Помоги проекту - поделись книгой:
Выбор места жительства в доме П.Г. Масальского был не случаен. Еще в Сибири Батеньков служил под началом генерал-губернатора края Михаила Михайловича Сперанского, друга хозяина дома на Неве: через это знакомство Гавриил Степанович, видимо, и нанял здесь квартиру, в которой прожил с 1821 по 1822 год. Отсюда Батеньков переехал в 1823 году сначала в дом Неплюева (участок дома №1 по улице Чайковского), затем к Сперанскому на Невский проспект, дом №42. В 1825 году Гавриил Степанович становится членом тайного Северного общества и участвует в восстании декабристов.
Рис. 24. Г.С.Батеньков. Литография К.Зеленцова. 1822 г.
Судьба его более трагична, чем у многих осужденных: по приговору суда ему предписывалось 20 лет каторжных работ. Но по неизвестным причинам Батеньков провел почти весь этот срок в одиночной камере Секретного дома Алексеевского равелина Петропавловской крепости Петербурга, а после амнистии 1856 года – в Калуге, где и скончался в 1863 году.
Ни Вяземский, ни Пушкин с Батеньковым, по-видимому, лично знакомы не были, хотя Жуковский и Дельвиг были с ним в дружеских отношениях в годы его жизни в Петербурге (1821-1825 гг.). Пушкин же в эти годы был в ссылке, а Вяземский жил в Москве. Но за судьбой декабристов, среди которых было много их друзей и знакомых, оба поэта, несомненно, следили и помнили о них всю жизнь. Но «бывают странные сближенья». Таким «сближеньем» оказалось знакомство и общение Вяземского и Пушкина с сыном хозяина дома на набережной, Константином Петровичем Масальским. Первым с ним познакомился Пушкин, когда навещал своего брата Льва в Благородном пансионе, где в 1817-1821 годах
учились также Константин Масальский, Михаил Глинка, Сергей Соболевский, Павел Нащокин, все будущие друзья Пушкина и его брата. После окончания образования Константин Масальский становится журналистом, критиком, поэтом, драматургом, печатается с 1824 года в журналах; известен как автор исторических повестей и романов («Стрельцы», «Регентство Бирона», «Осада Углича»). Его стихотворную повесть «Терпи, казак – атаманом будешь» Вяземский раскритиковал, обвинив в подражательстве пушкинскому «Евгению Онегину». Масальский присутствовал на известном обеде у Смирдина, на собрании у Греча по поводу издания «Энциклопедического
лексикона», куда были приглашены и Пушкин с Вяземским, а также бывал на других литературных сходках. Поэты упоминают Константина Петровича в своем шуточном коллективном стихотворении «Надо помянуть, непременно помянуть надо…» «нашего Вальтера Скотта Масальского». Имя английского писателя применительно к Масальскому было использовано не без основания: кроме написания исторических романов, знание нескольких иностранных языков позволило ему выполнять переводы многих авторов. Например, ему принадлежит первый русский перевод «Дон Кихота» М. Сервантеса.
Так что, получается опять по русской пословице – «Мир тесен», а тем более Петербург, где творческие люди были почти все знакомы друг с другом.
Историю дома Масальского (вскоре Баташева) продолжают не менее интересные постояльцы. В 1823 году в Петербург по семейным обстоятельствам приезжает из Италии Елизавета Михайловна Хитрово в сопровождении двух дочерей от первого брака – Екатерины и Дарьи. (Подробнее об этой семье рассказывалось в главе в связи с домом Мижуева, Моховая, дом №41, где они жили позднее). Этот приезд Елизаветы Михайловны был вызван необходимостью просить у русского царя материальной помощи как вдове бывшего служащего дипломатической миссии и как дочери прославленного полководца Михаила Илларионовича Кутузова.
Рис. 25. Д.Ф.Филькельман и Е.Ф.Тизенгаузен. Акварель А.П.Брюллова. 1825 г.
Итак, в первых числах июня 1823 года к дому Баташева подъехала карета с тремя дамами, которые решили остановиться здесь на время пребывания в Петербурге. Это была Е.М. Хитрово и ее дочери, незамужняя Екатерина Тизенгаузен и Долли Фикельмон, юная жена Шарля-Луи Фикельмона, австрийского посланника при короле Обеих Сицилий.
По прибытии Елизавета Михайловна обратилась с частным письмом к императору, который не задержался с ответом: «Ваше письмо, мадам, я получил вчера вечером. Приехав сегодня в город, я спешу сказать вам в ответ, что мне будет чрезвычайно приятно быть вам полезным и познакомиться с мадам Фикельмон и мадмуазель Тизенгаузен. Итак, сообразуясь с вашими намерениями, я буду иметь удовольствие явиться к вам в среду в шесть часов пополудни.
Пока примите, мадам, мою благодарность за ваше любезное письмо, а также мою почтительную признательность. Александр. Каменный остров. 3 июня 1823 г.».
Визит императора к «любезному трио» состоялся 11 июня. Долли увидела русского монарха впервые и была от него в восторге. Из ее письма мужу: «Он (Александр I) начал с того, что расцеловал маму… Он пробыл у нас 2 часа, неизменно разговорчивый, добрый и ласковый… Я нахожу его прелестным». В следующей записке, адресованной уже Долли, Александр I пишет: «Я вошел бы во двор, если вы позволите…» Началась довольно активная переписка (известно 10 записок на имя Долли, три – самой Елизавете Михайловне, 1 – Екатерине, 1 – всем трем, 1 – без адресата) и частые встречи как с самим императором, так и с императрицами (матерью и женой Александра I), Великими князьями и другими представителями двора и высшего света. В общем, петербургский двор и свет приняли дочь и внучек Кутузова весьма благосклонно. За этим последовали и материальные блага: Елизавете Михайловне была пожалована пенсия в 7000 рублей в год и 6000 десятин земли в Бессарабии, которые она намеревалась выгодно продать.
По письмам императора, адресованным только Долли Фикельмон, по их тональности и слогу можно предположить, что Александр увлекся юной посольшей и пожелал иметь в России в качестве посла от Австрии ее мужа, Шарля-Луи Фикельмона, что позднее и произошло, но уже при другом императоре.
За три месяца пребывания в Петербурге «любезное трио» сделало все намеченное и засобиралось обратно в Италию. Отъезд состоялся в конце сентября 1823 года.
В это время ни Вяземский, ни Пушкин еще не были знакомы с Елизаветой Михайловной и ее дочерьми. Их знакомство произойдет позже, вероятно, после коронации Николая I в 1826 году в Москве и продолжится уже в Петербурге, когда Хитрово вернется в Россию и поселится в столице с дочерью Екатериной в доме Мижуева на Моховой. Но об этом разговор был ранее.
С домом на Неве, который уже давно принадлежал Баташеву, связано еще одно имя, Николая Ивановича Кривцова. Это человек пушкинского круга, вольнодумец, брат декабриста Сергея Ивановича Кривцова. Он участвовал в войне с Наполеоном, в одном из боев потерял ногу, позднее служил в Коллегии иностранных дел, был губернатором Тульской (1823-1824 гг.), Воронежской (1825-1826 гг.) и Нижегородской (1827 г.) губерний. В бытность воронежским губернатором в его доме произошел любопытный случай, в орбиту которого попали известные имена людей из окружения Вяземского и Пушкина. В июне 1825 года Николай Иванович давал бал, на который были приглашены и молодые офицеры Арзамасского конноегерского полка, расквартированного поблизости. На следующий день после бала жена Кривцова (кстати, сестра декабриста Вадковского) Екатерина Федоровна, знакомая Пушкина и Вяземского, обнаружила пропажу из ее спальни драгоценностей. Подозрение пало на кого-то из офицеров. И, действительно, вещи нечаянно были обнаружены у Николая Михайловича Обрескова, считавшегося в близком родстве с женой губернатора, поэтому в доме Кривцовых его принимали всегда как своего. Тот признался в содеянном, был судим, разжалован в рядовые, участвовал в турецкой кампании, отличился в боях, заслужил военные награды. В 1833 году, получив «высочайшее прощение», женился на Наталье Федоровне Ивановой. Имя этой женщины было зашифровано под инициалами «Н. Ф. И.» в большом цикле стихотворений Лермонтова, который в 1831-1832 годах испытал сильное чувство к этой московской красавице. Что заставило ее выйти замуж за опозоренного человека, осталось неизвестным. Случай весьма любопытный, хотя напрямую и не касается Вяземского или Пушкина.
Рис. 26. Н.И.Кривцов. Акварель неизвестного художника. 1810-е гг.
Далее судьба Н. И. Кривцова сложилась так: в 1827 году он ушел с государственной службы, поселился в своем имении, в тамбовской глуши, но наездами бывал в Петербурге. В один из таких визитов он останавливался в доме Баташева. Вяземский и Пушкин сошлись с ним в годы существования «Арзамаса». По словам Петра Андреевича, Кривцов «не был записан в Арзамасском штате, но был приятелем всех «арзамасцев».
В переписке Петра Андреевича его имя часто встречается. Особенно, когда Николай Иванович приехал летом 1832 года в Петербург хлопотать о новом месте службы. Кривцов получает временное назначение в Министерство внутренних дел, где министром был его бывший сослуживец по Лондону Д. Н. Блудов, тоже «арзамасец». Но не дождавшись назначения на постоянную должность в течение трехлетнего испытательного срока, обиженный Кривцов подает в отставку в ноябре 1835 года. На это язвительный Вяземский заметил: «… он, вероятно, думал, что здесь его ждут с распростертыми объятиями». В эти годы Вяземский и Пушкин часто общались с ним, когда жили в доме Баташева. Так, 22 июня 1834 года Пушкин, Жуковский и Кривцов с женой обедали у Вяземского. Новый 1835-ый год Кривцов встречал у Владимира Федоровича Одоевского в компании с Пушкиным, Жуковским, Соболевским, М. Глинкой и другими.
Пушкин с Кривцовым сблизились еще в Коллегии иностранных дел в 1817 году. Вместе бывали у братьев Тургеневых на Фонтанке, у Карамзина в доме Муравьевых. Вскоре Кривцова причислили к русскому посольству в Лондоне, и в Россию он вернулся только в 1821 году. Пушкина в Петербурге уже не было, но он давал о себе знать из южной ссылки: «Милый мой Кривцов, помнишь Пушкина?.. Все мы разбрелись. Все мы переменились. А дружба, дружба» (ноябрь 1823 г.). В декабре в письме к Вяземскому Пушкин вновь вспоминает о друге: «Что Кривцов? Его превосходительство мог бы аукнуть». О том, что поэт считал Николая Ивановича своим другом, свидетельствует и дарственная надпись Пушкина на книге «другу от друга». Ему посвящены два пушкинских стихотворения: «Не пугай нас, милый друг» и «Когда сожмешь ты снова руку».
Рассказ о доме Баташева можно заключить словами надежды на то, что его стены хранят и по сей день память о Пушкине и людях пушкинского круга, живших здесь в разные годы. Об этом напоминает и мемориальная доска, установленная на доме в 1970 году, архитектора Татьяны Николаевны Милорадович: «Здесь с 1834 по 1836 годы жил Александр Сергеевич Пушкин».
Нет сомнения, что мемориальной доски заслужил и Петр Андреевич Вяземский, проживший в Петербурге почти 50 лет и много сделавший для определения путей развития русской литературы.
Площадь Искусств, дом №3. Дом генерала Голенищева-Кутузова.
Поездка за границу окончилась для Вяземских трагически: Пашенька умерла. Умерла 11 марта 1835 года на руках несчастных родителей, уставших хоронить своих детей. Очередная смерть забрала их пятого ребенка, всеми любимое юное создание, которое стоически переносило приближение конца: «Не плачьте, маменька, что же делать… На все воля Божья», – утешала она мать. Ни климат Италии, ни лучшие врачи, ни трогательная забота близких не смогли удержать на земле дочь Вяземских.
В эти трудные для родителей дни два известных русских художника, жившие в то время в Италии, в знак памяти и трогательной дружбы рисуют два портрета: один – угасающей Пашеньки, акварель Федора Бруни (январь 1835 г.), другой – ее отца, Петра Андреевича, только что потерявшего дочь. Его изобразил в карандаше Орест Кипренский. На первом портрете кисть художника фиксирует трагическое приближение смерти девушки, на втором – потрясенный, резко постаревший ее отец, из-под пера которого медленно текут вымученные в эти дни строки:
Рис. 27. П.П.Вяземская. Акварель Ф.Бруни. 1835 г.
Рис. 28. П.А.Вяземский. Рисунок О.Кипренского. 1835 г.
Похоронив дочь на старинном кладбище Рима, Вяземский засобирался домой, в Россию. Перед его отъездом княгиня Зинаида Александровна Волконская, приятельница Вяземского и Пушкина, поэтесса, подарила Петру Андреевичу трогательные стихи:
Княгиня Волконская с февраля 1829 года жила постоянно в Риме и обещала Вяземским ухаживать за дорогой их сердцу могилой дочери. Многие годы она держала свое слово. Н. В. Гоголь писал Вяземскому из Рима в июне 1838 года: «Не так давно был я вместе с княгиней Зин. Волхонской на знакомой и близкой вашему сердцу могиле. Кусты роз и кипарисы растут; между ними прокрались какие-то незнакомые два-три цветка… Потом я был еще один раз с одним москвичом, знающим вас – и вновь уверился, что эта могила не сирота…».
Итак, в Россию. Но домой едет пока один Петр Андреевич, оставив жену с детьми в Риме. 16 мая 1835 года пароход «Александр» причалил в Кронштадте. Одинокий Вяземский направляется в дом близких ему людей, к семье Карамзиных. Они уже с октября 1833 года живут на Михайловской площади (ныне пл. Искусств) в трехэтажном доме, принадлежавшем генералу Голенищеву-Кутузову (современный дом №3); фасад дома, созданный К. Росси, сохранился до наших дней без переделок. Их квартира находилась на третьем этаже. По воспоминаниям А.О. Смирновой (Россет), «убранство комнат было самое незатейливое: мебели по стенкам с неизбежным овальным столом, окна со шторами, но без занавесок».
Рис. 29. Площадь искусств, дом №3. Фото 1970-х гг.
Здесь по давней традиции продолжал собираться круг людей, близких по духу карамзинским взглядам, друзья, знакомые, не чуждые литературе люди. Первых два этажа дома занимали братья Виельгорские, хорошие знакомые, скорее приятели Вяземского и Пушкина. Но поселившись у Карамзиных, Петр Андреевич первое время не хотел никого видеть: его не отпускала боль утраты и сумрачное настроение. Изредка заходили к нему только Жуковский, пытавшийся отвлечь князя от грустных мыслей легкой болтовней, да Пушкин. Вере Федоровне в Рим идут такие письма: «Провожу почти целый день дома, немногих, или почти еще никого не видел и никого видеть не хочу, разумеется, из посторонних. Жуковский приезжал на несколько часов из Царского Села. Он очень живо и глубоко разделяет нашу скорбь. У Пушкина жена родила сына. Не могу собраться с духом и пойти к нему на нашу квартиру. Мне надобно было бы сходить туда одному и выплакаться на свободе во всех углах, а особенно же в двух или трех. А теперь при родильнице нельзя». Летом он уже пишет жене так: «Жалею очень, что нет здесь Смирновой; ее видел бы я охотно. Она уехала на год и более…». Александра Осиповна Смирнова (Россет) – фрейлина, умная собеседница, с которой Вяземский и Пушкин были в большой дружбе.
Отсюда осенью 1835 года Вяземский перебрался в другой дом на этой же площади. В настоящее время в доме №3 с ноября 1949 года размещается мемориальный музей живописца и графика Исаака Израилевича Бродского, который жил и работал здесь с 1924 по 1939 год.
Площадь Искусств. Дом И. Жербина (участок дома №2).
К осени 1835 года, когда собралась вся семья (а осталось их пятеро – две дочери, Маша и Надя, сын Павлуша, да сами родители) Вяземские нанимают квартиру в доме Петербургского городского главы И. Жербина, здесь же на Михайловской площади.
Поскольку этот дом не сохранился, то ограничимся описанием его у А. Яцевича, большого знатока пушкинского Петербурга: «Этот дом, одна из первых построек на площади, другим фасадом выходил на Инженерную улицу… Первоначально он был трехэтажный, на подвалах, с замками над окнами. Высокий второй этаж имел красиво отделанные окна с сандриками и балюстрадами. Третий этаж был украшен фризом и увенчан небольшим аттиком с гербом». В истории пушкинского Петербурга дом известен как место жительства нескольких современников поэта: литераторов П.П. Свиньина и О.И. Сенковского, польского поэта Адама Мицкевича, поэтов И.И. Козлова и П.А. Вяземского. В 1903 году дом за ветхостью был снесен. Участок долго пустовал, и только в 1938 году по проекту архитектора Н.А. Троцкого здесь было построено здание школы, в которой сейчас размещается Российская гимназия при Государственном Русском музее.
Поселившись в доме И. Жербина, Вяземские постепенно начинают принимать близких друзей: Пушкиных, Жуковского, Виельгорских, братьев Россет. В декабре Петр Андреевич пишет А.О. Смирновой (Россет) заграницу: «Пушкин, Жуковский, Виельгорский, ваши братья (всех чаще Клементий), да еще три-четыре лица обоих полов от времени до времени проводят у нас последние часы суток. Один Клементий владеет тайною рассмешить меня иной раз, когда я бываю в мрачном настроении…». А еще ранее о визитах к Вяземским пишет брату Дмитрию Екатерина Гончарова, свояченица Пушкина: 4 октября 1835 г. «Вчера мы провели вечер у Вяземских, которые недавно вернулись из-за границы. Они там потеряли дочь, ради здоровья которой и предприняли это путешествие».
Несколько оправившись от переживаний, Петр Андреевич с декабря 1835 года начинает посещать литературные «субботы» Василия Андреевича Жуковского. Третий этаж Шепелевского дома на Миллионной (на этом участке сейчас стоит здание Нового Эрмитажа) можно было бы назвать «литературной академией», где у мэтра русской поэзии сходились «литературные аристократы», хорошо знакомые друг другу люди, уважавшие талант, ум, творчество каждого члена – «академика». Здесь они обсуждали пути развития русской литературы, читали свои новые произведения, критиковали литературных оппозиционеров, обсуждали события на Западе, о которых подробно писал в письмах их общий друг, вечный путешественник по Европе Александр Иванович Тургенев.
Рис. 30. Вечер у В.А.Жуковского. Картина художников школы А.Г.Венецианова. 1834-1835 гг. Фрагмент.
Кроме писем Тургенев постоянно пересылал в Россию книги, журналы, газеты, материалы из парижских архивов. После чтения Вяземским одного из писем Тургенева все присутствовавшие на субботе 29 декабря 1835 года (а были здесь Крылов, Пушкин, В.Ф. Одоевский, Плетнев, барон Розен и другие) в один голос закричали: «Жаль, что нет журнала, куда бы выливать весь этот кипяток, сочный бульон из животрепещущей утробы настоящего!» Тут же начали обсуждать возможность выпуска такого журнала. Вяземский и название предложил – «Современник». Когда-то он мечтал сам издавать журнал под таким названием. Решение принято, и работа закипела. Уже 10 января 1936 года было получено дозволение императора выпустить «четыре тома статей». Издателем взялся быть Пушкин. Вяземский, Жуковский, В.Ф. Одоевский, молодой Гоголь стали его сотрудниками. Петр Андреевич воспрял духом, вновь почувствовал себя литератором. Он много работает над подготовкой материалов для журнала, особенно над письмами А.И. Тургенева, которые предполагали печатать под названием «Хроника русского». Начали привлекать новые силы. Петр Андреевич ввел в круг помощников Пушкина сотрудника своего министерства, личного секретаря министра, Владимира Григорьевича Бенедиктова, поэта, стихи которого пользовались в 1830-е годы большим успехом. Приблизили к «Современнику» и таких поэтов как Алексей Васильевич Кольцов и Федор Иванович Тютчев. Но центром внимания ветеранов становится молодой Николай Васильевич Гоголь. Познакомившись через Плетнева с Пушкиным и Жуковским в 1831 году, Гоголь стал постоянным участником «суббот» у Жуковского. Вяземский пишет А.И. Тургеневу 19 января 1836 года: «Вчера Гоголь читал нам новую комедию «Ревизор»… Весь быт описан забавно, и вообще неистощимая веселость; … читает мастерски и возбуждает в аудитории непрерывные взрывы смеха…». В апреле того же года Петр Андреевич снова сообщает своему постоянному адресату: «Субботы Жуковского процветают… Один Гоголь, которого Жуковский называет Гоголек, оживляет их своими рассказами. В последнюю субботу читал он нам повесть об носе, который пропал с лица неожиданно у какого-то коллежского асессора. Уморительно смешно!»
После постановки пьесы «Ревизор» 19 апреля 1836 года в Александринском театре Вяземский подготовил для II тома «Современника» разбор текста самой пьесы и ее сценического воплощения. Особенно он отметил поведение и мнение театральной публики, разгромив всех недоброжелателей автора и его комедии.
11 апреля 1836 года выходит I том журнала «Современник». В него вошли стихи Пушкина, Жуковского, статьи Ф. Глинки, письма А.И. Тургенева, рассказы Гоголя «Коляска», «Утро делового человека» и статья о литературе 1834-1835 годов. Вяземский поместил в I томе журнала скорбное стихотворение «Роза и кипарис», написанное в последние дни жизни дочери Пашеньки, хотя адресовано было оно графине Марии Александровне Потоцкой.
В отсутствии Пушкина, который повез тело матери для захоронения в Святогорском монастыре, Петр Андреевич сам начинает рассылку I тома знакомым и друзьям, заканчивает работу над последними материалами для II тома, который уже в июле 1836 года увидел свет. В нем помещены статьи Вяземского «Наполеон, новая поэма Э. Кине» и «Ревизор». Но Гоголь одобрительную статью о своей пьесе прочитать не успел: 6 июня он внезапно покинул Россию. Петр Андреевич случайно узнал о его «бегстве», встретив Гоголя на корабле, на котором отплывала в Германию на воды и Вера Федоровна с детьми.
Кроме служебных и литературных забот, особенно тревожили князя семейные проблемы. Давно была на выданье старшая дочь Маша (ей уже 23 года). Она, кроме княжеского происхождения, не выделялась ни богатством, ни красотой. Родители это понимали. Отец как-то в письме жене написал: «Целую Машу и обещаю ей мой портрет… Впрочем, у бедной и так мой портрет на лице». Викентий Викентьевич Вересаев, собирая материал о спутниках Пушкина, пишет: (Маша)… «была свежа, стройна, голубоглаза, вообще очень миловидна, хотя курноса. В свете ее называли «хорошенькой дурнушкой». Занималась только нарядами и болтовней».
В семье Вяземских подрастала и вторая невеста, младшая Наденька: ей уже 14 лет. А вот с 16-летним сыном Павлушей проблем никаких не было. Умный юноша хорошо учился, много читал, обожал Пушкина, который любил играть с ним, еще с малолетним. Иногда их можно было поймать за игрой в «карты», запрещенные в детских комнатах Вяземских. Для игры Пушкин приспособил тогда новогодние визитки. Павел Петрович позднее вспоминал: «Тузы, короли, дамы и валеты козырные определялись Пушкиным, значение остальных не было определено, и эта-то неопределенность и составляла всю потеху: завязывались споры, чья визитная карточка бьет ходы противника. Мои настойчивые споры и приводимые цитаты в пользу первенства попавших в мои руки козырей потешали Пушкина, как ребенка».
А еще Пушкин научил Павлушу боксировать по-английски. Мальчику так это понравилось, что на детских праздниках он старался усиленно вызвать кого-либо из ребят на бой, после чего его перестали брать в гости и на детские балы из-за всеобщего недовольства поведением младшего Вяземского.
В восьмилетнем возрасте юный приятель Пушкина записал в своей тетради следующий заголовок: «Критика на Евгения Онегина». Петр Андреевич в письме Пушкину цитирует сына: «И какой тут смысл: Заветный вензель О да Е?.. Какие глупые места!» Пушкин на это отвечает Вяземскому: «Критика князя Павла веселит меня, как прелестный цвет, обещающий со временем плоды. Попроси его переслать мне его замечания; я буду на них отвечать непременно». Когда же шестилетнему Павлуше подарили альбом в сафьяновом переплёте, он попросил поэта написать в него автограф, что поэт и сделал:
5 февраля 1835 года наконец-то была решена судьба Маши: она стала фрейлиной. Тут и жених подыскался приличный – двадцатиоднолетний камер-юнкер Петр Александрович Валуев, «образцовый юноша», по отзыву самого императора. Этого молодого представителя старой московской знати в семье Вяземских приняли радушно. Пушкину он тоже был симпатичен: говорили, что герой романа «Капитанская дочка» вроде бы был списан с Валуева и даже в черновом варианте носил его фамилию.
Свадьба состоялась 22 мая 1836 года. Деньги в качестве приданого дал сам император, а медовый месяц молодожены решили провести в Остафьево, в любимом отцовском имении. После их отъезда отправилась на воды и Вера Федоровна с Павлушей и Надей. Петр Андреевич, проводив всю свою семью на отдых, устраивает у себя вечер в честь Жуковского, тоже уезжавшего на шесть недель в Дерпт. На этом прощальном вечере у него в гостях Пушкин, Крылов, Брюллов, только что приехавший из Италии.
Город летом опустел. Общество или на дачах или за границей. Иногда одинокий Вяземский посещает друзей и знакомых в Царском Селе, Павловске, на Черной речке. Но скоро он затосковал по семье и, взяв в августе отпуск на 4 недели, тоже едет в свое родовое имение Остафьево. Квартира в доме Жербина опустела: Вяземский на лето сдал ее хозяину.
Вернувшись 21 сентября 1836 года в Петербург, Вяземские нанимают новую квартиру на знакомой им Моховой улице, но уже в другом доме.
Моховая улица, дом №32. Дом Быченской.
Знакомая читателю Моховая улица – одна из старейших на карте города. Еще в петровское время здесь находилась Хамовая слобода (хамовники-ткачи, изготовлявшие полотно, в том числе и для парусов). Первые строения на участке современного дома
32 появились в 1710-е годы. Со временем менялись хозяева, перестраивались и их дома. К началу пушкинской эпохи здесь стоял уже каменный трехэтажный дом, который приобрел современный вид в 1899 году, когда надстроили четвертый этаж.
Рис. 31. Улица Моховая, дом №32. Фото 2005 г.
В начале 1820-х годов владелицей дома становится семья полковника С.М. Мартынова. Фамилия на слуху: средний сын полковника Николай сыграл роковую роль убийцы Михаила Юрьевича Лермонтова. В своем главном романе «Герой нашего времени» поэт вывел этого незначительного, ограниченного человека в образе Грушницкого.
С 1834 по 1884 годы хозяйкой дома была Дарья Анастасьевна Быченская, вдова вице-адмирала Филиппа Тимофеевича Быченского, служившего на Черноморском флоте. В этом доме проживали семьи его братьев, Алексея и Ивана.
В сентябре 1836 года здесь нанимает квартиру Вера Федоровна Вяземская, вернувшаяся в Петербург раньше мужа. Квартиру напротив заняла молодая семья Валуевых, дочь Вяземских Мария и ее муж Петр Александрович, чиновник II отделения Собственной его Императорского Величества канцелярии. И вот уже Александр Карамзин пишет брату Андрею: «… бываю иногда у Пушкиных, часто у Вяземских, которые живут на Моховой. Кстати, может быть, ты не знаешь, что дядюшка (Петр Андреевич) и Валуевы также приехали вот уже два дня».
Дачный сезон закончился. Затихавший всегда на лето Петербург оживает: открываются литературные салоны, театры, осенние выставки, шумят балы, музыкальные вечера. Начинаются приемы и у Вяземских.
В эту последнюю для Пушкина осень поэт с Натальей Николаевной часто бывают у них. Так 18 октября торжественно праздновали серебряную свадьбу князя и княгини. Можно предположить, что к этой дате художник Василий Федорович Бинеман написал портрет княгини В.Ф. Вяземской, хранящийся в запасниках Эрмитажа как портрет неизвестной, датируемый 1830-ми годами. Кандидат искусствоведения Ирина Борисовна Чижова увидела в этой неизвестной большое сходство с Верой Федоровной, изображенной на портрете К.-Ф. Рейхеля. Бинеман был знаком с семейством Вяземских еще в Москве: он работал у них в 1820-е годы. Приведенные ниже оба портрета помогут читателю проверить это предположение искусствоведа И. Б. Чижовой.
Рис. 32. П.П.Вяземская. К.-Ф.Рейхель. 1817 г.
Рис. 33. В.Ф.Вяземская (?). В.Бинеман. 1830-е гг.
Приемы и праздники в доме Вяземских продолжались: так, 1 ноября в присутствии Жуковского, Виельгорских, Карамзиных Пушкин читает здесь свой роман «Капитанская дочка»; 27 ноября отмечают приезд Александра Ивановича Тургенева, после чего все отправляются в театр на премьеру оперы Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»). Этой оперой Большой театр столицы открыл театральный сезон. Через две недели успех премьеры отмечали у А. В. Всеволожского: собрались писатели, музыканты, певцы, композиторы. Михаил
Виельгорский, Вяземский, Жуковский и Пушкин сочинили в честь Глинки шуточный канон, который сами и исполнили – каждый свой куплет. Петр Андреевич пропел свой:
Уже получено разрешение на печатание III тома журнала «Современник». Пушкин и Вяземский срочно готовят материалы для IV тома. Но подписчиков немного, всего 700 человек. Издатель Пушкин несет большие убытки, журнал не покупают, еще не разошлись первые два тома. Последнее время многие стали замечать угнетенное состояние поэта, его смятение, мрачную задумчивость. Он часто просто так заходил к Вяземским и быстро уходил без объяснения причины, а самые близкие друзья делали вид, что ничего не замечают, будто ничего особенного и не происходит. Не видел надвигавшейся беды и Вяземский, а может, не хотел видеть, полагая, что в дела семейные он не имеет право вмешиваться. Но более чуткая и внимательная Вера Федоровна сердцем чувствовала приближение беды: это связано было с назойливым ухаживанием кавалергарда Жоржа Дантеса за женой Пушкина, что привело к дуэли. О дуэли и предшествовавших ей событиях написано много. Поэтому здесь остановимся только на реакции Петра Андреевича Вяземского и его поведении в последние дни перед дуэлью и после нее, когда он понял масштабы трагедии.
А пока наступает январь 1837 года, последний месяц жизни Пушкина. Вяземские продолжают веселиться. 15 января у них большой детский бал: празднуется день рождения дочери Наденьки. Ей исполнилось 15 лет. Шум, много гостей. Вся семья Пушкиных тоже здесь. Здесь же и возмутитель спокойствия этих дней – Дантес. Его в этом доме тоже принимают.
17 января петербургское общество отмечало столетие княгини Натальи Петровны Голицыной, хотя ей исполнялось только 96 лет. Вяземский и Пушкин, как люди, вхожие в ее дом (улица Малая Морская, 10), не могли не поздравить княгиню. Она принимала у себя весь высший свет, включая и царскую семью. Вяземский потом запишет в своем «Дневничке»: «Праздник у княгини Голицыной, столетний юбилей ее усов. Вечер продолжается недолго, а длился целую вечность». Усы у статс-дамы выросли к старости, поэтому в свете ее звали «княгиня усатая». До конца дней своих она сохраняла ясный ум, светлую память, интересовалась политикой, литературой, читала Пушкина. 18 марта 1823 года (княгине 82 года) она писала Вяземскому: «Что скажете о «Кавказском пленнике»? Мне кажется, что он очень хорош. Жаль только, что прекрасная черкешенка расточает свои чувства ради такого пресыщенного героя. Скажите мне Ваше мнение, умоляю Вас, и верьте, что буду почитать себя счастливой иметь Вас своим оракулом».
Пошли последние две недели жизни Пушкина. Квартира Вяземских в доме Быченской оказалась свидетельницей трагедии, разыгравшейся в семье друга. Недостойное поведение Дантеса в отношении Натальи Николаевны начал замечать и Вяземский. Вера Федоровна даже предупредила развязного кавалергарда, чтобы он прекратил компрометировать жену поэта. Но он продолжал вести себя неприлично. И грянул гром. Княгиня в последние часы еще пыталась предотвратить дуэль, но мужа не было дома, а сама принять какое-то решение она не сумела. Финал известен.
Для Вяземского это был удар, который он с трудом перенес. Но это был удар не только для него: Россия потеряла Пушкина.
Поделиться книгой: