Помоги проекту - поделись книгой:
Потёмкин сделал какое-то движение.
– Тульские гольцы теперь только из воды, а калачи еще горячие. Право все это стоит внимания Вашей Светлости.
Поднятое стекло в карете опустилось.
– Алексинские грузди и осетровая икра заслуживают того же..
– Гм! отвечал вельможа.
– А ерши, крупные, животрепещущие, так и напрашиваются в рот….
– Ой ли? спросил Потемкин.
– Сверх того, Ваша Светлость, продолжал Боур, здесь мигом приготовят и яичницу глазунью….
– Вели отворить карету, сказал Потемкин, которого, по-видимому, соблазнило последнее блюдо Русской кухни.
И Главнокомандующий вышел из экипажа выпрямился вовсю длину своего роста; блуждающими взорами окинул своих полузамерзнувших спутников, и, обращаясь к Попову, правителю его Канцелярии, и Боуру сказал:
– Пойдем!
И они пошли к дому, у которого остановились дорожные экипажи, и в котором действительно ожидали их аппетита сытные яства и превосходное вино. Когда с Потемкина сняли шубу, и он сел в Волтеровское кресло в каком-то изнеможении, что было следствием продолжительной и необыкновенно – скорой езды, Боур доложил ему, что уже две станции путешествует с ними Тульский Губернатор, и желает представиться Его Светлости.
– Попроси сюда господина Губернатора, отвечал Фельдмаршал, и приказал своему камердинеру подать флягу с водкой.
Адъютант поспешил исполнить приказание своего начальника, и, подходя к Лопухину, дожидавшемуся его в другом отделении того же дома, где, расположилась и часть свиты Потёмкина, говорил ему еще издали:
– Его Светлость желает видеть Ваше Превосходительство. Потом он прибавил вполголоса: пожалуйте скорее.
Разумеется, Лопухин не заставил себя упрашивать. Он вошёл к Фельдмаршалу, который, сидев в небрежном положении, отвинчивал серебряную крышку у Фляги, оклеенной красным сафьяном. Увидев Губернатора, он, сделав легкое движение головою, что означало поклон, сказал с холодною важностью:
– Напрасно вы беспокоились. Я слышал, что вы проехали с нами две станции…
– Три, Ваша Светлость, отвечал Лопухин с достоинством.
– Напрасно, повторяю вам, возразил Потёмкин. Я право, этого не мог знать, потому что я не выходил из моей кареты.
Между тем он отвинтил крышку, налил в неё тминной водки, которую всегда употреблял, выпил до капли, потом налил Попову, а Флягу отдал в полное владение Боуру, который в свою очередь также напил из неё, проглотил свою порцию и передал Флягу камердинеру.
– Я здесь немного отдохну и позавтракаю, продолжал Потёмкин, обращаясь к Лопухину. Поезжайте с Богом в Тулу, и потрудитесь поклониться Михаилу Никитичу, с которым я сам скоро увижусь… Вас же лично благодарю….
И Фельдмаршал опять сделал легкое движение головою. Лопухин поклонился с благородною важностью, и, вышел из комнаты надел шубу, сел в сани и помчался в город.
«После продолжительного молчания, Боур, услыхав, что принесли яичницу-глазунью, которую сопровождали другие Адъютанты, напомнил о ней Потёмкину, находившемуся в мрачной задумчивости. Как бы проснувшись от летаргического сна, он встал, и все перешли в другую комнату, где приготовлен был завтрак, который они, сверкая светлыми ножами, и начали истреблять по-военному.
«В тот же день в шесть часов вечера весь город осветила блестящая иллюминация – значило, что великолепный Князь Тавриды уже приехал в Тулу. Наместник, Губернатор, Вице-Губернатор, Губернский и Уездный Предводители с Дворянством, многие военные Генералы, Штаб-офицеры, гарнизон, все чиновники Присутственных Мест и оружейного ведомства встретили его во Дворце. Потемкин находился в хорошем расположении духа. С Кречетниковым он был крайне вежлив, повторил свою благодарность Лопухину, сказал несколько приветливых слов Генералам, Губернскому Предводителю, Вице-Губернатору, похвалил почетный караул ординарцев, и, раскланявшись с учтивостью, хотя холодною, пошел во внутренние апартаменты Дворца вместе с Наместником и Губернатором.
За обеденным столом, к которому приглашено было более сорока особ, Потемкин, обращаясь к Кречетникову, сидевшему с ним рядом сказал, указывая на некоторые кушанья:
– Я замечаю, Михайла Никитич, что вы меня балуете. Все, что я видел и вижу, доказывает особенное ваше обо мне озабочивание.
– Очень рад, Ваша Светлость, что я мог угодить вам этими мелочами, отвечал Кречетников, улыбаясь. Взяв с тарелки огромную Мясновскую редьку, стоявшую на столе под хрустальным колпаком, Потёмкин отрезал от неё толстый ломоть и продолжал:
– У вас каждое блюдо так хорошо смотрит, что я начинаю бояться за мой желудок….
«Огородное растение, о котором я сказал, чрезвычайно ему понравилось; но он, к удивлению всех, взял свежий ананас, так же находившийся на столе, разрезал его пополам и начал есть, заметив:
– У всякого свой вкус.
«Разговор продолжался и предметом его был – Тульский оружейный завод. Когда начали пить за здоровье Фельдмаршала, музыка играла туш, и артиллерия, привезенная на этот случай из парка, открыла огонь, он сказал Кречетникову:
– Все это прекрасно, Михаила Никитич, да здесь нет еще одной вещи, до которой я большой охотник, и которую вы, помнится, присылали ко мне с курьером в Бендеры.
– Не могу догадаться, Ваша Светлость, отвечал несколько изумленный Кречетников.
– Вы, кажется, и Калужский Наместник?
– Точно так, Ваша Светлость……
– И вероятно забыли, что Тульские амбарные калачи едва ли лучше Калужского теста….
«На другой день за завтраком, Потёмкин уже ел Калужское тесто.
«Между тем как великолепный Князь Тавриды сидел в Яссах перед камином в Греческих туфлях со спущенными чулками на ногах; между тем как искусные и храбрые Корпусные командиры его непобедимой армии беспощадно громили неприступные крепости и по десяти тысяч брали в плен несчастных Турок, а он великолепный Князь Тавриды, среди благовонных курений слушал музыку Сарти, и удивлял Европу своими роскошными и блистательными пирами – этот Фельдмаршал думал – о Тульском оружейном заводе! Тульский оружейный завод, говорил он, есть такое Государственное заведение, такой важный предмет, который заслуживает внимательного моего обозрения. И он дал себе слово при первом удобном случае, непременно заняться этим делом, серьёзно и тщательно. Действительно, Потемкин сдержал свое слово. На другой же день своего приезда в Тулу, он осматривал оружейный завод во всех его частях, посвятив на это около пяти часов утра. Многое он одобрил, но некоторые предметы требовали значительного улучшения, другие решительных изменений. Словом, Потёмкин тут же приказал распорядиться оружейному начальству выбором двух чиновников, которых он хотел послать в Англию для изучения искусства, находившегося в то время у нас еще в самом несовершенном состоянии. Сверх того он хотел вызвать из этого государства опытных и знающих мастеров для закалки стали, которую также делали у нас очень дурно. Предположения Потёмкина осуществились уже после его кончины.
«Два дня и два вечера толпился народ на улицах, то бегал за каретою Фельдмаршала, и смотрел на него с уважением и признательностью, как на вельможу, которого уважала и сама Екатерина Великая; то любовался на иллюминацию, дивился прозрачным картинам, глазел на тысячи предметов, для него диковинных и чудесных. Два дня и два вечера мы веселились, как только веселятся люди праздные, а мы ничего не делали, ничем не занимались. Приезд могущественного сановника произвел сильное движение в общественной жизни, всегда скучной и однообразной в провинции.
«И вот Очаковский солдат еще кое-как живёт на белом свете, а Главнокомандующий его уже пятьдесят лет отдыхает в могиле, сказал инвалид, оканчивая свой рассказ, и посмотрел на нас печально…..
1843 г. Прогулки по Туле и путешествия по ее окрестностям
Не Фантастическую повесть, сильно пропитанную юродствующим воображением, намерены мы теперь писать, и не роман в духе отчаянного Сю, и не фельетонный очерк, животрепещущий современным интересом, предлагаем вам, читатель наш благосклонный…. Нет! Мы намерены обратить ваше внимание на предметы совсем другого рода, предметы, в которых не найдете ни тени мечты, ни слова вымысла. Мы живем в век самой упорной сомнительности, неверия, чистого скептицизма. Скептики, будто бы изучив наши древности, крепко сомневаются в наших летописях; малограмотные, не понимая, что глаголет, ни во что ставят записки современников; прочие говорят, что всё идеальное уже давно наскучило, надоело им, как надоедает один и тот же мотив, одна и та же песня. Очень хорошо. Так попробуем взять красок у существенности, у действительного, и, если мы напишем эскизы бледные, без успеха, не угодим вашему вкусу, то обвиняйте в том нас, именно нас, а не существенность, которая в таких вещах также виновата, как и вы… Не удивляйтесь титулу рассказа нашего: в нем ни крошечки нет изысканного, затейливого, заглавию книги еще ничего не значит, ничего не доказывает.
После второго Тульского пожара, превратившего в пепел более пяти сот домов несчастных жителей, пожара, в котором (скажем кстати) сгорел и наш укромный приют, мы переехали тогда в одно из отдалённейших предместий города, лежащее в долине, понимаемой вешнею водой тихой, несудоходной Упы. Погрустив о невозвратимых лишениях, и взвалив всю вину на судьбу, которой грозным велениям, (также скажем кстати), давно повинуемся с непоколебимым самоотвержением, мы полагали, что она, наша судьба, забросила нас в эту глушь, в эту Новоголландию, для того именно, чтобы одним ударом поразить, уничтожить нас. На этот раз мы жестоко ошиблись. Справедливо сказал какой-то Рейс-Эфендж, что «когда предопределение захочет исполнить какой-нибудь из своих приговоров, так не знаешь, откуда берутся случаи да обстоятельства». В самом деле, не пошлая случайность и не крайность нашего положения, а все-таки она же, всенощная судьба, прежде наградила нас поместьем, принадлежавшем покойной крестной матери нашей графини Д., близ Тулы, потом силою своей воли перенесла нас в старое жилище покойного крестного отца нашего, премьер-майора К. – Деревянные хоромы, как обыкновенно называют их Новоголландцы, куда втолкнула нас необходимость, находятся в шести только саженях от того светлого, опрятного, хорошенького домика, теперь уже не существующего, в котором страдала наша мать, выкупая тяжкими страданиями жизнь нашу и где мы увидели свет Божий. По мнению нашему, читатель наш благосклонный судьба не совсем без намерения определила нам здесь жить; она, по видимому, хотела, чтобы мы взглянули на священное для нас место: вот там, где теперь лежит груда камней, поросших высокою травою, где еще растет одна яблоня и одна черемуха – обе старые старухи, кокетливо убираясь каждую весну в тысячи благоухающих цветов – это наше пепелище. Здесь некогда совершались обряды христианской религии и на младенца возложили крест животворящий. Этот младенец вырос, возмужал, и уже в зрелом возрасте возвратился на свою родину…. Кажется века прошли с того времени, когда мы, с робкою застенчивостью, приносили поздравление крестному отцу нашему в день его именин, а как сочтешь, так выходит в итоге не Бог же знает сколько лет этой мнимой вечности. Длинный период времени миновался, мы утратили лучшие лета жизни, потеряли незабвенных, оплакали тех, которых любили, но сохранили нашу драгоценную святыню, наш палладиум веры, наш крест животворящий…. Мы никогда не были мистиками, никогда не пытались разгадывать того, что выше наших понятий; но воля ваша, а в этом охотно сознаемся, есть смысле и смысл религиозный, таинственный.
Предместье, о котором мы начали говорить, находится между двух небольших ручьев и рекой Упой, так, что его можно назвать полуостровом, которого одна сторона, примыкающая к подошве горы, в дождливую погоду непроходима. Если бы не было моста, теперь прочного, но тогда дурного и опасного, перекинутого через один из этих ручьев, то в такое время сообщение с городом совершенно бы прекратилось. В 1800 году, в Апреле, чрезвычайное наводнение затопило все это пространство: по улицам ездили на лодках и плотах, а бедные жители спасались на чердаках домов, своих и даже на кровлях, где прикрепляли к трубам люльки с детьми…. В таком-то мучительном положении они провели три дня и три ночи…. В 1833 году наводнение повторилось, но вода не заливала всего предместья. Кроме этих необыкновенных явлений, каждую весну жители его терпят немаловажные потери от воды, обильно разливающейся по улицам, примыкающим к лугу, омываемого Упой. Скажем мимоходом, что здесь две улицы имеют мостовую, если только можно назвать мостовой ряд камней, втиснутых в землю как ни попало. Она сделана, если верить старожилам, еще при губернаторе Гедеонове, давно… в прошлом веке. Прочие улицы сохранили первобытное свое состояние, то есть, они остались теми же, какими были со временем заселения этого полуострова рыбаками…. Рыбаки туземцы Новоголландии в Туле.
Да простят нас миролюбивые жители ее за то, что мы, описывая с топографическою точностью лоскуток земли, едва приметный на карте этой губернии, лоскуток, на котором они родятся, живут и умирают, прежде упомянули о камнях, о мостовой, потом намерены говорить о достопочтеннейших обитателях ее…. Право, все это случилось так, без умысла. Впрочем, скромность здесь не у места…. Хотя мы и плохие знатоки в Геогнозии, однако ж, признаемся, мы больше понимаем и свойство камней, нежели свойство некоторых людей….
Жители Новоголландии в Туле состоят из разночинцев, купцов, мещан, семинаристов и отставных солдат… Но такие показания были бы ошибочны и неверны, если бы мы не сказали, что здесь живут и несколько дворян, коих родословные хранятся в Депутатском Собрании, занесенные, как и мы, бурею обстоятельств в это захолустье. Они здесь наши аристократы или что-то такое похожее на аристократов, на которых все смотрят с подобающим уважением, и которых, голос имеет силу, тон и значение. Относительно точного числа сего народонаселения Новоголландии в Туле, то уж на этом извините, этого решительно никто не знает, потому что фактов не имеется, а если и находятся кои-какие приблизительные догадки, то они еще далеки от истины. Дворяне, доживающее остаток своей старости, проводить время в тихой праздности; канцелярские труженики и семинаристы, первые всякой день по будням путешествуют в присутственные места, находящиеся отсюда с добрых две версты, а последние «на голос благоденствующей науки» – Купечество третей гильдии занимается покупкою скота в Украине, и здесь есть место, усеянное кочками, куда пригоняют ею на смотр, и где продают его мясникам и прасолам. Многие мещане промышляют мелкими статьями нашей отечественной производительности, вознаграждающей их труды, и дающей им средство существовать безбедно. Но эти многие не составляют еще всех. Надобно обратить внимательный взгляд на беднейшие семейства, живущие здесь в лачугах, чтобы иметь понятие о совершенной нищете, о которой вы даже и не читывали в книгах. Мы не станем описывать вам, на каких результатах бедности останавливался наш печальный взор изумленный невообразимым зрелищем. Скажем только, что эти злополучные, не просящие милостыни, терпят чрезвычайный недостаток в самых необходимых потребностях жизни. Повторят ли, что они часто не едят по два дня сряду…. Это ужасно!.. Между тем как вы, играя в карты, преспокойно сидите на креслах Пика, или утонули в эластическом диване Гамбса, в ожидании вкусного и не редко роскошного обеда или ужина; подумайте, что в это время многие семейства доедают последний кусок хлеба, обливая его слезами; что они, эти бедные граждане, о существовании которых вы и не подозреваете, ума не приложат, как бы им, ценою неимоверного труда, истощающего их физические и душевные силы, заработать деньги, которыми вы постыдились бы наградить вашего служителя. Если такое состояние людей заставит вас содрогнуться, и если вы, добрые Туляне, пожелаете подать им руку помощи, то мы осмеливаемся предложить вам самое верное средство облегчить их участь. Начинаем, с того, что картежная игра, столько гонимая филантропами и столько необходимая в обществе, в этом случае может принести благотворные последствия. «Картежная игра может принести благотворные последствия!» повторят умники гостиных. «Да это просто нелепость!», воскликнут они. Выслушайте, господа, потом обвиняйте. Известно, что в Туле, начиная с Октября до Апреля, каждый день распечатают круглым счетом десять дюжин карт; но с Апреля до Октября с небольшим одну дюжину, так что годовая пропорция распродажи карт в нашем городе восходит до двух тысяч дюжин, составляющих двенадцать тысяч игр. Известно также и то, что в преферанс играют одними и теми же картами три и даже четыре пули, но в вист почти всегда две. Положим, что сказанным количеством карт сыграют в продолжение целого года до двадцати тысяч пуль во все коммерческие игры, не исключай и любимых палок. Определите, сделайте между собою условие, вследствие которого собиралась бы одна серебреная гривна за каждую пулю, как обыкновенно собирают, деньги за карты откладывая известное число марок. Только одну серебреную гривну, что составляет тридцать пять копеек на ассигнации, изволите слышать, добрые Туляне? Кажется меньше этой серебреной монеты и придумать нельзя, и предложить совестно, а посмотрите, в итоге оказывается уже около семи тысяч рублей сбору – сумма, довольно значительная. Таким образом, в течение круглого года легко можно облегчить участь пятидесяти семейств, часто не имеющих дневного пропитания. Но чтобы приступить к этому делу, для этого необходимо надобно, во-первых общее согласие наших знаменитостей, без чего ни одна полезная мысль, ни одно благодетельное начинание не могут получить надлежащего развития; а во-вторых, учредить общество, состоящее из шести, или семи членов, не более, цель которого была бы неутомимая деятельность относительно картежного сбора, потом строгие меры, долженствовавшие разрушать все недоразумения касательно действительной нищеты тех, которым будут назначаться денежный пособия. Теперь возникает вопрос: кто же составит это предполагаемое общество? Отвечаем: наши дамы. Кому же, как не нашим дамам в Туле, принять на себя эту священную обязанность, сопряженную с таким христианским назначением? Кому, как не им доступнее человеколюбие и сострадание? Они так чувствительны, нежны, внимательны…. Их сердце скорее откликнется на зов болезненных стенаний, их душу скорее тронет крик младенца, напрасно высасывающего из холодной груди матери питательную влагу, которой у нее нет…. Благородные члены такого общества по справедливости могли бы называться сестрами милосердия, а председательница его– милостино-раздавательницею. Может быть, слабый голос наш не совсем напрасно раздается в пустыне, может быть робкая мысль наша глубоко западет кому-нибудь на сердце, где взлелеет ее чувство, а ум и средства дадут ей более определительные размеры. По крайней мере, мы убеждены, что имена людей, сочувствующих к бедствиям своих собратий, запишутся в великую книгу человеческих состраданий – пером, вынутым из крыла ангела-хранителя их….
В семь лет, проведенных нами в Новоголландии в Туле, мы коротко могли узнать нравы и обычаи ее жителей. Нам казалось, что в высшей степени бедность, здесь обитающая, о которой мы позволили себе сказать несколько горячих слов, способна на все незаконные приобретения, на все пороки, унижающие человечество, словом, мы полагали, основываясь на данных, что где бедность, там непременно должно быть и преступление. И мы грубо ошибались вместе с Монтеские и Беккарием. Опыт убедил нас в противном. В продолжение этого времени, мы не слыхали ни о каких происшествиях, влекущих за собой неприятные последствия, в чем и свидетельствуем положа руку на сердце, как это делали наши предки.
Несколько раз мы обращались с вопросами в Новоголландцам о том, что в их крае замечательного? Многие прикинулись, что нас не понимают, но некоторые простодушно вступили с нами в разговоры.
– Какая наша сторона, ваше высокоблагородие, сказал отставной солдат, застегивая крючки у своего воротника, сторона скучная, отдаленная, хуже иной деревни, хотя и населена добрыми людьми. У нас нет храма Божьего: в праздник негде помолиться. Иди за мост, к Николе за валом, а в водополье сиди как в осадной крепости…. Что у нас есть? Ни Фабрики, ни завода, ни трактира, ни харчевни, ни постоялого двора ничего этого у нас не имеется. В лавочке нашей, говорит моя хозяйка, хоть не покупай чаю, да и сахару тоже: пахнут камфарой, а иногда дёгтем. И всю съестную провизию приносят к нам из города. Что же касается до питейного, то здесь вино ледящее (при этом он поморщился), пиво хуже браги (тут он плюнул). Право, напрасно вы, ваше высокоблагородье, заехали в такую даль…. пропадете со скуки.
– Вашему высокоблагородию угодно знать, что у нас всего замечательнее? сказал другой отставной солдат, вытягиваясь и опуская руки по швам. По-моему так вот этот домишка, говорил он, указывая на что-то такое, похожее на избу-верхоглядку, потому что она наклонилась на двор. В нем жил тот инвалид, теперь уже умерший, о котором рассказывают вот какое приключение: В каком-то сражении один кавалерийский полк Наполеоновой гвардии сделал вид, что он намерен идти в атаку на батарею нашу, находившуюся под прикрытием трех эскадронов улан. Пехотный генерал, командовавший батареей, приказал отогнать Французов гранатами. Бомбардир тот самый, о котором мы докладываем в. в., отвечал генералу, что, по случаю проливных дождей, артиллерийские снаряды отсырели, и не могут с успехом действовать по неприятелю. «Какой вздор! вскричал генерал, заряжать гранатами». Тут бомбардир подошел к своему начальнику, достал из сумы картуз, вынул из него гранату, и приставив горящий фитиль к ее отверстию, наполненному, как известно, бранскугельным составом», хладнокровно сказал: «Извольте сами посмотреть, ваше превосходительство, состав, отсырел?» – Генерал также равнодушно, вынув изо рта дымящуюся сигару, которую курил, и, отряхнув с нее пепел, повторил тот же опыт над гранатою. Все окаменели от страха, ожидая каждую секунду ее воспламенения. Да, отвечал генерал, продолжая курить сигару, гранаты не годятся; так катайте французов ядрами».
– Если это приключение вам полюбилось, барин, произнес один из туземцев Новоголландии, посмотрев на нас с комическою важностью, так уж послушайте и другой.
«Покойники старики наши рассказывали, начал говорить он, плотно запахнувши свою синюю свиту, что у нас здесь жил казначей, а когда именно не известно, да и на прозвище не взыщите, не помню. Этот казначей был человек, знаете, честный, справедливый, богобоязливый, предобрейшая душа, да такой честный, что прослужив почти тридцать лет и пересчитав миллионы, к рукам его, видно, не прилипали ни серебро, ни золото, ни царская бумажечки. Граждане почитали, чествовали его, а начальство награждало денежными подарками, а потом, и кавалерию повесило ему в петлицу. Ранним утром, ходил он, бывало, к своей должности, и когда встречался со знакомыми на улице, то первый снимал шляпу или теплый картуз, снимет да и поклонится. Поклонившись, он всегда уж называл того, с кем встречался, по имени и по отчеству. «Здравствуйте!» скажет, такой-то или такая-то. И когда придет в казначейство, то и засядет за стол, и просидит себе, сердечный, все указные часы почти не сходя с места. Возвратившись домой, он выпивал большую рюмку настойки, потом обедал, потом отдыхал, вставши казначей опять шел к своей должности…. Такой неугомонный был он на службу, что невольно заботился и о домашних своих делишках, которые исправляла жена его. И то молвить: ведь хозяйство дело бабье, а оно брело у ней на порядках. Правда, ничего не было у них лишнего, за то ни в чем не было и недостатка.
Благодарили они, оба, Господа Бога и Святых Его угодников, и жили во всяком довольстве. В тридцать лет, барин, много воды утечет, много хлеба съест народ православный, да уж и имущества-то прибавится не мало, если берегут копейку на черный день, завязывая ее в три узелочка. Потовыми трудами и бережливостью казначей наш накопил, сказывают, тысяч с десяток рублей, из которых ни один рубль не наводил краски на лицо его, а на совесть раскаяния. Хотя в нашем крае, нам известно, нет почти таких озорников, которые днем засматриваются на чужбину, примечая, где плохо лежит, а ночью таскаются и обижают добрых людей, да все-таки, знаете, как-то жутко держать дома такую охапку денег. Узнают об них заупские Черкесы, думал казначей (Новоголландцы действительно называют Черкесами – оружейников), так и поминай как звали мой капиталец. Долго думал он думу крепкую: куда бы ему пристроить свои денежки. Неравен случай: от лихого человека еще остеречься можно, а от пожара кто остережется? Наконец казначей наш ради безопасности решился спрятать от дурного глаза сундучок свой в подвал казначейства. Там, думал он, никто и никогда не похитит его капиталец. Вздумано, сделано. Он успокоился, на душе у него повеселело. Прошло года полтора, казначея схватила какая-то немощь, он заболел, слег в постель…. И вот новый начальник его, (видно был он человек, как бы вам сказать, бессовестный, бесстыдный), увидал от кого-то, что в казначействе хранятся собственные деньги казначея. И корысть укусила его в сердце, а сатана шепнул ему в уши: возьми! В один день, когда свидетельствовали казну, которая всегда оказывалась в наличности до полушки, этот злой начальник ни с того, ни с сего вдруг отрешил казначея от должности…. Чиновник, который принял ключи от подвала казначейства, улучив время, разломал дно у сундука, вынул из него известный вам капиталец, и доставил его своему начальнику. Недолго жил после этой оказии казначей: он умер, бедняжка, с горя. Но и губителей, его покарал Всемогущий: начальника, за какое-то лихоимство, удалили от службы с позором, а чиновника за такие же грехи сослали в Сибирь на вечные времена…».
– О какой кавалерии говорил ты, которая висела у казначея в петлице? серьезно спросил рассказчика пожилой Новоголландец.
– Ну, вестимо о какой: о золотом кресте! отвечал рассказчик.
– Он его не имел. Над могилою его поставили деревянный крест – вот так это правда, заметил тот, кто спрашивал.
Известия о Новоголландии в Туле день ото дня делались полнее и разнообразнее. С непритворною радостью выслушивали мы изустную хронику, записывали каждое слово, каждое выражение, и все это передаем в надлежащей точности. Однажды, когда мы сидели с приятелем нашим, Мардарием, едва расцветшим для жизни, с которым после познакомим вас, наш читатель благосклонный, к нам вошел в комнату Канцелярский труженик, опрятно одетый и при часах.
– Милостивый государь, сказал он, почтительно поклонившись, я несколько раз заходил к вам, но не получал вас дома. Теперь очень рад, что, наконец, могу вас видеть и говорить с вами.
– Что вам угодно? спросили мы, не догадываясь в чем состояло дело.
– Вы собираете, как я слышал, разные справки о нашем предместье, продолжал он, и я, буде не противно, могу сообщить вам одно документальное обстоятельство, и надеюсь, что вы примите его к сведению.
– Хорошо, говорите….
– Извольте посмотреть в окошко вон на тот необитаемый, полуразвалившийся дом с пятью окнами, что на углу, почти напротив дома вашего соседа…. Видите?… Он с одной трубой, кровля его заросла густым мохом, а двор высокою травой. В этом-то доме, лет восемнадцать тому назад, с незапамятных времен имели жительство фараоны, попросту Цыгане, те самые Фараоны, которые теперь, сказывают, в таком почете в обеих наших столицах. Атаман их Илья, сестры его Даша и Маша, с многочисленными соплеменниками своими, и тогда певали пребесподобно… Греха не потаю; и я, бывало, всю ноченьку на пролет прослушаю их, когда господа гуляки веселились в этом таборе. Не знаю как вы, а я и теперь еще отдал бы два целковых из моего жалованья, только бы хоть одним ухом послушать их песен…. Объяснив документальное обстоятельство, канцелярский труженик, поклоняясь, вышел.
Мардарий, смотрев ему в след, сказал:
– Это он говорил тебе о тех Цыганах, которые поют то в Петровском вокзале в Москве, то в Павловском в Петербурге…. Иногда их призывают и туда, где дают званые вечера и даже балы. Кто не знает этого хора? Вскружили они головы не одним канцелярским труженикам. Молодежь от них без ума, дамы с удовольствием их слушают, да и почтенные старички не отказываются от соблазнительного напева Фараонов напева, о котором мнимые знатоки музыки отзываются с таким презрением, а сами между – тем в тайне восхищаются тем, что гласно ругают….
Новоголландцы в Туле, если увидят проехавшие дрожки, тотчас обращают на них все свое внимание. Здесь редкие имеют этот экипаж, а колясок и карет только по одному экземпляру, да и те помнят губернатора Иванова, бывшего в Туле в первом десятилетии нашего века. Вероятно, вы заметили, что мы давность времени определяем губернаторами. Губернаторы здесь тоже, что у Греков были олимпиады, у Римлян люстры, или что в Истории эпохи, периоды. Хронология здешнего края ими начинается, ими и оканчивается. Время до открытия наместничеств, Новоголландцы считают баснословным, мифическим временем. Они живут в уединении. Здесь не увидите общественных движений, ни какого суетного волнения, все тихо, смирно, спокойно как по праздникам в Лондоне. Иногда, правда, посещают они друг друга, размениваются визитами; иногда приезжают к ним знакомые из города; но такие случаи не часто повторяются. «Словом, сказал нам один рассудительный Новоголландец, мы проводим жизнь если не совсем жалкую, то уж, конечно, не лучше вот этих плакучих ив, растущих в наших садах и огородах.
Оглядевшись в нашем скромном жилище, которого ветхие обои на стенах с вычурными узорами и кафельные печи с тоненькими колоннами, поддерживающими карнизы их вместе с потолком, и филенчатые двери, едва держащиеся на заржавленных петлях, и кресла и стулья, все, все напоминало нам знакомое, минувшее, былое. Увлекаемые непреодолимою силою воспоминания, им часто невольно предавались упоительно-грустному сомозабвению, погружались в думы, в поэтический сомнамбулизм, если так можно выразиться. Какие печальные развалины происшедшего! Сколько обманувшихся надежд, взгроможденных одни на другие; сколько горьких разочарований, глубоко разбивших сердце; сколько вздохов, горячих слез!.. Да это, в самом деле, огромные развалины нравственного бытия нашего, думали мы. Когда, бывало, в темную осеннюю ночь завоет ветер, раздвигаются ставни у наших окошек и застучат стекла в рамах, между тем как в восемь часов вечера все дома крепко-накрепко заперты, а на улице нет ни души, кроме докучливых собак, перекликающихся друг с другом своим несносным лаем, в это скучное и мрачное время, мы, смотрев на Фантастические предметы, нас окружающие, думали: вот бы все это таланту! В один присест поспела бы у него повесть! Да еще какая повесть! Волосы бы стали дыбом на голове у легковерного юноши, тихонько, украдкой прочитавшего от своего наставника такое страшное создание. Зимою мы редко оставляли уединенное наше жилище, и, если бывали в обществе, то это для того, чтобы не совсем потерять небольшое наше знакомство. Мы встречали день и провожали ночь в одиночестве…. Одиночество! Знаете ли вы его? Не правда ли, что от этого слова как бы навевает унынием, тоскою, кручиною? Но весною и летом мы гуляли по берегу Упы, катались в маленькой лодке, удили рыбу, или бродили без плана, без цели по окрестностям Новоголландии, имеющей довольно открытые виды. Такие однообразные, монотонные прогулки, не оставившие ни какого впечатления, еще менее приятных воспоминаний, были, так сказать, предисловием к прогулкам, несравненно продолжительнейшим….
Так прошли семь лет. В этот промежуток времени иногда навещали нас два наши искренние приятеля, жившие в других частях города, с которыми мы намерены познакомить и вас, читатель наш благосклонный.
Один из них Тульский старожил, оригинальный человек во всех отношениях, давно оставивши гражданскую службу, принадлежал к тем немногим людям, которые смотрят на вещи со всевозможным беспристрастием и изумляющею проницательностью, и которые основывают свои мнения на собственном убеждении, а не прислушиваются к чужому мнению, не крадут чужих идей из книг, не берут чужого ума на прокат. Тульский старожил имел душу постоянно настроенную к нежнейшим ощущениям, к благороднейшим побуждениям сердца, к благотворительности…. Вечный враг предрассудков, сплетен, злословий, он всегда двусмысленно улыбался, когда, бывало, зайдет речь о тех, которые смотрят овцой, а кусаются волком. Патриотизм его доходил до восторженности, до фанатизма, но любя свое отечество, он, однако, не хвалил того, что у нас еще дурно, или что заслуживаете порицание. Он имел мягкий, кроткий, уступчивый характер, и часто говаривал, что все это со временем изменится, когда люди заметят собственные свои странности и заблуждения. «Если вы хотите жить в обществе, так, чтобы вас уважали, продолжал он, то уклоняйтесь пересудов и, главное, будьте терпеливы. В противном случае вы накличете на себя врагов, иногда опасных». – На эту Философскую выходку возражал Мардарий, другой наш приятель, называя в шутку Тульского старожила дедушкою Аристархом.
– Дедушка Аристарх, говорил молодой ветреник, да если меня забрызгают грязью клеветы или толкнут в болото сплетен, не прикажете ли мне сказать им за это спасибо?
– Оставь их в жертву собственной глупости и удались: это будет для тебя полезнее. Поверь мне, что подобные люди не достойны нашего негодования.
– Эх, дедушка Аристарх, с вашей философией не дальше уедешь вот этого высокого порога, через который надобно лазить, а не ходить, возражал ветреник, указывая на остаток старинного плотничества.
– Ну, так живи, как знаешь, друг мой. Только предсказываю тебе, что ты всегда будешь игралищем заблуждения и раб собственных страстей, говорил старик, смотрев на Мардария с видом человека, искренно желающего добра своему ближнему.
– Резонерство, дедушка, резонерство! воскликнул его неумолимый противник, охорашиваясь в своем щегольском костюме.
– Да, друг мой, это Французское словечко нынче в ходу, в моде. Ничего нет мудреного, если оно обрусеет до пошлости, отвечал старик, застегивая на пуговицы длиннополый сюртук свой.
– Впрочем, покорно благодарю вас за совет, я постараюсь им воспользоваться, и при первом удобном случае докажу, что я не напрасно брал уроки в фехтовальном искусстве и совсем не дорожу ушами моих будущих врагов, прибавил юноша.
И мы все трое смеялись, бывало, подобным прениям.
Молодой мой приятель, Мардарий, которого возражения приводили иногда в замешательство Тульского старожила, был взлелеян Французским ментором. Это был юноша не без образования, с светлою головой, с пылким характером, которого взрывы на черные стороны нашей отечественной литературы, нашего общественного быта и нашего квасного патриотизма, поливали целыми потоками самых язвительных сарказм и эпиграмм. Но он был добр и благороден. Часто, в минуты одушевления, он высказывал резкую правду, горькую истину, и если бы можно было все это напечатать, то заскрипели бы гусиные перья по бумаге….
Литературные беседы наши продолжались иногда далеко за полночь. Тульский старожил был литературный космополит: он также восхищался классиками, как и любил романтиков. Творения древних и новейших писателей известны были ему не из переводов: он изучал их в подлиннике. Старик был язычник: он владел Греческим, Латинским, Итальянским, Немецким и Французским языками, но говорил только на одном – Французском. Напротив, Мардарий, кланяясь мысленно до земли созданиям Шекспира и Байрона, Гюго и Жорж-Занда, жестоко изволил шутить над классиками, называя их рыцарями на ходулях, вооруженными тремя единствами. После этого очевидно, что мнения и вкусы их расходились там, где дело шло о дидактике, эпопеи, драме и о подобных вещах. Мардарий утверждал, что сочинения Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, Петрова, Державина (кроме его од), Богдановича (кроме его Душеньки), Шишкова и многих других, давно уже сданы в архив, потому что об них все забыли, потому что они…. ужасны! За то, говорил он с жаром, все читают и снова перечитывают Карамзина, Пушкина, Крылова, Жуковского, Батюшкова. (Тут он назвал всех лучших наших писателей) и прибавил: «Само собой разумеется, что сочинения их не одинакового достоинства, но у нас каждого известного литератора читают с удовольствием, не смотря на бешенство его врагов». Тульский старожил отвечал, что он ни кому не уступит благоговейных чувствований своих к Карамзину, Пушкину, Крылову, Жуковскому, Батюшкову, что их целая Фаланга упомянутых им писателей доставляет ему чистейшее наслаждение; но что он, Тульский старожил, никогда не сошлет в архив произведения писателей, устаревших для нового поколения, потому что заслуги их чего-нибудь да стоят; что иностранцы в этом отношении гораздо нас рассудительнее…. Твердо уверенный в нашей скромности, старик позволял себе говорить нараспашку. Мардарий стоял крепко в своей позиции высших взглядов и храбро защищал свои доказательства; а нам оставалось только слушать их литературные разговоры, потому что мы не смели огорчить старика нашим собственным мнением, а молодого нашего приятеля не желали раздражать некоторыми противоречиями.
Однажды Тульский старожил находился в говорливом расположении. Слова текли рекою. Рассказав нам о даровитых людях своего времени, с которыми он когда-то служил, старик прибавил:
– Если пустые романы и пустейшие стишонки, написанные без идеи, без сознания, стоят печати и внимания публики, которую иногда, в жару оскорбленного авторского самолюбия, называют толпой, разумея под этим пошлое, уличное невежество, то не достойно ли сожаления, что труды не блестящие, но прочные часто остаются в совершенном забвении и не редко гибнут безвозвратно?
– Что вы этим хотите сказать? спросили мы в свою очередь.
– Я хочу говорить о трудах Тульских литераторов….
– Сделайте милость….
– Будто бы они есть налицо? спросил Мардарий?
– Вот то-то и досадно, что налицо-то их нет, потому что ими завладели те, которые едва ли могут различить писанную бумагу от неписанной….
– А я даже и не подозревал таких мудрецов в нашем городе, заметил Мардарий, качаясь на кресле и перелистывая Тульские губернские ведомости.
Быстро взглянул на него Тульский сторожил и, кажется, подумал: молодой гладиатор ты намерен, по-видимому, вызвать меня на литературный бой; но на этот раз я, пожалуй, останусь с моими запоздалыми понятиями о вещах.
– Не спеши, друг мой, осуждать то, чего ты еще не видал, и, следовательно, не читал, отвечал старик, добродушно улыбаясь.
– Да и читать никогда не буду, если бы прожил два века с половиною, сказал вполголоса ветреник, посмотря в окно.
– И вы не потаите от нас имена этих трудолюбивых литераторов. Что они написали? Где хранятся их сочинения, и важны ли они для науки? спросили мы Тульского старожила.
– Кто они? Люди ученые и почтенные, заслуживши уважение тех, которые имеют на него право, произнес он с гордым достоинством. И. С. Покровский был одним из ученейших наставников здешней семинарии, и в тоже время одним из деятельнейших Тульских литераторов. Покровский воспитывался в Коломенской семинарии, потом обучался в Петербургской духовной академии, отколе прибыл в Тулу в 1799 году вместе с Преосвященным Мефодием, и занял кафедру Греческого и Латинского языков, которые знал превосходно. Уже в звании кафедрального протоиерея двадцать три года обучал он юношество Философии и богословия. Важнейшее сочинение его, известное мне, под названием: «Иерархия восточной и западной церкви», находящееся в рукописи, и состоящее в четырех больших томах, в лист, переписанное набело. Труд огромный и добросовестный. Он важен в отношении драгоценных фактов, собранных им из тысячи редких книг, изданных на иностранных языках. Многие смешивают эту «Иерархию» с «Древностями церковными», также находящимися в рукописи, при сочинении которых Покровский руководствовался известным творением Бентама, но такое мнение несправедливо, потому что эти два сочинения одного автора носят два различных названия. Сверх того «Иерархия восточной и западной церкви» в четырех, а «Древности церковные» в двух томах, следовательно, это не одно и то же. Я знаю, что у Покровского было еще «Собрание проповедей», говоренных в Тульском соборе. Там находилось и то примечательное «слово» Архимандрита Киприана, сказанное им Архиепископу Амвросию, когда он, простившись со своею Тульскою паствою, растроганный и в слезах, шел из собора, чтобы ехать к другой пастве, в Казань. Слово, о котором я вам говорю, проникнуто глубоким чувством и написано необыкновенно-увлекательным слогом. Ничего подобного я не знаю в этом роде. Мне не известно: куда девалась богатая библиотека и сочинения Покровского. Если верить слухам, молве, то они очень неутешительны. Говорят, что книги расхищены, а рукописи погибли….
– Другой Тульский писатель, оставивший нам свое сочинение, был директор здешней гимназии Ф. Г. Покровский. В 1823 году он напечатал «Дмитрий Иоаннович Донской, историческое повествование», потом написал «Историю Тульской губернии» в трех томах, находящуюся в рукописи. Она все-таки труд немаловажный. Это, если хотите, не история, а материалы для истории Тулы. Видно, что автор собирал факты с необыкновенным терпением, видно, что он хотел сделать все, что от него зависело; но статистические его известия уже утратили свое официальное достоинство – они устарели, потому что теперь многое изменилось, историческая часть хороша, но в ней часто заметно отсутствие критики, а такой недостаток отнимает у сочинения десять процентов. За то, по мнению моему, геогнозтические изыскания и топографические сведения никогда, не потеряют своей свежести. Особенно любопытно в первом томе довольно подробное описание, во-первых: окаменелостей найденных, по берегам реки Прони, Веневскаго уезда, в окрестностях села Гремячева; а во-вторых описание провалищей и подземелий близ села Дедилова. Одним словом: «Истории Тульской губернии», о которой я вам говорю, сочинение чрезвычайно замечательное, и тот, кто намерен писать историю нашей губернии, должен, во что бы то ни стало, приобрести полезный труд Ф. Г. Покровского.
– К этим ученым, уже окончившим земное свое поприще, надобно присоединить и штабс-лекаря Ф. М. Грамницкаго. Он известен публике как хороший переводчик медицинского сочинения Шпюрцгейма, а нам известен как ревностный Броунианист, производивший здесь практику слишком двадцать лет. Но прежде нежели познакомил он публику с Шпюрцгеймом, Грамницкий издал небольшую брошюру под названием: «О камфаре в сухом виде». Это был плод долговременных его практических опытов. Мне удавалось просматривать труды этого медика, находящиеся в рукописи. Вот оглавление одного «Анатомико-Физиологическое исследование организма человеческого тела и его жизненного процесса», сочинения Григория Прохаски, доктора анатомии и Физюлопи в Вене. Перевод с Латинского». К нему приложены несколько рисунков, тщательно сделанных. Грамницкий перевел с Французского известные историческая записки Марии Терезии Ламбаль. Сверх того он начал было писать собственные записки довольно отчетливо, но автобиограф остановился на сорок девятом листе, и не успел кончить своей исповеди. Редакция энциклопедического лексикона желала иметь некоторые сведения о Грамницком, и относилась к родственникам покойного, но желание ее не удовлетворено.
– И сочинения доктора Балка и штабс-лекаря Любека, производивших практику в Туле в последние года своей полезной жизни остались в забвении. Имя первого из них известно всякому, кто занимается медициною: оно знаменито, второго знал только ограниченный круг его пациентов, из которых многие уверяли меня, что у Нюбека остались рукописи, назначенные, кажется, к печати и состоящая в несколько десятков тетрадей, но какого содержания были произведения его – Бог знает. Добрый, честный Любек был чрезвычайно внимателен к своим больным, и до крайности скромен в отношении обширных своих сведений в медицине.
Тут собеседник наш умолк и потом задумался…. Желая поддержать разговор, по-видимому, начинавший истощаться, мы начали так:
Княгиня К.Р. Дашкова
Поделиться книгой: