторону от Рязанского тракта в деревни Колодезной. К Безвалю приезжают люди известные, опытнейшие хозяева, взглянуть только на его отлично-устроенный свеклосахарный завод. Любопытно было бы также для читателя узнать, что на фабриках князя А. И. Горчакова (в Каширском уезде) и М. А. Пушкина (в Веневском уезде.) выделывается сукно, которое в достоинство и прочности не уступает иностранным сукнам. Обыкновенно с этих двух Фабрик поступает его в продажу тысяч на сто рублей каждый год. В Тульском уезде замечательны также медные заводы купцов: И. И. Белобородова и Ломова. Последнему принадлежит и бумажная Фабрика…. Но можно ли в беглом очерке указать вдруг на множество разнообразных предметов, оставленных без внимания сочинителем «Краткого описания»….
– Всего удивительнее, что автор его, безусловно, верить басне, основанной на предании, сказали мы. «В 1607 году, говорит он, осаждающие построили плотину на речке Воронке, чтобы затопить город и принудить тем сдаться осажденного Самозванца с его сообщниками». Помилуйте, да это дело невозможное, судя по местному положению Воронки. – Чтобы наводнить Тулу, надобно было прежде подумать о том, что Воронка тут же впадает в Упу, которой отлогие берега не позволили бы этого сделать, потом насыпать плотину с целую гору…. Для такой Египетской работы не достало бы ни времени, ни рук, ни искусства. Но если осаждающие действительно хотели затопить только луг и все пространство, по которому протекает Воронка, чтоб преградить всякое сообщению клевретам Самозванца, то и в этом случае они, как синица Крылова, наделали только шума, а море не зажгли.
Тут Тульский старожил не выдержал;
– Мардарий обещал нам прочитать какие-то историческая справки и замечания собственного сочинения, следовательно очередь теперь за тобой доказать справедливость твоего мнения относительно наводнения Тулы в 1607 году, которое ты так решительно отвергаешь, сказал старик, обращаясь к нам с полною надеждою завербовать и нас в собиратели Тульских древностей.
– Пожалуй, если вы того непременно желаете, отвечали мы. Но прежде посмотрим: далеко ли Мардарий ушел со своими Левеком, Леклерком и Сегюром….
– Дальше, нежели вы думаете, отвечал Мардарий.
– Хорошо, увидим.
– Увидать тут нечего, разве что услышите.
– Помни, что в следующую нашу беседу ты обязан прочитать нам твои исторические опыты, а что касается до нас, то это как-нибудь после, после….
– Не забуду…. честное слово….
– Это больше, нежели клятва при гробе….
– По крайней мере, не меньше….
– Верю – и молчу.
– Любя все историческое, начал говорить старик, я долго и постоянно волочился за двумя рукописями, из которых одна принадлежит купцу Грязеву, другая чиновнику здешнего оружейного ведомства. Первая под названием «О граде Туле». Она писана в четвертую долю листа, кудрявою, но крупною скорописью, и относится к царствованию Феодора Алексеевича. Памятник чрезвычайно любопытный. Кроме того, что известия ее о нашем оружейном заводе драгоценны в историческом отношении, она содержит в себе и многие другие известия, о которых и не догадывались наши историки. Вторая без заглавия, но ее смело можно назвать: «О провинциальном городе Туле», потому что сочинитель больше не о чем не говорить, как только о том, что делалось на Туле. Правда, в ней мало собственно исторического, за то она важна в отношении событий, современных ее автору, о которых он рассказывает с плодовитою подробностью. Сочинитель ее жил и писал в государствование Императриц Анны и Елизаветы – следовательно в самое любопытное гремя нашей истории XVIII века, потому что мы не богаты письменными памятниками этого периода. Это был какой-то подьячий, присланный из Петербурга в Тулу в качестве Фискала тогдашнего правительства (в 1737 году), то есть, от могущественного Бирона, который поручил ему секретный надзор за государственными преступниками, содержащимися в здешнем тюремном замке. Надобно полагать, что это была черновая его записка, потому что она писана небрежно, и везде носит на себе следы помарок. С Немецкою аккуратностью он записывал, например, в какой день и даже час водили арестантов в одну из башен крепости нашей для пытки. Подумаешь, что сочинитель сродни известному Желябужскому, которого рукопись недавно напечатали. Но в царствование Елизаветы этот самый подьячий находился, кажется, уже не в милости, и жил у нас под присмотром местного начальства. Мы, не имя своего летописца, могли бы почерпнуть из этого источника важные для нас сведения. Поврите ли, что мне стоило великих пожертвований уговорить владельцев сказанных рукописей об одной милости: позволить только посмотреть на их бумажное сокровище…. Я списал (при них) оглавления, перелистовал, прочитал несколько строк на некоторых страницах и…. больше я ничего не мог сделать.
Чудаки думали, что я имею дурное на уме, а именно; желаю зачитать их книги…. Что ты будешь делать с малограмотными, а сердиться на них грешно – они жалки.
Тульский старожил опять замолчал, и, по-видимому, расположился на продолжительный отдых в своем спокойном кресле; а мы воспользовались вакансиею и начали говорить.
– Вы напомнили нам о письме, недели две назад полученном нами от малограмотного, сказали мы, выдернув заметку из книги, лежащей на столе, близ которого тогда сидели. Надобно, прежде всего, объяснить нам обстоятельство, вынудившее малограмотного писать к нам. Покойный нотариус – полагаю, что и вы знали его – имел несколько рукописей, и одна из них возбудила в нас непреодолимое желание просмотреть ее попристальнее. Она писана отцом покойного нотариуса, жившем на белом свете сто двадцать лет, и умершем тому более полвека. Старец вносил в эту книгу все важные и неважные, государственные и частные события своего времени. Поэтому-то случаю, мы убеждали на словах и на бумаге владельца ее одолжить нам дня на три эту Тульскую летопись. Послушайте ж, что к нам пишет, между прочим, земляк наш. И мы, развернув письмо, начали читать следующее:
«Теперь я рассматриваю редкости, вам известные, и – увы! никак не могу их доставить вам. Решительно они писаны не для света! Есть примечания и выражения, достойные доброго камина – этого чистилища грехов бумажных. В одной из рукописей, о которой вы так беспокоитесь, находятся разные биографии, описанные путешествий и случаев, нравов и обычаев жителей Тулы; но все это высказано так, как только можно говорить одному с бумагой. Старина! Ведь тому прошло слишком сто лет, как эта книга существует. Позвольте же мне заняться кой-какой обработкой сей дисгармонии, и вырвав из нее некоторые внутренности, я буду иметь честь услужить вам этою рукописью».
– Вятич девятнадцатого века! вскричал Мардарий.
– Так-то погибли, может статься, от руки невежд и многие сокровища нашей старой письменности, прибавил Тульский старожил, устремив на нас печальные взоры.
Желая утешить огорченного старика, мы спросили его: А о рукописи адъютанта князя Потемкина или вы забыли?
– Напротив очень хорошо помню. Боур у меня с ума нейдет. Это также редкость: она – оригинальный документ, а подобная находка для любителей старины дороже денег. Но как ни любопытны такие исторические материалы, а они далеко уступают тому памятнику XVII века, о котором я слышал. Один небогатый гражданин, знающий толк в книжном деле, человеке более, нежели грамотный, уверял меня, что он не только видел, но даже имел сборник, писанный каким-то монахом Харлампием, называющим себя «окаянным душегубцем, опричником». (Заметьте – опричником). Одна половина этого сборника, писанного полууставом, в четвертую долю листа, содержит в себе отрывочные выписки из Нестора и его продолжателей без всякой последовательности; но другая половина начинается происшествиями с 1569 года и оканчивается 1614 годом. Оставив службу царскую, в 1579 году, Харлампий удалился в Веневскую обитель, чтобы в молитве и посте провести остаток своей жизни. Крепко сомневаясь в существовании такого необыкновенного явления в области нашей старой письменности, я, разумеется, хотел знать обстоятельные подробности об этом сборнике. Вот что рассказал мне благородный гражданин. Один Тульский купец, которого я Фамилию забыл, всякой год ездил с товарами на ярмарку в Венев-монастырь, упраздненный, как известно, в 1764 году, но в котором еще жили монашествующие до 1782 года, где и познакомился с Иеромонахом, а потом они находились уже в самых приятельских отношениях. Купец охотник был до книг божественных, и ссужал ими Иеромонаха. Вероятно, что и Иеромонах давал ему книги из книгохранилища своей обители, потому что сборник после смерти купца оказался в числе его собственности. Умирая, он оставил дела свои в худом положении, так что сын его переписался в мещане, и по скудности средств к жизни, уступил кому-то за безделку маленькую библиотеку своего отца. Новый владелец, не зная толка в рукописях, послал продать сборник на торг. Гражданин, который мне об этом рассказывал, купил его, но переезжал с одной квартиры на другую, затерял. Как ни правдоподобны такие обстоятельства, однако мне все что-то не верилось. Уже гораздо после сказанного времени, я случайно напал на след дополнительных известий о сборнике, след, который мало оставляет сомнения в его действительном существовании. Я слышал, что в Синодике упомянутой обители, который видели в нашем Предтечеве монастыре, находилось имя, «мниха Харалампия» с дополнением: «бывай опричь». Если все это правда, то мы лишились одного из драгоценнийших памятников, который мог бы решить важнейшие исторические вопросы, до сих пор остающуюся без ответа, как могила.
– А какие же это вопросы, например, которые мог бы решить Веневский сборник, если бы он и нашелся, дедушка Аристарх?
– Во-первых, опричник, писавший его, был не только современник! Иоанна Грознаго, но и участник в злодеяниях своего кровожадного повелителя. Раскаявшись в своих, может быть, неслыханных преступлениях, опричник уединился в пустынную обитель, где, приняв имя Харлампия, и высказал всю истину, вверив ее перу и бумаге, не боясь уже никаких последствий за свою исповедь, потому что он писал в 1614 году. Во-вторых, действительно ли был Иоанн IV тем, чем сделали его Таубе, Крузе, Гваньини, Курбский, Ульфельд и другие? Помнится, Каченовский (Каченовский не писал ни слова об Иоанне, а только поместил у себя в журнале статью Г.Арцыбышева. Ред.) и Арцыбышев взялись было оправдывать Грозного и порицать его непримиримых врагов, из которых трое носили довольно не благозвучные имена: ведь они были беглецы, изменники; но как ни ловко защищали адвокаты своего венценосного клиента, представляя убедительные доказательства своего беспристрастия и своей учености, опирающейся на факты, разработанные критикою, но это дело не получило тогда окончательного приговора наших повествователей, и оставлено впредь до рассмотрения. В-третьих, справедливо ли то обвинение, которое, переходя из века в век, из поколения в поколение, пятнает память одного из великих царей Русских – Бориса Федоровича Годунова? Обвинение, очевидно основанное на недоброжелательстве его современников, всегда почти подозрительном, и на слепом к ним доверии потомства. Прежде, нежели была написана И. Г. Р., Карамзин, стояв над могилою этого несчастного, но мудрого Государя, в Троицкой Лавре, сказал: «Что если мы клевещем на его прах?» – Потом в И. Г. Р. на первых же страницах первого тома говорит: «Историк не должен предлагать вероятностей за истину, доказываемую только ясными свидетельствами современников» – и, забыв слова, по-видимому, вырвавшиеся из глубины души его, везде делается уже строгим судьею, который только обвиняет. Я не согласен с г. профессором Устряловым, который сказал, что: «Редко злоба водила пером наших летописцев, лесть почти никогда». К сожалению, все они были…. легковерны, записывая то, что только слышали. В любом хронографе, например, вы прочитаете: «Многие же глаголяху, яко еже убиен благоверный Царевич Димитрий Иванович Углицкий повелением Московского Болярина Бориса Годунова». Глаголаху! Да мало ли что говорит народ: ему верить не возможно. Не даром гласит пословица: «Людская молва, что морская волна…». Показания современных летописей доходят до нелепости. Никоновская и Морозовская утверждают, что Борис Федорович не только был убийцею Св. Димитрия, но и отравил брата его, Феодора Иоанновича, то есть, своего благодетеля и шурина. Этого мало: они приписывают ему же и смерть Шведскаго королевича Иоанна, жениха Ксении. Несчастнаго Царя Русского, Годунова, некоторые обвиняли даже и в смерти родной сестры его, Царицы Ирины Федоровны…. После этого ясно, что мы не можем и думать о прагматической истории нашего отечества, и что сборник, о котором я заговорился, чрезвычайно был бы любопытен, по крайней мере, он не уступил бы «Сказанию Кошихина».
– Хотя Археографическая Комиссия старательно собирала из всех почти архивов письменные памятники для издания их в свет; но в некоторых хранилищах уездных городов, например, в городнических правлениях, по неизвестным обстоятельствам, осталось еще значительное количество свертков, сложенных в пирамиды, заметили мы. Конечно, для Русской истории не предвидится уже важных приобретений от этих уцелевших памятников, однако ж не лишнее было бы взглянуть оком наблюдательным в документы старых дел, быть может, забытые беспечностью и брошенные на произвол судьбы в сырые подвалы, называемые архивами. Любитель старины отечественной напрасно будет спрашивать там почтенных архивариусов снабдить его росписью и алфавитом, с помощью которых тотчас можно узнать достоинство документов…. На вопрос о них, он получит ответ в коротких словах: «Таковых-де не имеется». И вот любитель археографии находится, так сказать, в царстве бумажного хаоса, в море чернил, которыми, по времена оны, исписали разными почерками, похожими на узоры, длинные-предлинные столбцы! Без путеводителя, без всяких средств удовлетворить свое благородное любопытство, ему остается, во-первых: вооружиться стоическим терпением, и, во-вторых: читать все рукописи, находящиеся в архиве, а такая работа тяжела и убийственна, потому что из тысячи свертков, прочитанных им, едва ли окажутся десять особенно замечательных документов. Голые факты редкий как алмазы. Любители археографии это знают по опыту.
– Дедушка Аристарх, сказал Мардарий, насмешливо улыбаясь, если вы уже на старости лет такие волокиты за древностями, то не бесполезно бы было похлопотать вам около книжных шкафов наших богатых купцов, тех, которых называют старообрядцами.
– Старообрядцев, раскольников?
– Да, да.
– Плохая пожива, и хлопотать нечего: игра не стоит свеч, отвечал старик, махнув рукою. Что, вы думаете, хранится у них в книжных шкафах? Старопечатные книги, кое у кого есть хронографы, у некоторых, правда, найдете списки Нестора, харатейныя Евангелия… От первых я добровольно отказываюсь; хронографы хотя не лишены интереса, а в списках Нестора кое-что могло бы обратить на себя внимание знатоков древностей; да те, которым они принадлежат, ни за какие блага Мира сего не согласятся вверить мнимого своего сокровища кому бы то ни было. Теперь я сказал все….
– Как все! воскликнули мы. Вы упрекали других в литературной скромности, а сами прикидываетесь литературным смиренником? Нам хорошо известно, что и в ваших портфелях много вещей, в высшей степени интересных….
Улыбка авторского самолюбия скользнула по губам Тульского старожила, и физиономия его принесла самое приятное выражение.
– Терпение, господа, терпение! говорил он перекладывая одну ногу на другую. Я теперь не на шутку принялся за мои записки, и надеюсь, что скоро буду иметь удовольствие пригласить вас на чтение посильных трудов моих. Чем богат, тем и рад. По крайней мере, смею думать, что вы не задремлете, слушая современника Екатерины Великой, который много жил и много видел.
Старик не предчувствовал, что ровно через два года к нам присланы, будут пригласительные билеты….
1849 г. Внутренние известия
Дополнение к первой статье во 2 книге Москвитянина 1843 года.
(Мы опоздали доставить в редакцию Москвитянина предлагаемое здесь дополнение и потому печатаем его особою статьею. – Мы в этом не виноваты, вся вина падает на тех, которые (Бог с ними!), поскупились сообщить нам подробные сведения о писателях нашего края: они оставили без внимания докучливые наши просьбы…. Некоторых даже удивили настоятельные наши убеждения; в простоте сердца они подумали, что мы подражая Чичикову в сочинении Гоголя, хотим подняться на новую спекуляцию и вербуем мертвая души…).
Сказав вам о двух однофамильцах (ст. 596), сочинения которых остались в рукописях после их кончины, дожидаясь, может статься, благодарности признательного потомства, оценивающего подобные труды справедливее современников, всегда почти завистливых и пристрастных, забуду ли я тех ветеранов писателей нашей Губернии, которых многотомные творения напечатаны, а имена их украшают уже Историю Русской литературы? Вы догадываетесь, что я намерен говорить о А.Т.Болотове, Я.Л.Левшине. Первый из них «обучался в Пруссии у славного Крезиуса, и познаниями своими приносил отечеству величайшую пользу! особенно по части сельского хозяйства», пишет Г. Языков. Это правда. Получив прочное образование за границей, Болотов возвратился в Россию, и опытом его ученых трудов было: «Детская философия» 2 части. Не смотря на идеи и дух того века, раздражавшие пылкие умы убийственным вольнодумством, сочинения. А.Т. проникнуто чистейшею нравственностью. Мудрено ли после этого, что оно имело успех. В девяностых, годах он печатал свой: «Экономический магазин». Мы, старые старики, помним время, когда публика наша с жадностью читала «Магазин» А. Т., издававшийся листами при Московских ведомостях. Периодически являясь эти приложения составили впоследствии (от 1780 до 1790 года), сорок толстых томов. Говорит ли мне о достоинствах и недостатках! «Экономического магазина?» Увы! такая критика теперь бесполезна и насмешила бы вас. Довольно и того, что его читали с удовольствием, потому что он удовлетворял тогдашняя требования не слишком взыскательного общества. Наскучив непрерывным упражнением срочной работы, А. Т. прекратил своё издание, и бывши уже главным начальником по управлению Богородицкими казенными волостями, занялся применением теории к практике в сельском хозяйстве. В городе Богородицке Болотов заметил ключ, вода которого содержит обильное количество лекарственных веществ, и писал об этом, но как на открытие его не обращено было надлежащего внимания со стороны врачей, то о минеральной воде нашего Тулянина и забыли…. Вскоре оставив и навсегда коронную службу, он переехал в родовое свое имение, сельцо Дворяниново, где и прожил несколько десятков лет, как мудрец, в совершенном уединении. В 1805 году А. Т. напечатал: «Краткие и на опытности основанные замечания о электрицизме и о способности электрических махин к помоганию разных болезней». – Сочинение это издано Вольным Экономическим Обществом, в «Трудах» которого находится много его статей. Но обильный запас трудов А. Т. остался для нас не известным. Никто, не может быть, не вел таких подробных записок, как А. Т. Они состоят в тридцати, объемистых томах, переписанных набело. Небольшой отрывок из них напечатан был в Сыне Отечества 1859 года в № 4-м под названием: «Новоселье в зимнем дворце». Все надеялись видеть его продолжение: надежда нас обманула. Желательно, чтоб они вполне были изданы в свет. Кому же более озаботиться об этом деле, как неродному внуку покойного, Полковнику Болотову, которого собственные произведения по части Высшей Математики положительно доказывают основательную его ученость. А. Т скончался Алексинского уезда в сельце Дворянинове в ноябре 1833 года, имея от роду не 96, как уверяет Г. Языков, а только 89 лет. Бренные остатки Болотова преданы земле того же уезда в селе Русятине. Биография его находится в Земледельческом Журнале, которая отпечатана и особою брошюрою.
Не возможно пройти молчанием одного события, памятного для тех, кто был очевидным свидетелем этого умилительного зрелища: я говорю о торжественном воспоминании заслуг покойного А. Т., заслуг, которым Вольное Экономическое Общество воздало должные почести. Пример, едва ли не единственный в летописях воспоминаний! Вот как происходило это торжество.
В.А. Левшин
В обширной зале Общества поставлен был в приличном месте, богатый шкаф, с котором находились все сочинения и переводы Болотова, а портрет его, долженствующий навсегда украшать эту залу, помещался на стене. В назначенное программою время Члены и многочисленная публика собрались в дом Вольного Экономического Общества. Чрезвычайное заседание открылось речью, в которой исчислены были неутомимые труды покойного Болотова по части сельского хозяйства; упомянуто о пламенной любви его к своему отечеству, которому он принес в дар все, что мог; сказано и о редкой доброте его сердца. Оратор, одушевленный заслугами и доблестями одного из старейших Членов Общества, глубокоуважаемого и за пределами гроба, обращаясь к портрету, говорил красноречиво и тронул до слез внимательных своих слушателей, которые с чувством благодарности также обращали взоры на почтенные черты девяностолетнего старца, давно уже тлеющего в могиле………
В. А. Левшин был одним из деятельнейших писателей Русских. Между тем как тысячи его современников цепенели в летаргическом бездействии, В. А., посвятив всю свою жизнь литературе и сельскому хозяйству, печатали множество сочинений и переводов.
Болотов, Новиков и Левшин всеми зависавшими от них средствами старались подвинуть вперед некоторый отрасли просвещения, хотя направление умственных их занятий совершенно параллельны были одно другому. Взгляните в «Роспись Российским книгам» Смирдина, и вы невольно удивитесь разнообразным трудам. В. А. – одних названий до пятидесяти, а книг, им изданных, восходит до полутораста…. Такая плодовитость изумляет и даже ужасает!.. Пересматривая его издания, замечаешь не поверхностное изучение всех отраслей наук, а обширные познания, которыми обладают не многие из новейших писателей. Пушкин не мог умолчать о В. А. в своем Евгении Онегине, и его два стиха скорее напомнят о Левшине, отдаленному потомству, нежели все полтораста томов, написанных В. А. Кто, спрашиваю вас, не знает наизусть этих стихов Пушкина;
Справедливо, Левшин, основатель школы по части хозяйственной, был ревностным ее представителем. Драматические создания его – бухнули в Лету. Только одна комедия В. А: «Кто старое помянет, тому глаз вон» довольно долго держалась на сцене.
Радуясь успехам его на поприще им избранном, мы, Туляне, упрекали Левшина в равнодушии к своей родине. Дело вот в чем. У нас не было, как и теперь нет, истории Тульской Губернии, а добрый наш земляк и не думал об этом недостатке. Мы настоятельно повторили общее наше желание, и Левшин не остался в долгу. Он составил «Описание Белева и его уезда». Не помню, где-то оно было напечатано.
Наконец надобно сказать, что при всей литературной деятельности, В. А. не успел, однако, напечатать остальных своих творений. Его перевод с Немецкого знаменитой «Церковной Истории" Арнольда находится в рукописи, его портфель, наполненный любопытнейшими материалами, относящимися до естественных наук и домоводства – также; его автобиография – также. Согласитесь, что интерес этих сочинений далеко перевешивает содержание сотни некоторых печатных книг и книжонок, в последнее время изданных, Бог знает для кого. Остаток своей полезной жизни Левшин провел в селе Темряне, ему принадлежавшем, замечательном как по прелестнейшему местоположению, так и по историческим воспоминаниям. В. А. скончался 83 лет. Некролог Левшина, написанный Ив. Фед. Афремовым, напечатан был в Северной Пчеле; 1827 года, вскоре после его смерти. Прах этого честного, доброго гражданина и трудолюбивейшего литератора покоится с миром в селе Темряне, в пяти верстах от Белева.
Прежде, нежели Ф. Г. Покровский сочинил свою «Историю Тульской Губернии», из которой скажу кстати, несколько статей вошло в Географический словарь Щекатова (Также и в Политический и Статистический Журнал 1807 года, издаваемый Гавриловым.), Профессор и Доктор Филиппа Генрих Дильтей написал: «Собрание нужных вещей для сочинения новой Географии о Российской Империи, часть 1-я: о Тульском Наместничестве» 1781 года. Кроме того он составил и подробнейшую ему карту. "В труде Профессора принимал живейшее участие В. А. Левшин. На карте его означены все, решительно все достопримечательности нашего края с математическою точностью. На ней показаны и развалины городов, которых нынче и следов не видно. Но да утешатся любители географических знаний: картою Дильтея владеет Ив. Фед. Афремов, знаток наших отечественных древностей, который – я ручаюсь – не отказал бы тому, кто пожелал бы напечатать эту любопытную редкость. Если бы у нас составлены были карты, подобные карты, Дильтея, каждой Губернии, то мы узнали бы нашу Великую Империю основательнее. Где у нас географические пособия, вполне удовлетворяющие не только ученых, но даже любознательного гражданина? Таких карт и таких книг у нас пока нет и, может быть, долго не будет, потому что многие из нас, к стыду нашему не жалуют работы, требующей напряженного ума, совершенного знания дела и терпеливых озабочиваний. К стыду нашему, некоторые из нас и учатся по книгам и картам, коих текст – на Французском языке…. Этого мало: ученые наши географы, рассуждая о нашем отечестве, ссылаются на показания Мальтбрена, как на несомнительный авторитет своих доказательств…. о Русь!..
Не стесняя себя хронологическою последовательностью, я рассказываю вам о тех писателях нашей Губернии, о которых прежде вспомнилось, следовательно, вы не вправе упрекать меня в этом отношении. Предоставляю ученым подбирать года к годам, а я между тем буду продолжать, благо разговорился, сказал Тульский старожил, стараясь оживить улыбкою грустные черты почтенного лица своего.
Поделиться книгой: