Помоги проекту - поделись книгой:
Но песню эту я услышу потом, по приезде в Москву. Тогда же, после Володиного визита, после его краткосрочной больницы, я как-то позвонил домой, маме – узнать, как там дела у Володи. Мама передала, что Нина Максимовна, мама Володи, интересовалась, когда я приеду, сказала, что сын ее опять запил, все от него отвернулись, отец «умыл руки», Люся тоже устала от такого мужа, она одна ничего не может сделать, а был бы я, может, в чем-то ей помог. У меня приближался долгий отпуск – за три года это шесть месяцев, и я рассчитывал приехать вместе со Светой, примерно в августе (она не могла раньше). Но тут, объяснив ей ситуацию с Володей (а он опять загремел в больницу), я решил ехать в Москву немедленно, а она пусть приезжает следом, как только ее отпустят.
Через пару дней я уже был у себя на улице Горького. А на следующий день ко мне приехал Володя (его опять быстро привели в чувство и отпустили).
Обнялись, и было ощущение, что только вчера расстались. Правда, с момента его приезда в Магадан прошел-то всего месяц.
– Я тебе хочу кое-что показать, – сказал он заговорщицки и взял гитару. Я услышал:
– А вот еще, послушай. Это Марине.
Песня была отчаянная – слышалась грусть о женщине, которая далеко. Но в ней были такие слова почти рядом: «со звездою в лапах» рифмовалось с «в пимах косолапых»… Я сказал, что ему, городскому, столичному парню, писать о каких-то «пимах» не есть хорошо…
– Ладно, Васёчек, не придирайся. Может, потом исправлю…
Через несколько дней он позвонил мне рано утром.
– Васёчек, привет. Ты видел сегодняшнюю «Советскую Россию»?
– Нет. А что там?
– Там жуткая статья про меня. Сейчас приеду.
Когда я открыл ему дверь, то увидел всё того же улыбающегося Володю, каким он был, верней казался, почти всегда. Правда, улыбка на сей раз была грустноватой. А когда он закурил и немного пришел в себя, стало заметно, как он расстроен и разозлен.
Статья называлась «О чем поет Высоцкий». Была она написана тем, как говорится, бойким пером, что моментально выдает «заказ» приструнить не в меру смелого и откровенного «барда». А когда я вспомнил, что не так давно в этой же газете была аналогичная разгромная статья о Глебе Горбовском, то стало ясно: началась очередная кампания травли неугодных, не поддающихся укрощению администраторами от идеологии.
Но судьба и на этот раз была милостива к Володе. Автор статьи гневно уличал Высоцкого в якобы оскорблении и насмехательстве над всем, говоря словами одной из Володиных песен, «чем гордится коллектив». И в подтверждение этой мысли были процитированы строчки из песни… Юрия Визбора о технологе Петухове: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». (Конечно, добродушная ирония этих строк была явно за пределами понимания зашоренного критика.)
– Васёчек, они прокололись! И этим ты спасен. Сейчас едем в газету, – сказал я возбужденно.
– Куда едем? Зачем?
– Объясняю…
Дело в том, что тогда в «Советской России» (не помню, в каком отделе) работал тот самый Владимир Новиков, благословивший меня на мою магаданскую эпопею.
Я позвонил Новикову, объяснил, в чем дело. В ответ услышал: «Приезжайте».
Когда мы приехали, он уже все узнал. Да, очередная кампания припугнуть, приструнить. Последствий никаких не будет, тем более что в статье такая грубая ошибка. Так что, как говорится, можно спать спокойно…
Мы поблагодарили, попрощались и поехали ко мне обсуждать «по спокухе» (наше выражение) все случившееся.
А вскоре Володю увезли в больницу – началось кровотечение, видимо, он «развязал» немного после истории с газетой. Положили в Склифосовского. Он позвонил, сказал, что пару-тройку дней там пробудет. Я спросил – «навестить?», он сказал «не надо».
Через два дня раздался звонок от некоего Паши (какого-то дальнего Володиного родственника). Он сказал, что Володя не мог до меня дозвониться (телефон был долго занят – соседка по квартире любила поговорить) и позвонил ему, чтоб тот позвонил мне и чтоб я приехал забрать его из больницы к двум часам.
Приехали. Володя выглядел явно отдохнувшим и посвежевшим.
Сели в такси, и Паша предложил заехать к нему, посидеть, поболтать, попить кофейку.
Когда вошли в его квартиру, я сразу обратил внимание на книжные полки. Бросилось в глаза полное собрание Брокгауза и Эфрона и еще множество книг. По кожаным корешкам с золотым тиснением можно было понять, что библиотека собиралась давно и со знанием дела.
– Откуда же у тебя такое богатство? – невольно вырвалось у меня.
– Это что… Вот раньше – было действительно богатство.
– А куда же оно делось?
– Прогудел…
– Как так?
– Ребятки, вы сидите с одним из самых крутых в прошлом наркоманом.
И он рассказал нам свою историю.
В свое время он окончил библиотечный техникум и очень рано понял, что книги – это капитал. Он начал собирать библиотеку, тем более что он очень рано и очень прилично стал зарабатывать – он был прирожденным концертным администратором, так это тогда называлось, а попросту – организатором концертов.
В пятидесятых годах в начале Неглинной улицы (это здание не сохранилось) был офис Москонцерта, около которого все дни, как бы сейчас сказали, тусовались артисты всех мыслимых и немыслимых жанров. Здесь сколачивались бригады, которые потом ехали «на чёс» – на гастроли. Этот «чёс» им организовывал Павел. Он тогда много не пил и почти все лишние деньги тратил на книги. Заработки росли, а с ними росли и потребности хорошо выпить и закусить. Последнее как-то не особо требовалось, а вот первое – всё больше и больше. И всё труднее было приходить в себя на следующий день после обильных возлияний.
И однажды на этом известном всей Москве «пятачке» на Неглинной к нему подошел один из артистов и, видя, как Паше плохо с перепоя, завел разговор том, что зря он так себя мучает – напивается, а потом чуть не целый день не может в себя прийти. Есть способ «словить кайф» и не мучиться после этого…
Так Паша впервые попробовал наркотики и вскоре на них «подсел».
Чем дальше в лес, как любил говорить Володя, тем ну его на хрен…
Денег, заработанных и немалых, стало не хватать. Тогда он начал продавать книги из своей библиотеки. Остались только самые ценные – их он не хотел продавать ни за что, хотя семья иногда голодала. И когда он дошел, как говорится, до ручки, он решил «завязать».
– Короче, я пришел к врачам и сдался им на милость. Процедуры жуткие, не хочу даже вспоминать. Но с тех пор – все, как отрезало. Только сигареты, даже кофе – вот вы пьете, а я боюсь, да и не хочется. А библиотеку я потом почти восстановил, но не полностью, конечно. Не те времена, что раньше. Сейчас многие книги, что у меня были, уже не купишь.
А потом Паша стал писать тексты песен, так как общался он со многими певцами и музыкантами, и тоже достиг определенных успехов.
Когда после подписания Хельсинкского соглашения поднялась волна еврейской иммиграции, одним из первых, хотя ему было уже под шестьдесят, уехал Паша. У него было две Библии с репродукциями Доре. Одну он подарил Ленинке, а другую ему разрешили вывезти.
Я бы никогда не вспомнил про Пашу, если бы не его рассказ, который мне вспомнился через двенадцать лет…
Когда мы вернулись ко мне на Горького, Володя вдруг предложил:
– А что если нам сходить попариться, тем более мне после больницы сам Бог велел.
– А тебе можно после больницы?
– А то!
Он куда-то позвонил, быстро переговорил с кем-то и сообщил, что мы идем в лучшую сауну столицы. Она располагалась в комплексе бассейна «Москва» (что была на месте взорванного храма Христа Спасителя, теперь восстановленного) и предназначалась только для избранных (в этой сауне нередко проводили по полдня две закадычные подруги – Екатерина Фурцева и Людмила Зыкина). Мы позвонили Севочке Абдулову, пригласили присоединиться к нам, у него был Леша Чардынин (известный кинооператор, снявший к тому времени фильм «Журналист» режиссера Герасимова), и мы вчетвером оказались в этой знаменитой сауне. Парилка в ней была и вправду отменная, а к нашему приходу ее нагрели до 110 градусов.
Я по дороге купил пластмассовую мыльницу – которая состоит из двух половинок, входящих одна в другую.
– А это еще зачем? – поинтересовался Володя.
– Соскабливать пот с тела. Этой премудрости меня научили борцы, сгонявшие в парилке набранный вес…
– Васёчек, да ты просто профессор в ентом деле. Вот что значит прожить всю жизнь возле Сандуновских бань.
Внутри, в предбаннике, сауна была обшита деревом и вся устлана коврами. На маленьком столике в углу стоял огромный самовар, на столе были разложены в вазочках конфеты, сушки всех сортов, даже с солью – для пива, которое мы с собой прихватили, загрузив его сразу в холодильник. Еще в этом большом предбаннике была огромная ванна для гидромассажа. Но самое замечательное, что прямо из парилки здесь можно было нырять в бассейн.
Просидели мы в сауне почти до вечера, а потом отправились в ресторан «Узбекистан», что на моей памятной Неглинке. В общем, как говорится, расслабились по полной программе.
Чуть забегая вперед, скажу, что и одну из наших последних встреч мы провели с Володей в сауне.
1 мая 1977 года мне надо было по делам заехать к сводной сестре моей жены Елене Силантьевой, чей муж работал в «Известиях». У этой газеты был свой Дом творчества в Красной Пахре, и вот туда мне пришлось ехать.
…На парковочной площадке дома творчества одиноко и гордо красовался Володин «мерседес» болотного цвета. Припарковавшись с ним рядом, я подумал, какая же нескладная, какая-то кургузая моя «Волга» рядом с его элегантной машиной. Мне вдруг вспомнилось гоголевское описание мебели в доме Собакевича, где стол, табурет, каждый стул словно кричал: «и я Собакевич»… Вот и моя машина словно кричала: «я совок, я самый настоящий совок»…
Выйдя из машины, я чуть ли не столкнулся с Володей. Обнялись.
– Васёчек! Ты как здесь?
– Да надо, по делу. А ты?
– Понимаешь, Марина приехала на три дня. А тут праздники. Куда деваться?… И вот Надеин, читал, наверно, такого, пригласил сюда. Слушай, я сауну заказал. Говорят, здесь она отличная. Пойдем.
И мы засели в сауне. Парились и не могли наговориться. Давно, с год, не виделись. В основном говорил Володя, и всё о своих проблемах – о запретах на официальные концерты, о выбрасывании уже написанных и записанных песен из фильмов, о неутверждении на ту или иную роль в картинах, хотя режиссеры его звали и хотели снимать, но не позволяло этого руководство киностудий.
У меня было все вроде неплохо. Я стал известным поэтом-песенником (ненавижу это словосочетание, но от него никуда не деться), в ходу у меня на то время было несколько хитов, что приносило приличные деньги. Печатал стихи, правда, редко, но меня это не очень огорчало тогда, ибо причина была почти не зависящая от меня: я просто писал такое, что в то время не печатали по идеологическим причинам. Писал «в стол», а это не вдохновляет, даже совсем наоборот. К тому же надо было быть, как теперь сказали бы, в определенной «тусовке», входить в компанию тех, кто тусуется вокруг какого-нибудь журнала. А я всегда был волком-одиночкой, ни с кем особо не общался, это тоже создавало проблему с публикацией стихов. Короче, я слушал Володю, и столько было в его словах горечи и обиды, что мне как-то неловко стало за то, что у меня жизнь просто «малина» по сравнению с его проблемами, и казалось даже странным, что он до сих пор не запил. А он «держался на торпедах» – вшитых «спиралях», которые уберегали от желания выпить.
…Особенно он переживал, что не вошла в фильм «Как царь Петр арапа женил» его гениальная песня «Купола».
– Понимаешь, Васёчек, она должна была идти на титрах, и весь бы смысл картины был бы намного глубже, он был бы про державу, «что прокисла, опухла от сна», которую Петр хоть и поднял на дыбы, да лошадь увязла по стремена в жирной да ржавой грязи… Ужасно обидно…
А в то лето 68-го Володя вскоре уехал куда-то в Сибирь сниматься вместе с Валерой Золотухиным в фильме «Хозяин тайги».
Где-то в конце августа – звонок.
– Васёчек, привет! Как хорошо, что я тебя застал.
– Привет. А ты откуда?
– Я с Казанского вокзала. Только приехал. Ты будешь дома?
– Да.
– Тогда я еду к тебе.
Он вошел, весь какой-то нетерпеливый, с гитарой за плечами, сел, закурил и сказал:
– Хочу тебе кое-что показать…
И я услышал:
Он закончил петь, а я сидел и молчал. Потом попросил еще раз.
– Васёчек, мне кажется, – наконец заговорил я после короткой паузы, – что всё, бывшее до этой песни, – всё это была разминка. А настоящее – только начинается.
– Ты знаешь, Васёчек, и мне так кажется.
Вскоре приехала Марина, и начались бесконечные посиделки то у меня, то у Феди Фивейского в мастерской, то еще у кого-то. Володе хотелось показать Марине, какой у него замечательный круг друзей, людей творческих и потому интересных.
Но чаще всего Володя с Мариной были у меня. Марине очень понравилась моя мама, и они часто вдвоем в другой комнате подолгу о чем-то шептались. А когда мама на кухне начинала что-то нам готовить к столу, Марина непременно тут же говорила:
– Надежда Петровна, я хочу вам помочь…
На что мама, конечно, говорила «не надо», но Марина всегда умела настоять на своем.
Володю моя мама очень любила, знала все его слабости, но никогда не осуждала, а принимала таким, каким он был.
В доме на улице Горького у нас с мамой были две комнаты – большая, метров двадцать с лишним, и маленькая, метров десять. И были еще очень милые соседи, занимавшие две остальные комнаты в квартире. И была очень большая кухня, куда Володя любил выходить покурить и побыть в одиночестве, подумать о чем-то своем или поболтать с мамой, когда она что-то нам готовила.
В один из дней, когда ко мне только что приехала Света, я, выходя из маленькой комнаты (она была рядом с кухней), услышал обрывок Володиной фразы (он говорил с моей мамой на кухне):
– Я знаю, Надежда Петровна, что вам очень понравилась Света, она и красива, и умна, и вообще всё при ней, но Васёчек, думаю, на ней не женится…
– Почему ты так думаешь? – спросила мама.
– Не знаю. Мне так кажется.
А ведь как в воду глядел.
Однажды я позвонил своей сестре и говорю, что вот Володя с Мариной у меня и что мы не знаем, куда бы пойти, и нет ли у нее каких-нибудь соображений на сей счет. А она и говорит, что Костя Страментов пригласил ее с Федей к своей сестре, Маше, и наверняка Маша не будет против, «если ты со Светой и Володя с Мариной присоединитесь к нам».
Костю Страментова я знал еще по МИСИ, его отец был деканом одного из факультетов нашего института. Правда, сам Костя учился в архитектурном, но у него была приятельница Лена Скотт, которая училась в моем институте, а ее сестра, Маджи, училась вместе с моей сестрой в хореографическом училище, а теперь они обе работали в Большом театре. Я часто бывал у Лены в гостях и там познакомился с Костей. Я знал, что у Кости есть сестра – необыкновенная красавица, так все о ней говорили. Но я ее ни разу не видел.
И вот мы все шумной компанией заваливаемся в гости к этой самой Маше.
Я как только ее увидел, сразу загрустил: почему я не один сегодня, а со Светой…
Вечер получился чудесный. Костя принес много выпивки и закуски из «Березки» (он был женат на Лиле Костаки, дочери ныне знаменитого коллекционера Костаки, в то время всего лишь администратора посольства Канады в Москве, поэтому чеки для «Березки» у него всегда были), Федя Фивейский остроумнейшим образом комментировал разлив заморских напитков и закуси к ним, Володя иногда брал гитару и «для общего ливера» пел что-то смешное – в общем, было очень весело и мило.
Поделиться книгой: