Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера после переправы через реку на небольшом темно-красном бугре, покрытом мелким щебнем, на гладкой и чистой от растений площадке я увидел муравьев-жнецов. Они тянулись друг за другом лентой и были видны издалека, так как несли семена ковыля с длинными, белыми, мохнатыми летучками. Семена, видимо, только что начали созревать и поэтому, пока не успели разлететься, была организована их спешная заготовка. Мохнатые отростки ковыля колыхались на легком ветру, а вся вереница муравьев от этого издали напоминала большую, медленно извивающуюся змею…
Крылатые придатки ковыля доставляли массу хлопот муравьям. Небольшое движение воздуха — и сколько надо сил, чтобы удержать ношу! Когда становилось тяжело, муравей-труженик поворачивался и полз вспять, напрягая все силы.
Но не все муравьи-носильщики испытывали неудобство. Находились и такие, которые вели себя по-иному. Вытащив из растения зерно, они отрывали летучку и тогда без помех двигались к гнезду.
К концу дня, когда я ловил рыбу и готовил ужин, длинная тень летучек ковыля все еще продолжала извиваться по красному холму. Но вот зашло солнце, стало темнеть, затукал козодой, и колонна жнецов укоротилась, и вскоре ее конец исчез во входе в муравейник. Рабочий день тружеников пустыни закончился.
У муравьев-жнецов точный распорядок дня. Они выходят на сбор урожая на рассвете, и, когда часам к десяти утра лучи солнца становятся жаркими, устраивается обеденный перерыв. Он продолжается долго, пока не начнет спадать жара, часов до семи-восьми вечера.
На следующий день с нашими жнецами произошли удивительные перемены. Постепенно колонна муравьев все меньше и меньше напоминала извивающуюся змею. Муравьи, подражая умелым, научились отгрызать у зерен летучки, и только самые непонятливые и упрямые продолжали себя мучить излишними хлопотами.
Вблизи задорно и громко закричала парочка скальных поползней. В углублении скалы в бинокль я разглядел вылепленное с большим искусством из глины их гнездо. В него вел узкий, чуть вытянутый горлышком вход. Снаружи гнездо сверкало черными, синими, фиолетовыми и ярко-зелеными надкрыльями насекомых. Кое-где среди этой изящной инкрустации виднелись остатки от крикливо-нарядной красной одежды клопов-солдатиков. В нижней части гнездо украшало несколько рябеньких перьев горной куропатки-кеклика. Остатки насекомых, без сомнения, прошли через кишечник птицы и были прилеплены вместе с испражнениями.
Для чего все это делалось? Тоненькая корочка украшений никак не способствовала прочности гнезда.
Обычно своим жилищем поползни пользуются много лет.
Сейчас гнездо оказалось пустым, поэтому я решил, что не будет большим грехом поинтересоваться его содержимым.
Большая полость гнезда до половины заполнена мелкой, тонкой пылью. Сверху она прикрыта сплошным слоем легких рыжих линочных шкурок личинок жуков-кожеедов. Еще здесь лежит кусок помета волка!
Несколько ударов — гнездо падает на землю, испуская облако едкой, дурно пахнущей пыли. Скорее отбежать в сторону! Но вот пыль улеглась. Среди остатков гнезда множество мелких косточек грызунов.
Все становится ясным. Птицы натаскали в гнездо помет волков. Его потом обработали кожееды, превратив в мягкую пыль и оставив нетронутыми только косточки. Возможно, помет волков заносился ранее, еще прошлой осенью, чтобы его успели привести в надлежащий вид кожееды.
Недалеко оказалось еще два гнезда. В них все та же картина. Кроме того, кое-где в глиняную обкладку вкраплены шкурки кожеедов. Птицы, ремонтируя помещение, использовали их по-своему. Но зачем?
Быть может, запахом помета волков поползни отпугивали от гнезда ласку, горностая или перевязку (сем. куньих)? Но как им, даже ловким хищникам, добраться до неприступного жилища птиц, устроенного на отвесной скале?
Или все это ради того, чтобы таким сложным путем приготовить мягкую пылевую постель для птенчиков?
Странные обычаи у поползней!
Пришло время продолжать путь дальше.
Песчанки, будто провожая нас, встав столбиками, поют прощальную песню. Зорька запыхалась: погналась за одной, потом за другой, долго и рьяно копала нору и вот теперь едва плетется следом, высунув язык.
Узенькая полоска из таволги и кустарников — эфедры и терескена — вьется вдоль берега. Пригревает солнце, начинается жара.
Совсем близко выскакивает заяц; потом, успокоившись, не спеша ковыляет от кустика к кустику, останавливается; приподнявшись, внимательно оглядывается. Зорька схватила след. Но куда ей! Теперь в азарте не может как следует принюхаться.
Пока собака путается в следах, заяц далеко. Потом исчез куда-то, как сквозь землю провалился. Должно быть, ушел. Но когда спаниель скрывается впереди, заяц выкатывается шариком из-под ног и бежит в обратную сторону.
Вот какой смелый! Подпустил так близко собаку, проскользнул мимо человека, выдержал, не дрогнуло заячье сердце.
— Доброго пути! — машу я ему рукой.
А он уже сидит на пригорке как ни в чем не бывало, посматривает на меня, поблескивает глазом.
Зайцы-песчаники удивительно смелые животные.
Саксауловый лесок мне очень понравился, и, забравшись на скалы, я с сожалением бросаю на него прощальный взгляд. Но впереди лежал еще неясный путь, а рюкзак с продуктами катастрофически уменьшался в размерах, и, хотя от этого было легче спине, на душе становилось тяжелее. И вновь путь по крутым откосам, преодоление высоких утесов, каменистых осыпей, головокружительные спуски и крошечные уютные лески по пути у самой речки. Красные наносы бывшего древнего озера становятся все меньше и меньше, их место занимают скалы. Сказывается продвижение вниз по течению реки.
Однажды за поворотом каньона показались красивые разноцветные скалы. Будто умышленно здесь были переплетены камни самых разнообразных цветов: красные, зеленые, синие, желтые и даже черные, как смола. В этом месте высокий утес разделил отличный лесок на две части.
Из-под кустов часто выскакивали зайцы, вызывая безумство моего четвероногого спутника.
Однажды на пути мне почудился странный запах крупного животного. Зорька отстала, принялась разрывать норку. Осторожно раздвигая в стороны кусты, я тихо шел вперед, внимательно всматриваясь в окружающее. И вдруг из-за пригорка, в каких-нибудь 30 метрах от меня, выглянули рога, поднялась козлиная голова, за ней другая. Большие черные глаза с удивлением уставились на меня. Потом едва слышимый звон камней — и несколько грациозных животных, легко и бесшумно перепрыгивая с камня на камень, поднялись по почти отвесным скалам на край каньона и скрылись за горизонтом. Видение было настолько коротким, что казалось нереальным, померещившимся.
По следам я увидел, что животные спустились сюда прямо с неприступных скал на водопой; утолив жажду, прилегли отдохнуть.
Пока я разглядывал следы горных козлов, с запада потянулись тучи, и вскоре жары как не бывало. Муравьям-жнецам похолодание кстати. Любители прохлады, они работают в жаркую погоду только ранним утром да поздним вечером. Вскоре разведка донесла, что пустыня остыла, нет горячего солнца на небе, пора приниматься за работу. И потянулись от гнезда в разном направлении сборщики урожая! Добыча неплоха. В гнездо беспрерывно доставляется разнообразный урожай. Большинство зерен мне известно. Но вот одно незнакомое. Это крупный, почти с горошину, слегка прозрачный, коричневый шарик с чем-то небольшим внутри. Шарик легок, и муравей его свободно несет.
Надо отнять добычу, посмотреть.
Вскрываю ножницами осторожно шарик. Из него вываливается совсем не зерно, а небольшая белая личинка насекомого. Она, наверное, только что изготовила себе эту воздушную комнатку и собиралась окуклиться. Жнец снял ее с какого-нибудь растения, приняв за зерно. Вот так находка!
Очень интересно, как личинка сделала такой домик. И я иду по тропинкам жнецов, приглядываюсь к травам, с которых жнецы собирают урожай. Удастся ли найти? Как часто подобные поиски оказываются напрасными. Но мне везет: я вижу небольшое растение с крохотными, похожими на разинутую пасть змеи алыми цветочками. Оно усеяно точно такими же прикрепленными к стволикам кругляшками, а на листьях и бутонах сидят темно-коричневые личинки, покрытые слизью, как зеркало, отражающее и небо, и землю. Личинки движутся медленно, как улитки. Небольшая волна сокращений пробегает по телу, и личинка, приподняв кверху черную блестящую головку, преодолевает миллиметр пути, плавно, незаметно, будто скользит, а не шагает.
Некоторые личинки неподвижны, а одна совсем скрючилась и потемнела. Ее тело трепещет в мелких судорогах: там, под слизистой оболочкой, что-то происходит. Наверное, она собирается изготовить круглый шарик. Может быть, сейчас и откроется секрет строительства.
Я срываю веточку с личинкой, вооружаюсь лупой и жду. Но время идет, а изменений никаких.
Что-то надо предпринять.
Тогда я разжигаю костер. Саксаул щедро излучает тепло, не хуже пустынного солнца. У костра я отогреваю озябшую личинку. Под ее потемневшей кожей начинают энергичнее сокращаться мышцы, слизистая оболочка еще больше мутнеет, становится голубой, подсыхает, и вот неожиданно личинка сгибается рывком в скобочку, скрючивается и превращается в шарик. Под оболочкой шарика шевелится голова. Она скользит по бокам и заделывает щель, образованную на сгибе тела. Потом, медленно повертываясь слева направо, отслаивает легко отстающую от тела шкурку. Вот совершен один оборот — оболочка становится прозрачной; за ним следует второй, третий. Хозяйка сооружения уже находится в беловатом прозрачном мешочке. Он еще тесен и не имеет форму правильного шара. Но личинка усиленно его раздвигает в стороны блестящей головкой, поглаживает полукруглой лакированной переднеспинкой, будто для этого и приспособленной.
Проходит час. Костер потух, но жаркие угли пылают. Личинка уже во вполне приличном круглом шарике. Но она зачем-то прокалывает челюстями в его оболочке крохотные дырочки: сперва чуть ниже «экватора» шарика, потом еще ниже. Может быть, для вентиляции? Но вскоре же, выделяя изо рта легко застывающую жидкость, личинка замазывает ею дырочки. Теперь каждый прокол снаружи выглядит как маленький шипик. Наверное, шипики служат своеобразным укреплением стенок сооружения.
Минует еще час. Домик темнеет, работа закончена, строительница погружается в состояние покоя. Хорошо бы узнать, кто выйдет из круглого домика.
Тогда я вновь разыскиваю растения с лиловыми цветами, собираю с него шарики и вскрываю их. В первом я вижу спеленатых, будто мумии, десяток куколок паразита-наездника. Они совершенно неподвижны, но из них скоро выйдут на свободу взрослые насекомые, и тогда берегитесь личинки, не поможет вам и слизистая оболочка! Из второго вываливается куколка крошечного жука-слоника. И я вспоминаю, что, когда подошел к кусту с шариками, с его веточек упали какие-то серые, невзрачные комочки. Вот и сейчас они лежат под кустиком на светлой почве. Я собираю их и внимательно рассматриваю. Серые комочки — чудесные слоники-ционусы. Они крепко сжали ноги, согнули голову с хоботком и стали совсем как соринки. У каждого слоника сверху на теле по две черные точечки. Слоников, оказывается, уйма, только они плохо заметны. Загадочные личинки в домиках — их потомство. Здесь слоники рождаются на свет из куколок в круглых домиках, проводят брачное время, кладут яички и здесь же кончают свою жизнь.
Так вот кто хозяин круглых шариков!
В одном месте пришлось особенно далеко обходить скалы. Они нависли почти вертикальной стеной над рекой, и с их высоты река казалась неправдоподобно маленькой извивающейся ленточкой с зеленой каемкой лесов.
Нелегко перебираться с камня на камень, карабкаться по неустойчивым щебнистым осыпям. Иногда цепляешься за скалу, а она легко раскачивается: вот-вот пошатнется и покатится книзу. Подъем на высокий отвесный утес почти закончен. Вдруг со скалы поднимается большой черный орел. Там, где он сидел, гнездо из веток и земли, очень старое, в диаметре метра два с половиной, высотой около метра — целая гора. Должно быть, этому орлиному сооружению сотни лет. В самом центре гнезда белеет крупное яйцо.
Распластав крылья, орел поднимается все выше и выше. С красных обрывов вылетают еще два орла. Птицы встревожены появлением человека и все вместе описывают надо мной круги.
Отсюда до пустыни, примыкающей к каньонам, совсем недалеко. Не выбраться ли наверх полюбоваться просторами? Эта мысль давно меня занимала. Поэтому, поднимаясь в очередной обход с реки через скалы, я предусмотрительно захватил с собой воду. И опять карабкаясь кверху, пробираюсь над обрывами.
Взглянув вниз с одного из обрывов, я невольно отшатнулся. Скалы торчали отвесно, и река шумела далеко под ними внизу. Что-то осталось от этого ощущения опасности в сознании. Страшный обрыв потом снился несколько ночей.
В ложбине между скалами возле глубокого каньона я вижу рой мелких насекомых. Он поднимается кверху, и тогда на светлом небе мечутся черные точки. А когда опускаются в ущелье, на фоне коричневых скал, погруженных в тень, вспыхивают мириады золотых искринок. Маленькие пилоты, сбившись кучкой, то выстроятся высоким столбом, то сплющатся узкой плоскостью, то рассыплются в стороны, то собьются в тесный, беспорядочный клубок. И все это дружно, сразу, будто по особым сигналам, выработанным многими тысячелетиями и переданным по наследству.
В хаосе мечущихся темных тел некоторые совершают резкие, маятникообразные движения из стороны в сторону или сверху вниз. Это тоже имеет какое-то значение. Глядя в бинокль, я поражаюсь тому, что полет каждого насекомого воспринимается зрением как цепочка или как линия пунктира, состоящая из разорванных изображений. Отчего так — трудно понять. Надо посоветоваться с физиками. Может быть, полет настолько быстр, что глаз улавливает лишь отдельные участки движения, или это особая форма вибрации во время полета ради звука. Хотя рой безмолвен. Не слышно даже нежного звона крыльев. Но кто знает, быть может, мы глухи к нему, не способны его уловить, а тем, кому он предназначен, он кажется оглушающим ревом множества голосов.
Стараясь разглядеть детали воздушного танца крошечных насекомых, я вскоре ощущаю свое бессилие. Разрешить загадку может киноаппарат со сверхскоростной съемкой, механизм бездушный, точно рассчитанный, изготовленный из металла и пластмассы.
Кто же они? Наверное, грибные комарики. Все эти эволюции в воздухе, падения, маятникообразные броски так хорошо мне знакомы по сибирским лесам, кишащим этими насекомыми. Но откуда быть грибным комарикам в сухой пустыне? На белом материале сачка я вижу крошечных муравьев-самцов с синеватыми крыльями — плагиолепус пигмея.
Крошки-плагиолепусы — самые маленькие муравьи в нашей стране, да и, пожалуй, одни из самых маленьких в мире. Они незримо существуют в пустыне, в сухих и безжизненных ее участках, непригодных для других муравьев. Их гнезда располагаются под камнями, а ходы жилища такие крошечные, что их не нужно рыть. Муравьи запросто раздвигают в стороны землю, пробираясь в ней, как в зарослях густой травы.
Из-за ничтожных размеров муравьи-рабочие плагиолепусы как добыча никому не нужны и, вероятно, никому не мешают жить. Быть может, только поэтому они так многочисленны.
Всю весну крошки-плагиолепусы без устали трудились, воспитывая крылатых самцов и самок. Когда же над пустыней на все лето засияло солнце, они все сразу в один день выпустили крылатых питомцев для брачных полетов. Как они определяют этот особенный и единственный для всего своего вида день?
Рои продолжают бесноваться. Случайно один из них налетел на меня, и моя одежда заблестела от множества фиолетовых крыльев. Муравьи полезли в уши, в нос, в глаза. Скорее бежать отсюда и отряхиваться!
Еще один рой почти упал на землю и коснулся раскидистых тенет паука-трубача. Тенета вздрагивают от трепещущих крыльев, покой паука нарушен, он выскочил из темного укрытия и бегает в волнении по паутинной ловушке. Что ему, такому большому, делать с мелюзгой!
Но где же самки? Они тоже справляют брачную пляску, я их сразу не заметил. Грузные и медлительные, они влетают одна за другой в рой и, облепленные самцами, падают на землю. Земля кишит крылатыми муравьями. Здесь уже немало мертвецов-самцов, тех, кто выполнил свое жизненное назначение. Сам по себе рой из самцов служит для призыва самок. Вся же брачная жизнь протекает на земле.
На муравейнике тетрамориуса цеспитуса царит необычное возбуждение. По тревоге все жители муравейника высыпали наверх.
Сегодня утром с воздуха на землю падает множество крошечных крылатых муравьев. Они хотя и малы, но крупнее своих воспитательниц-рабочих. Ну чем не лакомая добыча! Тетрамориусы волокут ее в свои подземные кладовые.
Выше всходит солнце, жарче его лучи, короче тени от коричневых скал. Все чаще и чаще прилетают самки, и рои неутомимых муравьев редеют, хотя их остатки сливаются вместе. Теперь над всем скалистым распадком, нависшим над угрюмой пропастью, остался только один рой. А на земле продолжают ползать муравьи. Время от времени отяжелевшие самки разлетаются. Им предстоит трудная задача — основание нового муравейника, и на пути ее выполнения так мало удач!
С каждой минутой становится жарче. Муравьи прячутся в тень и постепенно прекращают полеты. Еще выше поднимается солнце и повисает над жаркой пустыней. Из каньона начинает дуть сильный, порывистый ветер. Брачный лёт крошек-муравьев прекратился. Пройдет два-три дня, самки отломают свои фиолетовые крылья и начнут устраивать убежища. Самцы все все до единого погибнут, и тогда в муравейниках вновь потечет обычная, будничная жизнь, пока не наступит новая весна пустыни.
Сверху хорошо видны каньоны Чарына, красные, обрывистые, причудливые, изрезанные ветрами и дождями, величественные и древние.
Жаркий летний день кончается. Заходящее солнце бросает лучи на каньоны, и они еще больше краснеют, становятся багровыми.
Наступает беззвучная ночь. Не слышно здесь пения кузнечиков или сверчков, крика птиц. Лишь иногда донесется далекий и слабый шум горной речки из глубокого каньона. Всходит луна, освещает молчаливую пустыню, и тогда каньон и бегущие к нему овраги становятся совсем черными, бездонными пропастями.
А утро, как всегда, приходит радостное, ясное, с синим чистым небом и свежим, бодрящим воздухом. Но солнце уже греет, и чудится предстоящий жаркий день.
Фотоаппарат, бинокль, полевая сумка — все это повешено на плечи и раскачивается на ходу. Я вышагиваю по ровной пустыне, уложенной мелким щебнем. Вот на пути овраг. За ним другой. По нему не спуститься, его надо обойти стороной вверх, потом вниз. Подъем труден. Ноги скользят по крутому склону.
На скале гнездо грифа, но пустое. Валяются кости горных козлов, их рыжая шерсть, черепа песчанок.
Голый, гладкий оранжевый склон пологой горы весь пронизан норками песчанок. От норки к норке проложены тропинки. Кое-где они сливаются в глубокие торные тропы. Здесь была большая колония этих зверьков. Но теперь на склоне горы ни одного кустика или былинки. Все давно съедено, уничтожено начисто, до основания, и норки покинуты. Теперь колония, как большой вымерший город, пустой и угрюмый. Такие погибшие колонии возле каньона Чарына встречаются часто.
Из глубокого оврага приходится спускаться по оранжевому склону к реке. Иногда ноги проваливаются по колено в опустевшие подземные галереи песчанок. В тугае еще жарче. Но приятной прохладой и свежестью веет от бурного Чарына. На его берегу я натыкаюсь на остатки бивака. Клочья бумаги, коробки из-под папирос, консервные банки, водочная бутылка, остатки сгоревшего рюкзака и портянки и толстая скорлупа яйца грифа. Здесь побывали враги природы, следы их мотоцикла еще заметны вверху в пустыне. Одурманив голову алкоголем, они разорили гнездо, лишили птицу ее единственного детища ради глупого и злого озорства. Оплошность с огнем причинила им неприятность и омрачила их разгульную поездку.
Жаль грифа, птицу ныне редкую, исчезающую. Если она не будет взята под строжайшую охрану вместе с другими видами орлов, через 50 лет мы уже не увидим ее, так легко планирующую в синеве неба, не встретимся с гордым взглядом ее пронзительных глаз.
Орлы уничтожают больных животных, истребляют вредных песчанок и несут службу оздоровителей в природе.
А тугайчик у Чарына изумителен. У самой воды разместились густой лавролистный тополь и туранга, стройный реликтовый ясень и изящный клен. Кое-где в пышную зелень вкраплена светло-зеленая листва лоха. Поближе к деревьям располагаются кустарники караганы, чингиля, барбариса, тамариска, высокие, стройные, совсем не такие, как в пустыне. Все ближе к горам кустарники селитрянки и солянка-анабазис и, наконец, повыше к скалам на сухой земле — прозрачный саксауловый лес. Здесь растет все, что и на больших просторах пустынь, только сочнее, здоровее и как-то приветливее.
В каждом тугае по-разному сочетаются растения, но всюду они теснятся друг к другу куртинками.
Изредка река образует песчаные отмели, занятые порослью веселых ив, откуда несутся неумолчные песни соловьев.
Я перехожу из тугайчика в тугайчик, иногда пробираюсь у самой воды, иногда пересекаю по верху грозные, отвесные утесы, карабкаюсь по скалам. И везде свои особенности климата. В одном тугайчике почему-то прохладнее, туранга еще разукрашена, будто ягодами, зелеными шишечками неразвившихся семян; в другом жарче, и от неожиданности я замираю: все бело, вся земля покрыта толстым слоем белого пуха семян туранги.
Прокричит иволга, высоко в камнях послышатся жестяные крики кекликов, угрюмо заворкует горлица.
И всюду много насекомых, самых разных, иногда необычных. Летают черные, в белых пятнах, с оранжевой перевязью на брюшке бабочки-ложнопестрянки. В воздухе степенно жужжат оранжевые осы. На цветок караганы садится большая разряженная оса-блестянка. Вот два зеленоватых жука с красными пятнами. В сачке жуки по бокам головы и брюшка выпустили прозрачные красные выросты. Они вздулись, переливаются рубином и вздрагивают. На траве замер крошечный, едва ли не больше миллиметра, жук-златка. Тут настоящее сборище насекомых, и весьма вероятно, что в этих изолированных участках они уцелели от катастрофических колебаний климата.
На следующий день приходится вновь подниматься наверх по крутым обрывам. Солнце печет, стучит в висках кровь, захватывает дыхание. Все дальше и дальше дно каньона, и река становится узкой извилистой лентой в оправе зеленых тугаев. Вокруг же опять совершенно необычные цветные скалы: зеленые, желтые, фиолетовые, черные. Такое причудливое сочетание камней я вижу впервые в жизни, сколько красоты в этих громадах необыкновенной формы и расцветки, созданных миллионами лет жизни Земли, настойчивой работой ветра, воды, сменой температур…
На одном выступе скалы видно что-то мохнатое, серое. Да это опять гнездо грифа! И будто в подтверждение догадки, оттуда срывается большая черная птица и, степенно планируя, уносится вдаль.
К гнезду подобраться нелегко. Но цель близка: несколько рывков — и я рассматриваю птенца. Он, пожалуй, крупнее курицы. Тело его покрыто нежным темным пухом, из которого кое-где торчат голубые пеньки будущих перьев. Большая голова совсем голая, морщинистая, как у лысого, аккуратно бреющегося глубокого старика. Глаза открыты, взгляд их удивительно страдальческий и горестный. Ритмично на них набегает прозрачное голубое веко. Грифенок неподвижен, но волнуется, его тело вздымается от прерывистого и глубокого дыхания.
Гнездо грифа метра полтора в диаметре и около метра высотой, сверху плоское, совершенно ровное. Оно сложено из множества мелких саксауловых веток, переплетенных между собой. По остаткам пищи ползают муравьи-тетрамориусы. На совершенно голых скалах они обосновали свой муравейник и питаются объедками со стола птицы-великана. Ну что же, добыча неплоха! Вот только что они будут есть, когда грифенок вырастет и покинет гнездо?
Поделиться книгой: