Великий князь Андрей Боголюбский

Видимо, на его позицию оказало влияние поведение других князей «смоленского корня» – ни Давыд Ростиславич из Вышгорода, ни Мстислав Ростиславич из Белгорода уезжать не стали, напрямую противопоставив свою волю воле великого князя Андрея. В таких условиях князь Михалко закономерно решил, что его старший брат неизбежно попытается наказать ослушников силой и ему в этом процессе придется принимать участие. А опираться в подобном положении на давно и прочно контролируемый Торческ будет куда проще, чем на бунтарский Киев, готовый в любой момент переметнуться на сторону более сильного или более удачливого. (Про угрозу со стороны старых «доброжелателей» князя Андрея – «западенских» князей, внимательно следивших за ситуацией вокруг Киева из своего волынского логова, – торческий князь тоже явно не забывал.)

Поэтому и в Киев Михалко Юрьевич отправил младшего брата Всеволода, который и воссел на киевский «златый трон» в конце февраля 1173 года.

Уже вошедшие в конфликт с великим князем мятежные Ростиславичи в этой ситуации решили пойти ва-банк. Не считаясь с князем Андреем, они задумали посадить в Киеве князем очередного родственника. Им стал Рюрик Ростиславич, сбежавший из Новгорода, но оказавшийся не у дел в родном Смоленске.

24 марта 1173 года объединенная дружина смоленских князей – Рюрика, Давыда и Мстислава – внезапно атаковала Киев, удачно захватив в плен князя Всеволода Юрьевича и всю его свиту. Рюрик оказался на троне, а брат князя Андрея – в темнице.

Новая киевская война стала неизбежной. Тем более что князь Андрей Боголюбский не лишился остальных союзников. И в очередной раз мог сформировать не самую слабую коалицию русских князей. Активным сторонником владимирского гегемона выступал, например, черниговский князь Святослав Всеволодович, который даже подталкивал Андрея Юрьевича ко все более решительным боевым действиям.

Но, пока Андрей Боголюбский, как и всегда, не слишком торопясь, сколачивал княжескую коалицию, его враги решили действовать на упреждение.

Собрав новые силы, смоленские князья двинулись к Торческу, намереваясь осадить город Михалка Юрьевича. Осада продлилась всего неделю – на седьмой день брат Андрея Боголюбского сдался и даже согласился примкнуть к коалиции Ростиславичей.

Обрадованные братья-мятежники не только оставили Михалку в полное распоряжение Торческ, но и передали ему под контроль Переяславль, где до этого сидел его племянник Владимир Глебович.

Хитрый и осторожный сводный брат Андрея Боголюбского явно не собирался выполнять никаких обязательств, данных Ростиславичам. Но и открыто противостоять им при таком неравенстве сил тоже не собирался. Он всего лишь планировал, проявив внешнюю покорность, дождаться прихода войск старшего брата.

Тем временем князь Андрей вроде бы попытался загасить начавшуюся войну внешне дипломатическими методами, но эта попытка обернулась настоящей провокацией. Непонятно, что больше проявилось в этом поступке Андрея Боголюбского – непродуманное высокомерие или намеренное желание вызвать смоленских князей на открытое противостояние.

Как бы то ни было, владимиро-суздальский властелин отправил специального посланника в Киев, где не просто потребовал, чтобы князь Рюрик Ростиславич освободил киевский трон. Он также приказал, чтобы князья Давыд и Мстислав вообще покинули Русь: «А не велю тебе в Русской земле быть!»

Пришедшие в ярость князья поступили так, что отныне о любом дипломатическом урегулировании кризиса можно было забыть: они схватили посла – Михна-мечника – и приказали остричь и обрить его налысо.

Подобные действия были прямым, смертельным оскорблением и посланника, и того, кто его послал. В Древней Руси издавна, со времен «Русской Правды», острижение бороды или усов воспринималось как серьезное членовредительство. Более серьезное, чем, например, намеренное усекновение пальца – за последнее полагался штраф в три гривны, а за насильственное пострижение бороды – аж целых двенадцать.

Видимо, к такому оскорблению князь Андрей Боголюбский был не слишком готов. Но вот к возможному отказу братьев Ростиславичей мириться явно подготовился заранее.

На Киев и окрестности должна была обрушиться новая княжеская коалиция, во главе которой князь поставил младшего сына Юрия, а в советники ему дал все того же проверенного воеводу Бориса Жирославича. Основу войск составляли, конечно же, владимиро-суздальские рати, но затем к ним присоединились, как обычно, муромцы и рязанцы, а также и новгородцы (в конце концов, князь Юрий Андреевич был именно новгородским князем).

По мере продвижения к Киеву войско росло как снежный ком и якобы достигло почти немыслимой цифры в 50 тысяч человек. При вступлении в пределы очередного княжества к суздальской рати присоединялись местные войска, остававшиеся верными великому князю. На Смоленщине армию Юрия Андреевича пополнили дружины смоленских, полоцких, туровских, пинских и городенских князей. На Черниговщине в совокупную рать влились войска Святослава Всеволодовича и его братьев. И наконец, к походу князя Юрия присоединились его родственники – дядя Михалко Юрьевич со своими войсками и отпущенный из киевского плена Всеволод Юрьевич.

Оборонять огромный Киев с его многочисленным населением братья Ростиславичи не собирались. Они закрепились в хорошо знакомых им собственных городах-крепостях – Белгороде и Вышгороде. Но пока Рюрик и Мстислав готовились к обороне, брат Давыд отправился на запад – просить помощи у старых врагов Андрея Юрьевича – «западенских» князей.

Коалиционная армия без боя заняла Киев, а затем двинулась к Вышгороду, ставшему первой целью в разразившейся войне.

Мстислав Ростиславич город без боя отдавать не собирался, и осада Вышгорода растянулась на долгих девять недель. Во время обороны города князь проявлял чудеса храбрости, лично водя своих дружинников в контратаки. Выдающийся российский историк С. М. Соловьев по этому поводу заметил: «Мстислав много терял своих добрых воинов убитыми и ранеными, но не думал о сдаче». Однако судьбу кампании решила не личная храбрость Мстислава Ростиславича, а дипломатические усилия другого брата – Давыда.

И хотя ему не удалось склонить на свою сторону галицкого князя Ярослава, в других западных княжествах его переговоры прошли успешно. На выручку осажденным в Вышгороде двинулся луцкий князь Ярослав Изяславич «со всею Волынскою землею». Этот правитель одновременно заявил о своих правах на киевский престол, и Ростиславичи с этими его претензиями согласились.

Ярославу Изяславичу удалось быстрым маршем подойти к Белгороду, где его войско соединилось с дружиной Рюрика Ростиславича. А уже от Белгорода союзники не мешкая двинулись к осажденному Вышгороду.

Удар по коалиционному войску «восточных» был нанесен ночью, внезапно и сокрушительно. Сыграли свою роль и эффект неожиданности, и паника, охватившая воинов князя Юрия и его соратников. По всему лагерю разнеслись слухи, что против осаждающих наступают не только волынские войска, но и галицкие, а также союзные тем кочевники («черные клобуки»).

Войско суздальцев и их союзников в беспорядке стало переправляться через Днепр, когда по нему из Вышгорода ударил князь Мстислав со своей дружиной. Нападение было настолько неожиданным, что отступление превратилось в бегство, а снятие осады – в полный разгром.

Убийцы добивают князя Андрея Боголюбского. Миниатюра Радзивиловской летописи

Впрочем, и победители, и сочувствующие им летописцы явно преувеличили масштабы поражения. Значительную часть сил князья из коалиции Андрея Боголюбского все же сохранили. (Например, новгородцы вернулись домой вообще без потерь.) Союзники владимиро-суздальского князя также не оставили и, как показало будущее, были готовы вести войну даже самостоятельно.

Как и в случае с новгородской войной, князь Андрей Юрьевич опять оказался в положении, когда большая проигранная битва не должна была привести к проигрышу войны. И в очередной раз князь к этому был готов, собираясь продолжать борьбу и намереваясь медленно, но неуклонно переломить ситуацию в свою пользу.

Тем более что Ярослав Изяславич Луцкий, после битвы под Вышгородом ставший князем киевским, в новом статусе не сумел проявить ни дипломатической гибкости, ни умения находить сторонников.

Черниговский князь Святослав Всеволодович после вышгородского поражения, несомненно, хотел заключить мир с новым хозяином Киева. Но требовал за это известной платы. Он предлагал «спокойствие за землю», надеясь, что Ярослав Изяславич передаст ему в управление какие-нибудь новые территории.

Киевский князь от этого надменно отказался, возможно, считая, что черниговский князь и его братья понесли куда большие потери в вышгородском сражении. Это была откровенная ошибка. Сил у Святослава Всеволодовича было предостаточно, и он ими удачно воспользовался.

Святослав быстро двинулся к Киеву, и Ярославу Изяславичу пришлось настолько быстро уносить ноги, что даже его жена и сын угодили в плен к черниговцам.

12 марта 1174 года Святослав Всеволодович вступил в Киев и провозгласил себя киевским князем. Но вместо очередного периода мира в «Русской земле» начался хорошо знакомый по предыдущим годам двенадцатого века княжеский калейдоскоп. Пока Святослав воевал в Киеве, на Чернигов напал его двоюродный брат – новгород-северский князь Олег Святославич. Разграбив Киев, черниговская рать во главе со Святославом Всеволодовичем ринулась домой.

Тогда к стольному городу, где новый хозяин проправил всего двенадцать дней, вновь подступил Ярослав Изяславич. Он также разорил Киев, дополнительно наложив на горожан денежную дань и фактически заставив выкупать себя из рабства. Покончив с грабежом, князь Ярослав бросил разгромленный город и направился к Чернигову.

Видимо, на пути его встретили послы Святослава, прочно ввязавшегося в междоусобицу с двоюродным братом, и вновь предложили мир, обещая вернуть пленных жену и сына. Ярослав Изяславич с новым предложением согласился и отправился… Нет, вовсе не в Киев. А к себе, в родной Луцк, оставив формальную столицу всей Руси брошенной и разоренной.

И вот тут-то стало ясно, что без воли и участия князя Андрея Юрьевича ни одно решение на Руси по-прежнему не принимается. Формальные победители в борьбе за Киев – смоленские Ростиславичи – могли бы снова занять город и опять посадить на престол князя Рюрика.

Но вместо этого, спрятавшись за широкую спину брата Романа, выступавшего в войне союзником Андрея Боголюбского, они отправили послов во Владимир, прося, чтобы суздальский князь назначил нового князя киевского.

Видимо, Ростиславичи надеялись на компромисс, в ходе которого ради восстановления мира Андрей Юрьевич выберет новым правителем Киева кого-нибудь из них. (Естественным кандидатом был именно Роман Ростиславич.)

Однако князь Андрей, понимая, что в очередной раз победил в, казалось бы, проигранной войне, позволил себе несколько покуражиться над послами. Он заявил, что пока ничего решить не может, а желает посоветоваться с «братией своей» – скорее всего, именно со Святославом Всеволодовичем Черниговским и его союзниками.

Вероятно, чуть позже князь Андрей сменил бы гнев на милость и согласился бы с предложением Ростиславичей. Тем более что в итоге это означало бы победу в киевской войне – на престол восходил его формальный сторонник, сражавшийся на стороне суздальцев при Вышгороде. Явно планировалось и возвращение уделов всем его братьям и союзникам, вынужденным ранее бежать из-под киевских земель.

К сожалению, планам этим не суждено было воплотиться в жизнь. Жизнь князя Андрея Юрьевича Боголюбского прервали клинки убийц.

Главное поражение в своей жизни он потерпел не на поле брани, а в собственном замке, на собственном покойном ложе…

Заговор приближенных

В истории князя Андрея Юрьевича Боголюбского его убийство внешне выглядит неожиданной трагедией. Этаким громом среди ясного неба.

Хотя, если вдуматься, предпосылки заговора против князя формировались издавна. И если что и вызывает удивление в истории с убийством Андрея Боголюбского, то это не само покушение, а состав исполнителей.

А так недовольных правлением князя Андрея на его родном Северо-Востоке к 1174 году набиралось предостаточно.

Слишком уж новыми были сами технологии власти, которые использовал владимирский «цесарь».

Попытка введения самовластия, пусть даже и в рамках одного княжества, в условиях, когда все привыкли веками друг с другом договариваться, вызывала закономерный шок.

И даже в отношениях с другими князьями в последние годы жизни князя Андрея его навык «договороспособности» начал, мягко говоря, сильно сдавать. Одна история со смоленскими Ростиславичами, которым он выставлял один ультиматум за другим, чего стоила.

В своей же «отчине и дедине» Суздальской Андрей Боголюбский себя вообще никак не ограничивал.

Да и кто мог противиться его воле? Сводные браться со всеми их домочадцами были высланы за пределы княжества. Вернуться на Северо-Восток они смогли только после смерти Андрея Юрьевича.

Местные бояре? Часть их были сосланы еще во время изгнания младших князей рода Юрия Долгорукого. Другие же сидели тихо, опасаясь возможного гнева самовластца.

Насколько их ни в грош не ставил великий князь, показывает то, что бояр Андрей Боголюбский в противовес очень древнему обычаю не брал с собой даже на охоту. О чем и замечает летописец: «…Он же повелел им не ездить с собой, но отдельно повелел им утеху творить, где им же угодно, сам же с малым числом слуг своих приходил».

Погромы в Боголюбове после смерти князя Андрея Боголюбского. Миниатюра Радзивиловской летописи

С властями церковными князь Андрей привык поступать круто и бесцеремонно. И, признавая их авторитет, считал, что и они должны чтить его как христианского светского владыку – в рамках все той же симфонии властей. И архиепископ Леон, немало претерпевший от конфликтов с князем, с этим смирялся.

Опять же конкретные события периода так называемой леонтианской ереси показали, что местная иерархия у Андрея Юрьевича авторитетом не пользовалась. При решении сложных вероисповедных проблем он предпочитал общаться напрямую с киевским митрополитом, а то и с самим константинопольским патриархом.

Непосредственной опорой князя была группа, формировавшаяся им из людей, лично преданных и за то приближенных к княжескому двору. (Само понятие «дворяне» именно в таком, узком смысле появляется в источниках в ходе рассказа о годах правления Андрея Боголюбского.) Понятно, что среди такой публики, старавшейся исключительно выслужиться перед князем, попадались люди самого разного сорта.

Но все-таки Андрей Юрьевич, считая, что в оторванности приближенных от основной массы населения княжества заключается залог их личной преданности, нередко ставил их на самые важные управленческие должности. Готовность беспрекословно выполнять княжескую волю, видимо, в данном случае была важнее деловых или моральных качеств.

Эти люди, поднявшиеся вместе с князем Андреем, после его смерти так же стремительно и рухнули. В Лаврентьевской летописи после описания смерти владимиро-суздальского властелина особо отмечается: «И много зла случилось в волости его: посадников его и тиунов его дома разграбили, а самих перебили…»

При этом простой народ, а также купеческая прослойка князя, судя по всему, любили и уважали. Даже его политика по ущемлениюи права веча, которое в годы его княжения не собиралось ни в Ростове, ни в Суздале, не могла изменить представления об Андрее Боголюбском как о правителе богобоязненном, как о «милостыннике» и «правдолюбце».

И князь это мнение подтверждал своими делами. И не только количеством церквей, возведенных им по всей Владимиро-Суздальской земле. Князь постоянно одаривал нуждающихся, помогал больным и нищим. Андрей Юрьевич даже «мед по улицам на возах посылал больным и по темницам».

Зато боярам и приближенным князь внушал ужас даже своим внешним видом. Дело в том, что с возрастом у него частично срослись первый и второй шейные позвонки, так что самовластец суздальский не мог даже согнуть шею. От этого создавалось впечатление, что Андрей Юрьевич на всех окружающих взирает презрительно, свысока. Или, как отмечают современные специалисты-антропологи, эти внешние признаки могли восприниматься как «проявление непреклонности и, быть может, надменности и горделивой самоуверенности».

Впрочем, конечно же, не за внешнюю суровость, а за вполне реальные политические действия князя решили уничтожить заговорщики.

Насколько можно судить, после окончания очередного киевского кризиса (или даже еще в ходе него) Андрей Боголюбский решил самыми крутыми методами навести порядок среди ближайшего окружения. И первым звонком стала казнь одного из братьев Кучковичей.

Эта семейка, ставшая ядром группы заговорщиков, вообще-то представляет собой нечто весьма любопытное.

Они были детьми боярина Кучки, чье поместье стояло на месте будущей Москвы, якобы казненного по приговору отца князя Андрея. Казалось бы, им стоило бы сразу стать врагами всего семейства Юрьева. Да и великий князь мог бы, если не отправить их вслед за отцом в мир иной, то уж, во всяком случае, лишить всякой власти и положения в обществе.

Но ничего подобного – князь Юрий Владимирович не только не карает детей своего «врага», но и приближает их к себе, а дочь боярина Кучки выдает (как уже говорилось) замуж за своего сына Андрея. (Из чего можно сделать вывод, что поздняя легенда о казненном Кучке-старшем не более чем вымысел.)

И на долгие годы Кучковичи становятся опорой сына Юрия Долгорукого на Северо-Востоке. Согласно летописным известиям именно они и сманили князя домой, в родную Залесскую Русь, в 1155 году. Впрочем, вряд ли им стоило бы прибегать в данном случае к слишком большим усилиям, ибо князь Андрей был сыт и киевским, и вообще южнорусским бардаком давно и по горло.

И все же это известие показывает – Кучковичи всеми воспринимались как группа сильная, влиятельная, приближенная к князю и обладающая заметной властью среди бояр Суздальской земли. И влияние их сохранялось очень и очень долго.

Князь Андрей Боголюбский явно воспринимал Кучковичей и неизбежно сформировавшуюся вокруг них широкую властную группу как часть своего «государственного тыла», позволявшего ему вести активную политику за пределами Суздальщины, не опасаясь возможных мятежей и беспорядков.

И вот в одночасье благоволение князя сменяется на жесточайшую немилость. Видимо, вскрылись какие-то уж совсем неблаговидные делишки братьев Кучковичей, после чего Андрей Юрьевич не мог не приступить к тотальной проверке ближнего круга.

И, во всяком случае, первое же расследование дало такие результаты, что одного из когда-то верных братьев-бояр пришлось казнить. А остальные испугались так, что уцелевшему Якиму Кучковичу даже не пришлось их долго агитировать, чтобы они выступили против прежнего благодетеля. Он лишь заявил им: «Сегодня того казнил, а нас – завтра».

Ядро группы заговорщиков составили трое: уже упомянутый «старший» Кучкович – Яким, его зять Петр и княжеский ключник Анбал Ясин. Этот слуга, осетин по происхождению, видимо, и был приближен Андреем к себе из-за его одиночества в чужом краю. Но за годы службы фактическим управителем Боголюбовского замка Анбал Ясин обрел друзей, обзавелся нужными связями повсюду и, видимо, также успешно подзанялся разнообразными махинациями. Во всяком случае, ему было что терять в случае продолжения княжеского расследования, иначе бы он с такой охотой не вступил в отряд заговорщиков.

Смерть Андрея Боголюбского. Художник Е. Пергаменщик

Примкнула к группе будущих убийц и вторая жена князя Андрея Боголюбского. Причем ее участие в заговоре летописец объясняет несколько другими мотивами, чем у большинства. Женой будто бы двигала не корысть и не страх за собственную жизнь, а национальная ненависть: «Была она болгарка родом, и держала на него злую мысль, не из-за какого-то одного злого поступка, но просто, потому что князь великий много воевал с Болгарской землей, и сына посылал, и много зла учинил болгарам». Так это или нет, в наше время уже точно выяснить невозможно.

Всего же в заговоре участвовало двадцать человек, достаточно приближенных к князю. Действовали они быстро, четко и жестоко, разумно считая, что нужно успеть исполнить задуманное, прежде чем кто-нибудь решит предать остальных и сообщить обо всем князю Андрею.

Видимо, изначальный план убийства разрабатывала только главная тройка заговорщиков, а об окончательном решении всем остальным было сообщено лишь накануне убийства.

28 июня 1174 года заговорщики собрались на обеде у Петра, зятя Якима Кучковича, и там было решено действовать без промедления.

Князь Андрей Юрьевич Боголюбский должен был пасть от рук убийц этой же ночью, в канун дня поминовения святых апостолов Петра и Павла.

Убийство в высоком замке

Преступники действовали осмотрительно и постарались предотвратить любые возможные неожиданности. Ключник Анбал Ясин даже заранее выкрал княжеский меч, обычно висевший в ножнах на стене в опочивальне князя Андрея Юрьевича. По преданию, этот меч принадлежал святому князю Борису, и оружие это владимиро-суздальский правитель носил большую часть своей жизни, со времени отъезда из Вышгорода в 1155 году.

Но если основная тройка убийц готова была идти до конца и с холодной головой, то поддержавшее их большинство, видимо, все же трусило и сомневалось. Поэтому, чтобы подогреть стремительно падающую решимость, заговорщики предварительно свернули к княжеской хранильнице вин и медов («медуше»). А уже оттуда, взбодрив себя хмельным, двинулись к покоям Андрея Боголюбского.

Князь мирно спал, надеясь на охрану и ближнего слугу Прокопия, который находился в передней комнате. Стражников удалось устранить почти бесшумно, также быстро покончили и с задремавшим слугой, придушив его.

Один из заговорщиков попытался изобразить Прокопия и, изменив голос, стал просить, чтобы князь сам отворил дверь. Однако Андрей Боголюбский распознал обман и заперся в опочивальне. Убийцы принялись ломать тяжелую дверь. Наконец преграда не выдержала, и двое заговорщиков ворвались в комнату.

От резкого порыва ветра потухла единственная свеча в спальне, и убийцы в полутьме стали наносить удары князю. Один за другим. Андрей Боголюбский обернул одну руку плащом и попытался отбиться от вооруженных нападающих.

Убийц было слишком много, и в начавшейся давке раны получали свои от своих же. Один из заговорщиков упал на пол, и, в суматохе приняв его за князя, кто-то нанес неудачливому преступнику смертельный удар мечом.

Князь отбивался, но силы были слишком неравны. Известный специалист в области судебно-медицинской экспертизы профессор В. Н. Звягин, изучавший останки Андрея Боголюбского, так реконструировал детали его поведения в момент убийства: «Локализация и взаиморасположение повреждений, обнаруженных на скелете Андрея Боголюбского, свидетельствуют о том, что князь получил большую их часть в процессе борьбы и самообороны. При этом князь стоял левым боком к нападавшим, выдвинув вперед согнутую в локте левую руку в качестве щита для защиты головы и туловища… Вне всякого сомнения, он активно перемещался, уходя от ударов либо ослабляя их последствия… Будучи неоднократно раненным и истекая кровью, Боголюбский продолжал оказывать сопротивление».

Из многочисленных ран князя текла кровь, а два удара казались почти смертельными – Петр Кучкович сумел рассечь и почти отрубить левую руку Андрею Юрьевичу; Яким Кучкович нанес ему сильный удар по голове.

Решив, что лежащий ничком князь мертв, убийцы выбрались из опочивальни. Но Андрей Боголюбский был крепок, и даже столько ран еще не привели его к смерти. Он выбрался из покоев и сумел встать на ноги. Затем князь спустился вниз по винтовой лестнице, чтобы укрыться за «восходным столпом», проходящим по ее центру.

Может быть, ему бы и удалось уцелеть, если бы убийцы не услышали шум. Поняв, что дело не закончено, заговорщики вернулись и зажгли свечи.

Князь Андрей Юрьевич Боголюбский сидел в своем укрытии и молился, понимая, что спастись уже не удастся.

Позднейший составитель жития князя так реконструировал эту молитву: «Если, Господи, суждено мне принять конец, то принимаю его. Если и согрешил много, Господи, и заповеди Твои не сохранил, но ведаю, яко милостив Ты есть… Господи, пусть и совершил я при жизни немало злого, но даруй мне отпущение грехов и подготовь меня, Господи, недостойного, принять конец сей, как принимали его святые мужи, ибо такие страдания и смерть такая выпадают святым мученикам Твоим».

Сил для сопротивления у суздальского самовластца уже не было. Зато убийцы его пришли воистину в ярость и исступление. Князя добивали жестоко, всей гурьбой, кололи и резали, начисто отрубив левую руку.