Помоги проекту - поделись книгой:
Услышав голос Володи, я ничего не мог понять, так как сначала подумал, что звонят из типографии.
– Ты?! Ты где?
– Я здесь, в редакции. Звоню от дежурного милиционера. Он мне дал твой телефон…
– Стой там. Я через пару минут буду!
Я все еще не мог поверить, что это Володя. Здесь, в Магадане…
Едва мы обнялись, он тут же мне выпалил, что приятель его приятеля оказался летчиком, летающим в Магадан, и… вот он здесь.
По его виду и запаху я сразу все понял.
– Володь, ты развязал?!
– Слегка. Есть причина…
– Ну, причина всегда найдется…
– Такая, как эта, раз в жизни…
– И что же это за причина?
– Понимаешь, Васёчек, сейчас Сергей Юткевич снимает фильм «Сюжет для небольшого рассказа» про Чехова. На роль Лики он пригласил Марину Влади. Меня с ней познакомили… И я, Васёчек, пропал…
– У тебя с ней роман?
– Нет, но, кажется, будет…
– Что за ерунда, Васёчек. Что значит – кажется?
– Не знаю. Сам не могу себе объяснить. Но вот чую сердцем – что-то будет… Она такая… А ты знаешь, как за ней все в Москве увиваются… И Женя Евтушенко, и Вася Аксенов…
– И ты за компанию…
– Ну ладно, Васёчек, тебе все шуточки да хаханьки… А я… Вот если бы можно было тут же жениться на ней, я бы с ходу женился. У меня никогда такой уверенности и такого желания жениться не было. А тут – сразу… ‹…›
– Ладно, уже поздно, давай спать. Утро вечера мудренее…
– Но и в вечере что-то есть…
– И все-таки, почему, Васёчек, ты решил, что у тебя с Мариной будет роман?
– Потому что я очень давно мечтал о ней, мечтал и встретил, а раз так, то обязательно что-то должно быть… Я в первый же вечер сказал, что давно люблю ее… А когда она улетела в Париж, написал ей песню… Завтра спою, сейчас глаза слипаются…
Мы замолчали. А я лежал и думал об услышанном, почему-то не придавая особого значения этой новости, ибо родилась она, насколько я мог понять, не до, а во время этого загула. А в такие периоды с Володей могло произойти все что угодно и прекращалось сразу же, как только прекращался и сам загул. Мне казалось, что и на сей раз с этой новоявленной любовью будет то же самое.
На следующий день после дежурства по газете мне полагался выходной, и мы пошли бродить по Магадану. Я показывал районы, где когда-то находились лагеря, оставившие свои следы в перекошенных строениях барачного типа.
Проходя по центру города, мимо Главпочтамта, я сказал, что вот здесь получаю от него письма, которые он хоть и редко, но все же мне пишет…
– Васёчек, давай зайдем, – встрепенулся вдруг Володя.
– Зачем?
– Хочу позвонить Марине.
– Куда?
– В Париж.
– Ну и что ты ей скажешь? – продолжал допытываться я.
– Скажу, что люблю ее.
– Васёчек, она воспримет это как шутку. Почему же ты не позвонил ей из Москвы и не сказал об этом? Неужели для этого необходимо было прилетать в Магадан?
– Нет, ты не понимаешь, – пытался убедить меня Володя. – Я ей скажу, что вот я прилетел к тебе, мы здесь с тобой, и говорим о ней, и ты мне сказал, что если я ее люблю, то надо, чтоб она об этом узнала, и чем раньше, тем лучше, и поэтому я решил ей немедленно позвонить…
Я понял, что от этой сумасбродной идеи отговорить его не удастся. Мы зашли на Главпочтамт. Заказы на междугородные разговоры принимала очень миловидная телефонистка.
– Девушка, у меня к вам просьба, можно сказать, всей моей жизни. Если вы мне откажете, то сделаете меня самым несчастным человеком на земле. Вот вы такая милая, молодая, красивая. Скажите, вы счастливы?
Телефонистка кокетливо улыбнулась.
– Ну правда, скажите, вы счастливы? – не унимался Володя. – Не может быть, чтобы вы не были счастливы… У вас непременно должен быть человек, которого вы любите и который безумно любит вас. Ведь правда, я угадал?
– Правда, – чуть смущенно ответила телефонистка.
– Тогда вы не можете не понять меня и не выполнить мою просьбу.
– А какая у вас просьба?
– Мне необходимо поговорить с Парижем.
– С Парижем? Вряд ли. Но сейчас узнаю. Быть может, как-то через Москву. А какой номер в Париже?
– Не знаю.
– Как не знаете? А кому же вы хотите звонить?
– Марине Влади.
– Ну ладно, ребята. Я думала, у вас действительно что-то серьезное…
– Девушка, милая, у меня очень серьезное… Мне необходимо поговорить с Мариной Влади.
Телефонистка продолжала улыбаться, но уже не слушала Володю, так как, судя по всему, все-таки соединилась с Москвой.
– Пятая, это Магадан. Здесь один чудак хочет заказать Париж, правда, не знает номера телефона.
Наступила пауза, во время которой московская телефонистка, вероятно, что-то уточняла.
– С Мариной Влади, – сказала магаданская.
Опять пауза.
– Нет-нет, – продолжила девушка и рассмеялась. Продолжая улыбаться, она объяснила нам, что это невозможно по техническим причинам.
– А почему вы так смеялись? – расстроенно спросил ее Володя.
– Москва сказала, что попытается это сделать только в том случае, если разговор заказывает Ален Делон.
Мы вышли из Главпочтамта.
– Я же говорил, что из твоей дурацкой затеи ничего не выйдет.
– Вовсе она не дурацкая, а просто технически невыполнимая, – уже успокоившись, сказал Володя и тут же опять стал говорить про Марину – какая она красивая, обаятельная, с каким вкусом одета и держится, и что весь «Мосфильм» по ней сошел с ума, а она всем знаменитостям предпочла его…
– Васёчек, что значит «предпочла»? – невольно вырвалось у меня.
– Нет, еще ничего не было. Но, кажется, будет…
На этом тема Марины была закончена. Но зато продолжалось то давно знакомое мне его состояние, когда ему непременно надо было куда-то ехать или кому-то звонить.
– Васёчек, позвони Люсечке, – вдруг каким-то упавшим и озабоченным тоном попросил он.
– А что я ей скажу?
– Ну, скажи, что я у тебя и что со мной все в порядке…
Мы вернулись в мою магаданскую хибару, и я заказал Москву.
– Люсечка, привет, это я.
– Ой, Васёчек, как я рада тебя слышать!
Я представил ее улыбающейся своей обезоруживающей улыбкой.
– Люсечка, ты только сядь, если стоишь, и не падай… Володя у меня, с ним все в порядке…
В ответ – молчание. Потом:
– Да какое там в порядке… Васёчек, ты передай ему… – Она понимала, что Володе трудно набраться храбрости и поговорить с ней; в такие минуты он всегда вел себя как нашкодивший школяр, – передай, что его ждут послезавтра в Одессе, у него съемка…
– Хорошо, Люсенька, передам и посажу в самолет. Ты не волнуйся…
– Я, кажется, разучилась волноваться, – в голосе была усталость и отрешенная обреченность.
– Тебя ждут послезавтра в Одессе, – передал я Володе Люсины слова.
– Ну, не послезавтра, а послепослезавтра, и вообще туда несколько дней не летали самолеты, теперь будут отправлять задержанные рейсы. Завтра мы еще с тобой погуляем по Магадану, а послезавтра я полечу в Москву, а оттуда – в Одессу.
Я понял, что он так решил и уговаривать его переменить решение – бесполезно.
(Помните припев его знаменитой песни про джинна из бутылки – «если я чего решил – выпью обязательно».)
Мы с ним были приглашены на обед к художнику нашей газеты Виктору Кошелеву, жена которого, Нина, была очаровательная, гостеприимная хозяйка; к тому же мама Виктора, в прошлом проработавшая много лет корабельным коком, очень вкусно готовила. У Нины, работавшей заведующей городской библиотекой, была подруга Светлана, с которой у меня незадолго до приезда Володи начался бурный роман, и мне хотелось представить ее другу – интересно было узнать, как она ему…
Короче, когда мы пришли, нас уже ждали, стол был накрыт и буквально ломился от деликатесов – икра всех сортов, крабы, сваренные в молоке (рецепт Витиной мамы, забыл ее имя-отчество), миноги и еще какие-то экзотические морские продукты, и все было очень красиво сервировано, явно было видно желание потрафить знаменитому гостю.
Володя был тронут и очень быстро освоился, держал себя естественно, балагурил, острил, рассказывал всякие смешные байки, но скоро набрался, и я уложил его поспать в соседнюю комнату. Где-то часам к десяти вечера он проснулся, бодр, полон сил, и выпив совсем чуток, взял гитару…
А утром я его повел в магаданскую баню. И здесь я должен сделать небольшое отступление.
Я вырос в Москве на Неглинной улице, в знаменитом доме купцов Сандуновых (дом этот – один из красивейших домов Москвы по сию пору; несколько лет тому назад его избезобразили новоделом – закрыли арку какими-то воротами, спрятав ими чудесные скульптурные группы; под этой аркой мы в детстве играли в футбол, и в результате нашего варварства несколько пальцев на руках ангелов на этих скульптурах – они были гипсовыми – пообломались; дом этот, между прочим, поминается даже в одном из стихотворений Некрасова), по соседству с не менее знаменитыми Сандуновскими банями. Париться я научился и полюбил очень рано. Володя же до определенного момента не понимал этой моей страсти.
Однажды, дело было зимой, где-то в начале шестидесятых, когда Володя остался ночевать у меня после наших ночных посиделок, нас в восемь утра разбудил стук в дверь. Это был мой институтский приятель, тоже любитель парилки, с друзьями. Дело в том, что билеты-то в баню они купили, но гардероб уже весь занят, их не раздевают, а ждать час или больше, когда первые посетители бань начнут выходить, им не хотелось, и вот они решили раздеться у меня. И тут же предложили нам присоединиться – билеты лишние у них были.
Мы с Володей после приличного похмелья, конечно, отказались. Но они нас уверили, что лучшая похмелка – это парилка! И мы согласились.
Друзья моего приятеля были профессиональные спортсмены – борцы вольного стиля, вынужденные иногда сгонять вес, если он выходил за рамки той или иной весовой категории. То есть они были еще и профессиональными парильщиками. Придя в баню, они тут же попросили всех выйти из парилки, чтобы умельцы сделали настоящий, а не какой придется пар. После чего разложили нас каждого на отдельную лавку и в четыре веника начали «обрабатывать». Мы с Володей только ахали и охали, а они нас лупили и лупили дубовыми вениками. После чего я пошел в душ сам, а Володю они вели под белы рученьки и – под ледяной душ. И тут Володя понял, что за чудо эта парная! А когда в раздевалке нас уже ждали кружки с холодным пивом, которое мы выпили чуть ли не залпом, жизнь засияла такими красками, о которых нам после вчерашних возлияний не приходилось даже мечтать.
С тех пор Володя полюбил парилку.
…Я привел его в магаданскую баню, очень скромную, даже убогую по столичным меркам. Но она ему понравилась, пар был неплохой (не такой, конечно, как в Сандунах), и мы немного пришли в себя после вчерашнего.
После бани мы прошлись немного по городу, спустились к Нагаевской бухте, проголодались и пошли опять на обед к моим магаданским друзьям.
Нас уже ждали, все было так же вкусно и обильно, как вчера, и, как накануне, мой Володенька быстро набрался и пошел спать в соседнюю комнату. Я решил сходить на работу, хотя весь город уже знал, что ко мне прилетел Высоцкий. Редактор был в курсе происшедшего, сказал, чтобы я не беспокоился, только поинтересовался, сколько дней Володя пробудет в Магадане, и когда я ответил, что завтра он должен вылетать в Москву, ужасно расстроился. Оказывается, ему уже звонили из обкома и спрашивали, не может ли Высоцкий дать хотя бы один концерт. Я сказал, что это невозможно, что у него с переменой часовых поясов (разница между Москвой и Магаданом – восемь часов) нет сил на это.
Когда я вернулся к Кошелевым, то застал такую картину: Володя сидел на кухне с мамой Виктора, они о чем-то мило беседовали, гитара стояла в углу рядом.
– Наверно, он вас измучил своими песнями? – невольно спросил я.
– Ни в коем случае, мы про них даже забыли, правда, Володя?
По тому, как это было сказано, можно было понять, что они нашли общий язык и общие темы для разговоров. Володя был очень жаден до рассказов о том, о чем сам не имел ни малейшего представления. А так как мама Виктора всю жизнь проработала на кораблях дальнего плаванья, ей, наверное, было что ему рассказать.
Сели за стол. Володя поднялся с рюмкой в руке. Тост его был долгим, я его, конечно, не помню, но смысл был таким, что вот он, мол, в Москве очень беспокоился, как его другу здесь живется, думал, что одиноко и тоскливо, а оказалось, что он среди таких людей, а рядом с ним такая женщина – Володя обернулся к Свете, – что теперь можно не волноваться. И вообще, так как в Москве нет дома, куда бы он хотел пойти, то будь Магадан не так далеко, а за углом, – он непременно был бы частым гостем этого дома. Но очень скоро он опять отключился.
Назавтра всё повторилось, с той лишь разницей, что часов в пять вечера мы с ним уже сели в такси. Было довольно прохладно, я открыл в машине окна, и так как до Магаданского аэропорта около 60 километров, ехать больше часа, по пути Володя пришел в себя.
Сажая его в самолет, я поведал стюардессе, что вот это артист Высоцкий (она сказала, что узнала его, так как смотрела фильм «Вертикаль»), прошу холить и лелеять.
Через несколько дней я позвонил в Москву узнать, как там дела у Володи, всё ли обошлось. Оказалось, всё прекрасно, в Одессе он дела закончил, хотя на несколько дней все же пришлось лечь в больницу.
А в результате этого краткосрочного «рейда» появилась еще одна прекрасная песня – «Нагайская бухта», или, как она названа в одном из Володиных сборников, «Я уехал в Магадан».
Поделиться книгой: