Помоги проекту - поделись книгой:
Когда появилась самка, наверное, тоже был подан особенный сигнал, так как мгновенно прекратилась суета, все муравьи сразу же успокоились и вскоре исчезли в муравейнике.
Видимо, этот сигнал был радостным.
Снова подъемы и спуски, маленькие прибрежные рощицы деревьев, крутые, обрывистые скалы над рекой. Переправиться на другой берег невозможно. Бурная река тотчас же увлечет, ударит о подводные скалы. Даже собака, такая любительница воды, решается лезть в воду только в тихих заводях, отлично понимая, какую опасность таит в себе стремительное течение.
Но судьба сжалилась надо мной. К небольшому тугайчику сверху спускается старая тропинка. В этом удивительном месте река тихая и кроткая, а поверхность воды ровная и спокойная. Все это говорило о том, что под водой нет предательских и опасных камней. Здесь, наверное, очень давно, когда еще не было через реку моста, существовала переправа, так как на противоположном берегу среди зарослей саксаула виднелся пологий подъем. Сейчас же там все поросло деревьями и кустарниками. За деревьями находилось какое-то сооружение, напоминающее разрушенную временем землянку. Глубина здесь, очевидно, была не столь большая, и если быстро грести, то можно успеть переправиться на другой берег до того, как течение снесет на бурное место. Но утро вечера мудренее, а день будет лучше утра, хотя бы потому, что купание в холодной воде разумнее разрешить себе только, когда станет жарко. Сейчас же день кончался.
И тут я спохватился, что при мне нет палочки. Потерянные в пути или на остановках вещи Зорька легко находила. Тащить их хозяину для нее представляло большое удовольствие. Очевидно, сознание приносимой пользы давало какое-то удовлетворение. «Собака обязательно должна иметь какое-нибудь дело или обязанность», — говорил мне один знакомый любитель собак.
Здесь же, на Чарыне, спаниель меня уже выручил один раз. Как-то, забравшись на крутую скалу, я вспомнил, что внизу оставил брезентовую курточку. Продираясь через колючий шиповник, Зорька самоотверженно ее притащила. Нести ношу было нелегко: лапы постоянно запутывались в материале. В другой раз в зарослях кустов потерялась пробка от морилки. Без пробки морилка совершенно выходила из строя. Зорька принялась за поиски с большим рвением. Как она взяла вонючую пробку в пасть? От нее несло парадихлорбензолом и хлороформом. Видимо, этот запах и помог собаке быстро найти пробку. Она его хорошо знала.
Но куда же делась моя палочка с железным наконечником? Без нее я как без рук. Ну конечно, осталась там, где я последний раз присел отдохнуть на высоком утесе.
И на этот раз Зорька охотно помчалась выполнять поручение и через несколько минут появилась, как всегда, довольная с… куском коры в зубах. Недалеко отсюда в поисках насекомых я отодрал кору от старого ствола туранги. Кора побывала в моих руках и, значит, принадлежала хозяину. Только когда были притащены все куски коры, собака отправилась дальше по следам за палочкой.
Вообще вещи она находила легко, память на место у нее была изумительной, а несла находку с гордостью, глядя на хозяина бесхитростными и преданными глазами. Говорят, что в Англии спаниелей дрессируют водить слепых, и они, обладая отличной памятью на места, хорошо справляются со своими обязанностями.
По острым камням и щебенке ходить нелегко. Особенно достается Зорьке. Подошвы ее лап нежные. Где ей, городской собаке! К концу дня она едва плетется за мной, прихрамывает.
Что с тобой, Зорька?
И она, чувствуя внимание, демонстративно поджимает как можно выше одну лапу, ковыляя на трех ногах, потом другую.
Но выскакивает из кустиков кеклик, и представления Зорьки закончены. Она мчится во всю прыть за птицей и гонит ее вверх в гору по скалам.
Наступил вечер. Место для ночлега было не совсем удачным. Кругом валялись камни. Расчищая для постели площадку, под одним из камней я нашел скорпиона. Он мирно спал, положив свой длинный хвост на бок, и очнулся только через несколько секунд после того, как оказался на свету. И помчался во всю прыть, грозно размахивая своим ядоносным оружием — кончиком хвоста.
Ради того, чтобы избежать неприятного знакомства с этими мрачными паукообразными, и приходилось растягивать над постелью полог, хотя здесь совершенно не было ни мошек, ни комаров.
Река в этом месте не сильно шумела, и сквозь сон я услышал звон камней. Зорька поднялась и, уставившись в темноту, заворчала. «Наверное, горные козлы», — подумал я.
Вечером я заметил здесь несколько старых кучек их помета. Может быть, звери тоже пользуются этим местом для безопасной переправы на другой берег и тоже заночевали на склонах крутого обрыва.
Рано утром два скорпиона оказались под рюкзаком, один очутился в котелке. Я просмотрел все вещи, но нигде больше не нашел ночных гуляк. Когда же стал сворачивать кусок брезента, на котором расстилал постель, из-под него выскочили несколько скорпионов и помчались в панике искать убежища.
Не особенно приятное удовольствие спать на скорпионах! К счастью, я не подозревал этого.
Вблизи ночлега, рядом с большой темно-коричневой скалой, у ее основания, валялось много камней. На скале тоже лежали камни, готовые скатиться вниз. Время, жара и холод, дожди и снега основательно разрушили большую скалу.
С вершины скалы хорошо виден каньон и узкий его поворот, отграниченный красными выступами, похожими на оскаленный зубастый рот. Утром в выжидании тепла тут удобно посидеть и привести в порядок записи.
На темном фоне скалы я заметил какие-то светлые кругляшки. Они оказались изящными глиняными домиками ос-эвмен и по форме напоминали кувшинчики с коротким, но хорошо очерченным горлышком. Во многих кувшинчиках зияли дырочки: молодые осы покинули свои колыбельки, заботливо приготовленные матерями. В некоторых же домиках еще жили личинки, а горлышко кувшинчиков было запечатано. «Хорошо было бы привезти домой хотя бы один домик, чтобы сохранить его целым, вместе с кусочками скалы, к которому он прикреплен», — подумал я и, вооружившись крепким камнем, принялся за работу.
Но меня ждало огорчение. Нигде, ни один домик не мог я отколоть вместе с породой, на которой они были прилеплены. Все они до единого были укреплены в самых надежных местах. Даже очень большие камни, отделившиеся небольшой трещинкой от скалы, не удостоились внимания заботливых матерей.
Скрупулезная предосторожность, пожалуй, имела глубокий смысл. Что бы стало с хрупкими глиняными домиками, если бы камень, к которому они были прикреплены, отвалился? Или произошло землетрясение! Оно бывает очень редко, но можно не сомневаться, что в долгой жизни вида случалось не раз. Как же они, такие маленькие, могли определять надежность фундамента для своей постройки, какое чувство помогало им в этой сложной работе? Опять все тот же таинственный инстинкт — эта память далеких предков, переданная по наследству многочисленным поколениям?
Солнечные лучи осветили каньон, обогрели камни. Стало тепло. Пора было думать о переправе. Здесь глубина реки достигала нескольких метров, а ширина не менее полутораста метров. Я храбрился: ведь с собой резиновая подушка, которую можно привязать тесемками к животу. С таким поплавком легко плыть.
Первый заплыв оказался не особенно удачным. Вещи, завернутые в брезент, едва не выскользнули из руки, которую я держал над собой, и, коснувшись воды, порядком промокли. Но к другому берегу я пристал хорошо, хотя быстрое течение сильно снесло в сторону и едва не прибило к коряге, за которой начинались буруны и перекаты. Во второй заплыв вещи были привязаны уже на голове, а обе руки свободны.
Зорька не желала оставаться на берегу и сопровождала меня в переправах, поминутно оглядываясь и возвращаясь ко мне: в воде она вела себя так же свободно, как и на земле.
Переселение на левый берег не обошлось без последствий. Одежда, одеяло промокли, подмокла мука и прессованные брикеты каши. Соль в мешочке превратилась в густое месиво. Изрядно впитал в себя воду сахар. Все это пришлось разложить на солнце для просушки. А оно старалось и пекло по-летнему, быстро отогревая продрогшее тело.
Забока, на которую я попал с противоположного берега, оказалась превосходным уголком пустыни. На ней рос великолепный саксаул, и ни одна ветвь этого дерева, несмотря на свою необычную хрупкость, не была поломана. Следов человека здесь, как и внизу, не было никаких, а землянка, от которой сохранились лишь выложенные камнем стены, покинута, наверное, не менее 50 лет назад, так как на ее полу вырос уже толстый саксаул. Поближе к реке высилась стена колючего барбариса, и на нем красовались ярко-красные ягоды. У самой же реки, как всегда, росли крупные и развесистые туранги, ясени и клены.
Маленькая территория забоки была в полном расцвете. Между кустиками сине-фиолетовыми пирамидками высились чудесные цветки заразихи. Это красивое и оригинальное растение получило столь нелестное название за то, что действительно является настоящим паразитом, так как его корни получают питательные вещества от корней других растений; саксаул был разукрашен множеством галлов — болезненных разращений, вызываемых насекомыми. Самые разнообразные, в виде шариков, мохнатых, пушистых комочков, еловых шишечек, они подчас усеивали растение, придавая ему необычный вид. И все это разноликое творение природы вызывалось крошечными розовыми личинками комариков-галлиц. Галлы в известной мере можно было отождествить с болезненными опухолями. Каждая личинка жила в центре галла, в особой каморке и питалась или соскребывая нежную и сочную ткань галла, или всасывая жидкость, выделяемую стенками.
Богатство галлов, их разнообразие так заняло мое внимание, что заставило забыть все окружающее.
Неугомонная Зорька тотчас же отправилась обследовать этот маленький островок благоденствия: ведь здесь была настоящая светлая земля, по которой так приятно ступать лапами, а не жесткий щебень да острые скалы. Опять всюду надо понюхать, под каждый кустик, в каждую норку засунуть свой нос. Если повстречалась ящерица, то непременно броситься за ней, а потом, фыркая и ожесточенно работая лапами, пытаться выкопать ее из убежища. Больше всего хлопот, если на пути свежие следы зайца. Сколько энергии, торопливости и неутомимых поисков! Ну а если заяц выскочил из укрытия — тогда жалобный лай, нет, не лай, а скорее плач и стремительный бег.
Один заяц лежал под кустом совсем близко от нас. А когда, не выдержав, вскочил, то собака завыла как-то особенно плаксиво. Еще бы, какое оскорбление! Устроиться почти рядом да притаиться. Помчалась за ним, сбилась со следа; пока же его распутывала, заяц, взобравшись на каменистую горку, остановился и стал внимательно и, как мне показалось, без всякого страха следить за странным созданием с неимоверно длинными ушами, некстати попадавшими на бегу под передние лапы.
Вблизи раздался мелодичный посвист большой песчанки, и зверек, заметив нас, привстал возле своей норки на задние лапки, чтобы получше разглядеть посетителей этого глухого уголка. Возле него появился второй, потом третий, и разного тона посвисты образовали что-то похожее на приятный и мелодичный оркестр. Постучав о котелок ложкой, я внес некоторое разнообразие в это музицирование, что, впрочем, вскоре смутило его участников и прекратило концерт. В довершение всего Зорька, пожелав познакомиться с песчанками поближе, получила прямо в нос струйку земли, ловко брошенную задними лапками убегающим в норку зверьком.
В общем дел и забот у моего друга было по горло. Что поделаешь! Без них и жизнь неинтересна.
Сегодня из под кустика терескена, куда заглянула Зорька, раздался громкий негодующий крик. На мгновение собака замешкалась, я же воспользовался этим, успел вовремя схватить ее за ошейник и увидел… совсем маленького зайчонка. Он, очевидно, недавно родился — быть может, всего лишь день назад. Серенький пушистый клубочек с маленькой белой отметинкой на лбу сжался, запрокинул на спинку уши, зажмурился. Осторожно я положил зайчонка на ладонь. Сердечко малышки билось в невероятно быстром темпе, тельце содрогалось мелкой дрожью. Сколько жажды жизни в этой тщедушной малютке!
Осторожно я уложил зайчонка на прежнее место под куст терескена, погладил и, придерживая собаку, стал отступать. Щелки глаз зайчонка раскрылись, показались большие темно-карие глаза, на головке неожиданно выросли торчком длинные тоненькие уши. Но вот они захлопнулись, прижались к затылку, глаза снова сплющились щелками, комочек еще теснее прижался к земле и замер.
— Будь здоров, зайчонок! Расти, набирайся сил!
А моя Зорька негодовала. Подумайте — какое кощунство! Отобрать у нее собственную добычу и еще к тому же так грубо тащить за ошейник по всему тугайчику от куста терескена…
Новорожденные зайчата обычно лежат поодиночке в укромных уголках. К ним наведываются зайчихи. Каждая мать кормит не обязательно своего собственного детеныша, а просто первого попавшегося на пути. Поэтому в известной мере зайцы воспитывают потомство сообща. Молоко зайчих очень концентрированное, и, получив порцию, зайчик сыт несколько дней, лежит, не движется, не следит, не выдает себя врагам. А их масса, и много беззащитных зайчат погибает в это трудное время жизни.
В самый разгар рыбной ловли яростным лаем Зорька дала знать о новой находке. Ею оказалась большая ящерица-агама. Это был самец. Он забрался на куст саксаула для того, чтобы с него высматривать самок, пробегающих случайно мимо. С невозмутимым видом поглядел одним глазом на меня, потом, склонив голову набок, взглянул на Зорьку, и вдруг неожиданно его горло стало зеленеть, потом посинело, стало совсем фиолетовым и затем черным. Цвета один за другим менялись с такой быстротой, как на остывающем металле.
Еще от кустика к кустику метались стройные, маленькие, прыткие ящерицы, испещренные темными продольными полосами, а из-под ног внезапно выскочила и промчалась с невероятной быстротой змеи-стрелы. Местное население приписывает ей необыкновенную ядовитость. В легендах говорится, что при большой скорости она способна пронзить насквозь верблюда.
Возле моего бивака, если только им можно было назвать груду продуктов и вещей, разложенных для просушки, оказалось гнездо муравьев-жнецов. Оно было какое-то необычное, так как вокруг него на ровной глинистой площадке находилось еще пять новых строящихся гнезд. Из маленьких отверстий наверх ежесекундно выскакивают землекопы с землей в челюстях и, бросив ношу, поспешно скрываются обратно. Неужели жнецы строят новые муравейники и глубоко ли они зарылись? Тоненькая травинка опущена во вход сразу на всю длину.
Попробуем раскопать. Узкий ход вначале идет строго вертикально вниз, потом слегка отклоняется в сторону. Из хода все время выбираются жнецы, растерянно бродят вокруг разрушенного строения, будто в сильном недоумении, силятся понять случившееся. На глубине полуметра ход закончился, но на его дне шевелится что-то совсем не муравьиное: показывается большая коричневая голова с острыми челюстями, белое гладкое тело, сильно изогнутое в форме буквы S, с безобразным горбом на спине. Да это личинка хищного жука-скакуна!
Обычно она роет в земле правильные вертикальные норки глубиной около 15–20 сантиметров, в которых и поджидает добычу — различных насекомых, любителей темных закоулков. Неужели жнецы забрались в логово к хищнику, атаковали его, заставили зарываться в землю и сами, убирая за ним взрыхленные комочки почвы, повели таким оригинальным путем земляные работы?
Ну кто бы мог подумать, что муравьи используют чужую даровую рабочую силу! Предположение кажется и смешным, и невероятным. Наверное, все произошло случайно.
Интересно, что в других муравейниках? Я принимаюсь их рыть и всюду застаю ту же самую картину. Только в одной норке личинки хищницы нет, хотя по всему видно, что она здесь была. Этот ход значительно глубже, сбоку сделаны две камеры, и путь продолжается, как полагается молодому и строящемуся муравейнику, к далекой грунтовой воде. Значит, предположение, казавшееся совершенно невероятным, правильно.
Какова же судьба личинки жука-скакуна?
Ответили на этот вопрос сами муравьи. Вскоре же после раскопок я увидел, как к главному входу муравейника жнецов мчалось два рослых муравья-воина. Они волокли насмерть искусанную личинку жука-скакуна, их невольного помощника в трудных подземных делах.
Какое коварство!
Солнце клонилось к горизонту. День угасал, и спадала жара. Замерли деревья. Пробудились муравьи-жнецы, потянулись цепочкой за урожаем трав. Колонна амазонок строем возвращалась в гнездо с награбленными куколками.
После знойного дня я пошел прогуляться. Позади, наступая на пятки, тащился спаниель. Собака, набегавшись за день, изрядно устала. На поляне с редкими кустиками и низенькой травой она неожиданно шевельнула длинными ушами, вытянулась стрункой, уткнулась носом в траву, а когда оттуда раздалось тонкое чириканье, отпрянула назад, кося в мою сторону выпуклыми глазами и будто спрашивая: «Что мне делать?»
— Нельзя, Зорька, нельзя! — закричал я, решив, что она набрела на какого-нибудь птенчика или разыскала гнездо птицы.
Чириканье прекратилось, но вскоре же раздалось возле моих ног, и я увидел коренастую, средних размеров осу. Черно-синие крылья ее слегка приоткрывали вороненую, как металл, грудь. На черной голове поблескивали большие глаза. На них искорками отражалось заходящее солнце. Короткие усики нервно вибрировали. А красное брюшко! Как оно пылало ярким рубином! Черный поясок, желто-серое колечко и снова черная полоска оттеняли этот сверкающий огонек.
Оса была изумительной, невиданной.
Она нисколько не испугалась, повернулась боком, наклонила голову и стала меня рассматривать.
Сердце замерло, когда я смотрел на незнакомку. Сколько я перевидал насекомых за многие годы путешествий по пустыне, но такую красавицу повстречал впервые.
Поглядев на меня, оса помчалась дальше, ловко лавируя между травинками и заглядывая в щелки и норки. Она была очень занята, и до меня ей не было никакого дела.
Осторожно я догнал осу, потянулся к ней. Сейчас решится, буду я счастливым обладателем незнакомки или меня постигнет горечь неудачи и чувство разочарования.
А оса, как бы угадав мои намерения, пискнула раз-другой, потом пропищала громко и раздражительно несколько секунд и взглянула на меня черными глазами. В это время ее крошечный мозг как будто решал задачу: «Если это чудовище не испугалось моего крика, то придется улетать. Ему, ползающему, не догнать меня».
Когда я неловко прикоснулся к осе пинцетом, она пропищала совсем громко, негодующе, сверкнула красным брюшком и синей грудью и, не останавливаясь, унеслась на быстрых крыльях.
Сколько я искал ее, истоптал всю полянку, но все попусту.
Потом в коллекциях музеев Москвы и Ленинграда я пересмотрел всех ос, но нигде такой не увидел. Мне кажется, это был самец осы немки. Самки немки бескрылые, большей частью невзрачные, незаметно ползают по земле, беспрестанно заглядывая во все щелки и норки.
Наверное, оса-незнакомка никому еще не встречалась. Но когда-нибудь ее найдут и тогда, быть может, вспомнят описание этой коротенькой встречи.
Вечером улов османа оказался на редкость удачным, а из красных ягод барбариса получился отличнейший компот. Не беда, что в банке из-под консервов уже не осталось дождевых червей, а подсолнечное масло плескалось на самом дне алюминиевой фляжки. Настроение было отличным. Вещи подсохли, хотя соль и сахар превратились в комки и приобрели прочность камня. Завтра можно продолжать путь вниз по реке.
Из глубокого каньона виден только кусочек неба, солнце рано закатывается за горы и поздно появляется над горизонтом зазубренных каменистых вершин. Утром внезапно на чистое небо набежали серые облака. Они быстро его закрыли. Похолодало. Близилась непогода. Следовало к ней подготовиться. Тогда возле старых стен заброшенной землянки я растянул кусок брезента и под ним устроил постель. Пусть теперь льет дождь. Ведь не быть же ненастью в пустыне долгим.
Здесь, оказалось, не одна, а несколько колоний песчанок. Между колониями-городками проторены отличные тропинки. По ним, вероятно, эти общительные грызуны бегают друг к другу. А вокруг на почтительном расстоянии стоят столбиками зверьки и, ритмично вздрагивая животиками, тоненькими, нежными голосами тянут мелодичную песню.
Едва я приблизился к колонии, как оркестр мгновенно затих и все зверьки, будто по команде, бросились в норы. Зато в колониях подальше оркестр в самом разгаре, да и те, что остались позади, оправились от испуга, тоже завели песенки. Так и передают меня по эстафете от колонии к колонии, и несется по каньону дружный посвист множества голосов.
Сегодня я с удивлением вижу малышей — видимо, первое поколение. Среди них есть совсем малютки. Молодь уже усвоила привычки взрослых, во всем подражает своим родителям, так же становится столбиками и поет в меру сил своих маленьких легких. Чем меньше песчанка, тем тоньше ее голосок, оркестр грызунов удивительно приятен.
Никогда я не видел столько малышей песчанок, хотя знаю этих завсегдатаев пустыни уже много лет и постоянно встречаюсь с ними во время путешествий. Может быть, сказалось приближение ненастья? Интересно посмотреть на зверьков. И я усаживаюсь возле кустика саксаула вблизи нор. Придется полчаса изображать себя истуканом, пока обитатели подземных галерей успокоятся, приглядятся. Но не проходит и нескольких минут, как вокруг вновь появляются резвые зверьки. Они шмыгают, размахивая длинными хвостами, те, кто поближе, привстав на задние ноги, долго и внимательно всматриваются черными бусинками глаз в необычного посетителя. Нет, сейчас не в меру возбудились песчанки, будто что-то ожидают.
А небо быстро темнеет, из-за горизонта ползет свинцовая туча, воздух совсем затих, замерли, не шелохнутся растения, и, казалось, все живое сгинуло, спряталось, кроме вот этих неугомонных созданий. Наверное, все, кто был под землей, выбрались наружу.
Малыши носятся по земле, гоняются друг за другом, шалят. Счастливое, безмятежное детство! Самые смелые подобрались совсем к моим ногам. Я для них серый, неживой и немного страшный камень, неожиданно появившийся у края поселения. Как и все другие животные, песчанки легче воспринимают движение, чем форму предмета. Но старики долго и с подозрением осматривают меня. Нет, им не нравится этот странный камень, они склонны держаться от него подальше. Тревожный крик останавливает резвящееся общество, все встают столбиками и, будто по указке дирижера, дружно запевают. Но ненадолго. Незнакомец не движется, молчит, не нападает. Песня смолкает, и снова все приходят в суматошное движение. А я, затаив дыхание, боюсь шелохнуться и рад тому, что вижу сцену жизни пустынного «народца».
Среди зверьков я замечаю двух молодых неразлучных песчанок. Они крутятся друг возле друга и вот уже который раз затевают забавную игру. Одна становится столбиком, другая возле нее поднимается все выше и выше, подталкивая стоящую передними лапками. Наконец обе песчанки на задних ногах, рядом, быстро колотят друг друга лапками, слегка толкают головами до тех пор, пока одна не выдерживает, падает. Несколько быстрых кругов в погоне, вскачь — и снова два зверька застыли столбиком, как боксеры, размахивают и толкаются лапками. Состязание кажется таким необыкновенным, что сетую на то, что со мной нет киноаппарата. Представляю, насколько необычной показалась бы даже специалистам-зоологам эта пара игроков, изобретателей своей особенной забавы.
А все остальные зверьки продолжают метаться в каком-то неудержимом веселье.
Небо же совсем темнеет. Над каньоном протягивается резкая желтая полоска. Она быстро растет, превращается в непроницаемую стену мглы, закрывает позади себя и горы, и небо. Вот шевельнулась трава, и ожил замерший воздух. Качнулись ветви саксаула, в них засвистел ветер, ударил в лицо мелкими камешками. Шквал пыльной бури через несколько мгновений окутывает каньон.
С трудом я иду против ветра, закрывая рот от пыли платком. Все колонии песчанок спрятались в подземные галереи и, наверное, сейчас сидят тихо в своих камерах, прислушиваясь к шуму перекатываемых по земле песка и мелких камешков.
Какая необычная погода!
Буран промчался над каньонами, и снова все затихло. Вечером порывы ветра зашелестели листвой деревьев. Брезентовое полотнище затрепыхалось на ветру. Упали первые крупные капли, а через полчаса шорох дождя о мой навес навевал сладкую дрему.
Ночью несколько раз на забоку налетал ветер, дождь то принимался лить, то переставал. Странно вела себя Зорька, все время тянулась на поводке в разные стороны, ворчала и усиленно принюхивалась. На ночь я ее крепко привязывал, чтобы она не отошла от бивака и не досталась волку: следы этих хищников не раз попадались на пути.
Рано утром серые клочья облаков пронеслись над каньоном и вновь застлали синее небо и яркое солнце.
Дождь изрядно смочил землю, кое-где образовались даже небольшие лужицы, но вода уже успела впитаться почвой, и остались пятна жидкой грязи. На влажной земле я неожиданно заметил следы трех горных козлов. Они долго и нерешительно топтались на одном месте, очевидно, почуяв человека с собакой, потом, будто кого-то испугавшись, пошли крупными прыжками к скалам. Немного дальше виднелись еще большие следы. Здесь, оказывается, бродил барс. Кошачьи лапы четко отпечатались на глине.
— Барс, Зорька, барс! — крикнул я собаке, показывая свежие отпечатки лап. Но она была весела, и никаких признаков беспокойства нельзя было заметить в ее поведении. Очевидно, еще вчера ночью она узнала обо всем по едва слышимому шороху, и запахам, а теперь все то, что узнал я, для нее было пережитым, и стоило ли волноваться!
Поделиться книгой: