Помоги проекту - поделись книгой:
Как она забралась в нору, зачем ей это понадобилось?
Вокруг в отвесных стенках, похожих на гигантские укрепления, зияют темные щели оврагов, и всюду пещеры, глубокие ниши, темные проходы, прикрытые сверху обвалившимися глыбами глины. В пещерах покой, тишина, полумрак и прохлада. И какие они разные! Вот громадный зал с тремя выходами, и чудится, будто он остался от древнего дворца, где когда-то бурлила жизнь. Один большой зал будто сложен из двух этажей, но пол из громадной, повисшей на уступах глыбы. Она неустойчива и даже покачивается под ногами. Здесь всюду не покидает ни на минуту ощущение, что все сооружения непрочны и в любую минуту могут свалиться на голову.
Вот длинный, извилистый коридор с большой «парадной дверью», открывающейся в каньон. А за ним ансамбль маленьких каморок, как монашеские кельи.
Я выбираюсь из пещер и катакомб, смотрю назад, на причудливое переплетение глиняных изваяний, выточенных водой, ветром и временем, и думаю о том, какие чудесные здесь декорации для различных, особенно приключенческих, фильмов.
Вечереет. В распадок опустилась тень от глиняных гор.
Неожиданно сверху доносится незнакомый прерывистый крик. Высоко в небе, выше тени, падающей от гор, парит коршун и в солнечных лучах золотится, как жар-птица. Над ним крутится и кричит маленькая пустельга. Вот она подобралась поближе и кинулась на коршуна. Но ловкий хищник только чуть сложил крылья и ускользнул.
И так много раз.
Тактика пустельги ясная, забраться выше коршуна, спикировать. А коршун — виртуоз: то упадет бочком, то перевернется, как голубь-турман, то взмоет резко кверху. И всегда по-иному. Вот изобретатель!
Птицы не дерутся, не преследуют одна другую. Они просто играют от избытка здоровья, от счастливой жизни, играют с удовольствием, завершая развлечением долгий день. Потом мирно разлетаются в стороны.
На глиняные обрывы прилетают сизые скальные голуби и рассаживаются на ночлег в многочисленные ниши. Появляется стая розовых скворцов, занимает кусты чингиля. Птицы долго и весело щебечут, никак не устроятся. Колючие кусты — отличное место для ночлега: попробуй к ним подберись!
Сверху падают в каньон вороны, садятся на глиняные горы и долго переговариваются друг с другом. А когда совсем спускаются сумерки, на краю высоких обрывов показываются два горных козла. Животные долго и внимательно смотрят на нас с высоты. Какими, должно быть, маленькими мы им кажемся!
Незаметно приходит ночь, и в небе над изрезанными пустынными глиняными горами загораются яркие звезды.
Рано утром на светлой горке, покрытой мелким щебнем, под кустиками боялыча и караганы я вижу много лунок муравьиных львов. Наверное, не случайно здесь обосновались муравьиные львы, так как всюду видны дорожки, протоптанные муравьями-жнецами. Впрочем, разве только одними муравьями питаются эти хищники?! Их большие, острые, как сабли, челюсти готовы пронзить все, что только можно осилить. Вот и сейчас я вижу, как в воронке в предсмертных судорогах бьется небольшая гусеница бабочки оргиа дубка. Борьба, видимо, была жестокой: лунка разрушена, и от нее остались только следы. И хотя гусеница покрыта густыми волосками — отличнейшей защитой от врагов, что они значат для длинных челюстей?!
Личинка муравьиного льва наполовину затащила гусеницу в землю. Теперь она, наверное, упивается едой.
Среди кустов виднеются небольшие холмики. Это гнезда муравьев-феидоль. Они всюду бродят по земле в поисках поживы. Не удивительно, что один из них нашел торчащую из земли гусеницу, подал сигнал и вскоре возле добычи скопилась целая орава юрких охотников. Кроме маленьких и быстрых рабочих прибыли и медлительные солдаты с такой большой головой, что тело казалось маленьким придатком к ней.
Гусеница — громадная ценность для таких малюток, как феидоли. Возбуждение нарастает с каждой минутой. Но муравьи беспомощны. Густые волоски — непреодолимое препятствие. Впрочем, вскоре найден выход. Кто-то хватает за волосок, усиленно его тянет, вырывает, относит в сторону и принимается за новый. Пример заразителен, и пошли муравьи ощипывать волосатую гусеницу. «Стрижка» идет с большим успехом, и земля покрывается волосками. В это время солдаты не теряют времени и протискивают свои лобастые головы к телу добычи, пытаясь пробить в нем брешь.
Трудная и неуемная работа муравьев, наверное, скоро закончится успехом. Но вдруг неожиданно один за другим муравьи покидают добычу.
Побежали за помощью?
Нет, ушли совсем. Кто-то опытный из добытчиков разобрался и, хотя лакома была гусеница, подал незримый сигнал: «Чужая добыча!» Он немедленно подействовал.
Но не поторопился ли я с заключением? Под другим кустиком в другой лунке муравьиного льва выглядывает конец голой гусеницы-совки, и какое тут столпотворение муравьев-феидолей! Личинка льва им не мешает. Она сидит под землей и медленно сосет другой конец гусеницы. И муравьиному льву, и муравьям — всем хватит пищи. Дело, видимо, в том, что первая гусеница невкусна или даже, быть может, ядовита. Недаром она такая яркая и волосатая.
Я присаживаюсь поближе и наблюдаю в бинокль, как муравьи рвут тело гусеницы, пытаясь пробраться к ее внутренностям. Сколько здесь тратится энергии, какая спешка и какое оживление! Сейчас кто-нибудь прогрызет дырочку — и тогда пойдет пир горой.
Но происходит опять неожиданное… Муравьи-феидоли прекращают нападение на гусеницу и быстро разбегаются. Все же чужая добыча им не нужна!
Но почему? Чем опасна для таких малюток личинка муравьиного льва? Она слишком прочна, чтобы проколоть их челюстями? Может быть, яд и пищеварительный сок, которые муравьиный лев впрыскивает в добычу, кроме того, что убивают, делают ее несъедобной для разных любителей чужого добра.
Бедные феидоли!
Глиняные горы кончаются. Теперь распадок сжимается отвесными красно-коричневыми скалами. Ручей стал полноводным и стремительно бежит по камням вниз. Издалека доносится легкий гул. Наверное, там река Чарын.
Я иду дальше по скалистому ущелью, вспугивая розовых скворцов, сорокопутов и юрких пеночек. Неожиданно из пятнышек тени под большой скалой вылетает выводок кекликов и приземляется на склон горы. Тут же вместе с кекликами в тени сидел и заяц. С крутого обрыва напротив снимается коршун и, вытянув ноги, бросается на маленького кеклика. Бьется в отчаянии мать, волочит по земле крыло. Но коршун промахнулся, и счастливый кекленок, избежавший печальной участи, прячется в расщелины камней. Коршун кружит над выводком, заметив добычу, снова бросается на землю и… опять неудача!
Наверное, хищник уже давно преследовал несчастную семью горных куропаток и немало времени просидел на крутом обрыве, ожидая, когда мать выведет свое семейство из тени. Долго ли он будет мучить бедных птиц?! Я кричу, бросаю в него камни. А он, будто не видя, степенно описывает круги, уходит все выше и выше в небо.
Местами ручей низвергается вниз маленькими водопадами, а в одном месте он проточил глубокую воронку. Осторожно спускаюсь по выглаженным водой камням, цепляясь за небольшие выступы. Раскаленные солнцем скалы пышут жаром. Налетает ветер, срывает шляпу, несет ее почти вертикально по воронке вверх, поднимает на десятки метров. Потом, обессилев, стихает. Шляпа, медленно кружась, падает к ногам.
Скалы расходятся в стороны, впереди небольшой тугайный лесок и река Чарын в высоких, обрывистых и неприступных скалах. Вот они, наконец, мои каньоны! Здесь давно не ступала нога человека.
У выхода из ущелья — развалины сложенного из камней очень старого строения. А у последнего водопадика полусгнивший и расколовшийся от времени деревянный выдолбленный из целого ствола желоб. По нему вода подавалась в тугайный лесок, и здесь когда-то очень давно, быть может около 100 лет назад, орошался небольшой участок земли. Кто раньше жил в этом глухом уголке?
Роща туранги у места впадения ручья в Чарын — отличное место для бивака. В густой тени прохладно, хотя вокруг полыхает яркое солнце и нестерпимо жарко. Шумит река, волны катятся буграми через камни, и кое-где, налетая на самые большие из них, вода пенится каскадами брызг. А вокруг тишина, безлюдье. Высоко в небе над каньонами кружат два орла, высматривая добычу.
Я вспомнил, что еще возле ручья надо было бы в черной земле, удобренной растительностью, накопать дождевых червей. Без них не поймать рыбы, а без нее нам обоим с собакой не хватит продуктов. Пришлось привязать повыше на дерево рюкзак и отправиться назад. К счастью, скоро нашлось хорошее место с дождевыми червями. А еще через час на сковородке уже шипит и жарится на подсолнечном масле моя первая добыча, и Зорька, потягивая носом воздух, ловит запахи ароматной еды.
Везде клещи. Они сидят на траве незримые, раскинув в стороны цепкие ноги, и ждут жертв. А их не так уж и много, и Зорька пользуется вниманием кровопийц. Попав на нее, они не впиваются сразу, а подолгу бродят по телу и присасываются на веках, на темени, на ушах. Меня же клещи не трогают. Но моя негодная собака! Охотничья страсть не дает ей покоя. Вечно она в движении, всюду надо сунуть свой нос, вынюхать, выследить, разузнать. Зорька — большая любительница рыть норы и, взявшись за дело, трудится долго и азартно. Лихорадочно работает лапами, сзади струйками вылетает земля. Уши, глаза, голова, мокрый нос — все перепачкано землей. Однажды повстречался особенно озорной суслик, он шипел на собаку, бросался землей, быть может, даже слегка укусил за нос. Зорька визжала от ярости, лаяла и с остервенением рыла землю.
С тех пор она особенно сильно пристрастилась к норам, и отучить ее от них было невозможно.
Вчера я оставил собаку с вещами, а сам отправился бродить вокруг в поисках насекомых. Через час на месте моих вещей виднелся бесформенный бугор земли. Рядом с ним рыла нору, выбрасывала землю, визжала и захлебывалась Зорька.
Вот и сейчас, после отличного обеда, лежа в тени деревьев у ручейка, я вижу, как собака отправилась к норам, на пригорке, она вдруг взвизгнув, подпрыгнула высоко. Неужели нашла что-то особенное? Неохотно я выбираюсь из прохладной тени, спешу к незадачливой охотнице и вижу на ее носу маленькую капельку крови. Что-то зашуршало в кустах терескена, мелькнуло коричневой тело змеи.
Я успеваю прижать ее палкой к земле. С неприязнью вижу ее глаза с продолговатыми, как у кошки, зрачками и короткий хвост. Сомнений нет, это ядовитый щитомордник.
Что же с собакой? Будто чувствуя, что дела далеко не так уж хороши, она с виноватым видом, такая необычно смирная и тихая, прилегла возле вещей; быстро помахивая коротеньким хвостиком, взглянула на меня и отвела глаза в сторону.
— Возможно, — будто говорил ее взгляд, — мне несдобровать, хозяин. Но как я могла отказать себе в удовольствии понюхать норку?
Что же я замешкался? Скорее за полевую сумку! Там в пробирке марганцовка. Сперва надо выдавить яд. К счастью, из ранки выделяется несколько капелек крови. Раствор марганцовки не нравится собаке. Она хрипит, старается выплюнуть противное питье. С укором смотрит на меня, отворачивается, обижается. С большим трудом я вливаю в рот две кружки лекарства.
Теперь придется дневать. Бедный мой четвероногий друг! Неужели это его последнее путешествие? Тогда мне будет не до каньонов Чарына.
Морда собаки пухнет с каждой минутой. Скоро голова спаниеля становится необычной, напоминая бульдожью. Отечность очень сильна. От легкого нажатия пальцем на месте опухоли остается заметная ямка. Собака притихла. Иногда встанет, вяло подберется к реке, попьет воду и, возвратившись на место, почти падает на землю.
Я давно заметил, что спаниели всегда целиком полагаются на обоняние и никогда не смотрят перед собой. Всюду нос. Он первый информатор. Но для знакомства со змеями, как видно, нос никуда не годится.
Проходит томительный час, два. Опухоль как будто не увеличивается. Потом медленно стала спадать.
Я вспоминаю о единственной банке мясных консервов, вскрываю ее, предлагаю мясо собаке. Она не прочь полакомиться угощением. Вскоре банка пуста, аккуратно вылизана. Теперь у Зорьки появилась собственная посуда. Я спокоен. Собака будет жить!
Вечером, когда я с удовольствием забрался в постель, надо мной закружилось какое-то совсем необычное крупное насекомое. Но сачок был далеко, а наша встреча слишком кратковременна.
Еще два-три раза подлетало ко мне таинственное насекомое, и я горько сетовал, что не выбрался из-под полога, не вооружился сачком, терпением и надеждой. Так я и не узнал, кто это, но твердо уверен, что не бабочка-ночница, не аскалаф[9] не жук и, конечно, не стрекоза или богомол.
Ночью мешала спать река. Уж очень она шумна и говорлива. Сквозь сон все время чудилось, будто она вышла из берегов, волны подступили к моим ногам, надо скорее вставать, собирать вещи, устраиваться повыше. В темноте, протягивая руку, ощупываю голову собаки. Опухоль заметно уменьшилась, но все еще держится. Потом забываюсь сном, а когда просыпаюсь, вижу розовые скалы, освещенные лучами солнца, сквозь шум реки слышу заливистое пение соловья.
А Зорька? Толстомордая, несуразная, она ждет не дождется, когда я выпущу ее из плена полога. Мчится к кустам и опять вынюхивает все норки и щелочки. Все забыла. Вот неугомонная!
— Ну, что же, — говорю я сам себе, — пора и в путь. Сегодня по-настоящему первый день путешествия вдоль каньонов Чарына.
Благодаря технике мир стал для человека меньше. Мне же предстоит самое примитивное передвижение по земле — пешком, и поэтому каньоны Чарына должны показаться большим миром.
Путь начат. Поглядывая на нависшие над рекой скалы, на синее небо с орлами, на прибрежные заросли деревьев, я ищу насекомых.
Утром по камням скользят насекомые — чешуйчатницы. Но едва краешек солнца выглядывает из-за скал, как все они исчезают. Да так основательно, что их не найти. Даже под камнями. По ничтожным щелкам чешуйчатницы забираются глубоко в землю. Они любители влаги и прохлады. В трудных подземных путешествиях им помогают особо устроенные чешуйки. Очень маленькие, нежные, тонкие, в острых рубчиках, похожие на пыльцу, покрывающую крылья бабочек, они делают чешуйчатницу, кроме того, еще неуловимой. Чешуйчатница легко выскальзывает из пинцета. Для биофизиков структура чешуек была бы очень интересной, и принцип их устройства можно было бы применить в технике. Когда-нибудь пытливый человек раскроет эту маленькую загадку и обратит ее себе на пользу.
К реке подлетает синий сцелифрон (оса) и долго бродит по песчаной отмели. Эта оса лепит из глины на скалах гнезда, в ячейки складывает парализованных пауков, которыми и кормятся ее личинки. Сцелифроны всюду редки.
Синего сцелифрона не устраивала песчаная коса. Где на ней найти вязкую глину для домика? Покрутился и улетел.
Со скал в воздух взмыла громадная птица с белой шеей и темными крыльями. Описывая круги, она стала забираться в синеву неба. В бинокль я увидел белоголового сипа.
Иногда по пути встречается рощица туранги. После нее как будто из темной комнаты выглядываешь на улицу, так слепит глаза солнце.
Едва заметная тропинка тянется по небольшой забоке. Здесь все заросло караганой, терескеном и чингилем. У самой же реки — бордюр из густой туранги и лавролистного тополя. Вот и ясень — реликтовое дерево. Оно пережило катастрофические оледенения и чудом уцелело после четвертичного периода. Прошло много миллионов лет, изменились горы и климат, преображался лик земли, появлялись и исчезали различные животные и растения, а он остался все таким же и вот теперь шелестит листвой от легкого ветерка, несущегося над прохладным Чарыном. Кое-где еще видны клены, но их немного.
Справа над забокой высятся громадные скалы, и от них к реке тянутся каменистые осыпи. Они изборождены старинными тропинками, веками протоптанными горными козлами и горными баранами. Когда-то их здесь было много, пока животных не уничтожили охотники. Теперь только следы на камнях немым укором говорят о неугомонной истребительной деятельности человека, все еще подвластного древнему инстинкту охотника-добывателя.
С моей Зорькой творятся чудеса. Как всегда, она носится вокруг, забралась на каменистую осыпь, и оттуда со звоном ко мне покатилась небольшая лавина камней. Движения ей на пользу: буквально на глазах опухоль спадает, и вскоре ее морда принимает прежнее изящное и добродушно-лукавое выражение. Видимо, работа мышц и сердца вызвали усиленное выделение остатков яда из организма; быть может, кроме того, этому помогла еще и слюна, стекавшая с высунутого языка и из открытой пасти.
И все же я оставил возле рюкзака собаку одну, а сам пошел побродить по скалам.
Самое большое наказание для нее — сидеть у вещей, когда хозяин отправляется бродяжничать, и самое неприятное слово после «нельзя!» — это «на место!». Но что сделаешь?! Надо повиноваться.
Я не долго ходил по склонам гор в поисках интересного. Осмотрел гору из желтых камней, облазил причудливые красные скалы, посидел возле зарослей таволги. Иногда я разглядывал в бинокль то место, где оставил собаку, и видел из-под рюкзака торчащую черную голову с длинными ушами. Голова не сводила с меня глаз.
Как всегда, Зорька буйно приветствовала мое возвращение, очень обрадовалась тому, что обязанности сторожа закончились, и тотчас умчалась, стала едва заметной светлой точкой. И эта точка повторяла мой путь: сперва пронеслась по желтым камням, потом оказалась на красных скалах, спустилась в ложбинку и покрутилась возле зарослей таволги. Неужели захотела узнать, чем занимался ее хозяин? Уж не охотился ли?
Вот почему, наверное, часто бывало так: усядешься возле муравейника, чтобы наблюдать за жизнью его неугомонных обитателей, и вдруг краешком глаза замечаешь, как из-за куста медленно показывается черная голова, колышет длинными ушами и, свесив набок малиновый язык, смотрит на меня немигающими глазами. Не выдержала Зорька, убежала с бивака и подглядывает, чем занимается хозяин.
Скоро наша тропинка уперлась сперва в каменистую осыпь, а потом в высокий утес. Осторожно, ступая с камня на камень и опираясь на палочку, я пробираюсь выше. Вот река уже далеко внизу, и отсюда хорошо заметно ее извилистое ложе. Как на ладони и противоположный, левый берег. Там на скалах громоздятся красные слоистые наносы древнего озера, изрезанные причудливыми оврагами с нишами, фантастическими фигурами выветривания. Вот замки и бастионы, вот целый мертвый город разрушающихся дворцов, а там — запутанные лабиринты крепости…
Видны еще заросли саксаула и большие забоки. Левый берег мне кажется более интересным, чем мой правый, и я сожалею, что выбрал неудачный маршрут. Но так хотелось посмотреть страну глиняных гор.
Зорька совсем расшалилась, вывалила язык, хочет пить, поглядывает вниз на бурлящую реку. Что ей крутые скалы! Она умеет отлично по ним лазать, и, едва я отворачиваюсь в сторону, она уже несется вниз в лавине камней и щебня, добирается до реки, жадно пьет, купается в тихой заводи, изредка посматривая на меня, и мчится обратно в гору. Легкий звон камней заставляет меня обернуться. По каменистой осыпи неторопливой рысцой взбирается кверху лиса. Но какая она сейчас худая, жалкая, с длинным, несуразно изогнутым скобкой тощим хвостом! Зверь останавливается и смотрит в нашу сторону. Потом забирается еще выше и, прежде чем перевалить за скалу, снова с любопытством оглядывается на необычных посетителей ее родного каньона.
На вершине одного утеса ровная площадка. Отсюда открывается чудесный вид на извилистый красный каньон и сиреневую полоску гор Богуты, ограничивающих с севера Сюгатинскую равнину, вершины гор Турайгыр. Все застыло в извечном покое. Глядя на все это, невольно думаешь о том, как прекрасна природа. Как было бы хорошо, если бы уважение к природе стало первым законом человека вместе с любовью к своей родине.
На далекой скалистой вершине каньона на фоне неба я замечаю фигурки нескольких горных козлов. Они на что-то смотрят: быть может, увидели меня, крошечную темную точку на краю обрыва, или отдыхают, подставив тело под свежий ветер. Несколько минут я наблюдаю за застывшими, будто каменные изваяния, животными, а когда отвлекаюсь на секунду, их уже нет.
Здесь же, на ровной площадке утеса, я с удивлением вижу большой курган, сложенный из камней. Камни занесены землей, многие из них развалились на мелкие осколки. Поверхность камней давным-давно покрылась загаром и лаком пустыни. Сколько времени прошло с тех пор, как здесь, в этом труднодоступном месте, был захоронен тот, кто, может быть, вот так же любовался извечным покоем земли и ее красотами… Чьи же останки лежат под грудой камней? И мне представляется, как к этим обрывистым скалам из жаркой равнины осторожно пробиралась погребальная процессия, как люди, страдая от жары и жажды, таскали камни, складывая надмогильное возвышение, как потом приходили сюда проведать захоронение покойника его родственники и друзья.
Солнце клонится к горам. Пора, теряя высоту, взятую с таким трудом, спускаться вниз, к реке, к воде, разыскивая удобное для ночлега место.
Я окончательно убеждаюсь в неудачно выбранном маршруте. Утесы и высокие, головокружительные подъемы сменяют друг друга. Кое-где едва заметны звериные тропинки, и тогда путь немного легче. Но большей частью никаких следов нет, а дорога предательски опасна, и часто камни неожиданно сыплются из-под ног, поднимая пыль, скачут вниз, увлекая за собой целую лавину, и, высоко подпрыгивая там, на дне каньона, попадают в реку, поднимая брызги воды. Сознание одиночества и беспомощности (если что-либо случится, откуда ждать выручки?) заставляет быть очень осторожным и осмотрительным. А все это отнимает время.
Моя собака отлично освоилась с новой обстановкой и прекрасно научилась выбирать путь по скалам. Нетерпеливая, она убегает вперед, ежеминутно возвращается, проведывает меня, будто в недоумении, отчего я так медленно иду, не тороплюсь. Ведь всюду так интересно и все время новое. Иногда она, принюхавшись к какой-нибудь норке, кустику, отстает. Однажды до меня донесся ее жалобный лай. Сбросив рюкзак, я бегу ей навстречу. Собака мнется за уступчиком перед глубоким узким овражком, который так легко перепрыгнуть. Увидела меня, обрадовалась. Я сердито ее зову к себе, но она не трогается с места, будто кого-то испугалась. Тогда я беру ее на руки и переношу через овражек. В нем нет ничего особенного. На дне валяется небольшой извилистый старый ствол дерева. Неужели он показался собаке змеей? Что ж, пуганная ворона куста боится… Тогда я пытаюсь столкнуть Зорьку в овражек, но она дрожит от страха, с силой вырывается из рук и бежит вперед до тех пор, пока не наталкивается на рюкзак. Усаживается рядом с ним, не спуская с меня глаз; подняв морду, обнюхивает воздух. Ей, бедняге, определенно померещилась большая и страшная змея. Жизненный урок подействовал.
Совсем рядом с голыми скалистыми склонами, внизу, в узкой долинке, полоса зеленой пышной растительности: шумят тополя, раскачиваются тонкие ветви ив и через темные стволы деревьев проглядывает голубая река. Но как к ней спуститься, когда почти всюду обрывистый берег разделил землю на два мира: бесплодные камни и пышный оазис? Но вот, наконец, место спуска найдено, и я с облегчением устраиваюсь на стоянку.
И чуть ли не сразу встреча с амазонками — полиергус руфесценс, загадочными муравьями. Они вооружены острыми, как кинжалы, челюстями и не способны ни к какой работе. Периодически амазонки крадут куколок у других видов муравьев, чтобы вырастить из них в своем гнезде муравьев-помощников. На этих куколках лежит вся работа и по строительству гнезда, и по воспитанию самих амазонок. Даже есть самостоятельно амазонки не умеют и могут умереть с голода, оставленные рядом с пищей, если их не накормят муравьи-помощники. Амазонки крутились большой компанией на голой площадке среди растительности и обменивались быстрыми сигналами. Потом неожиданно выстроились лентой и деловито зашагали вдоль берега. Картина была знакомой: амазонки отправились в грабительский поход.
Нелегко следить за муравьями в густых зарослях шиповника и таволги. Но вот, наконец, через 60 метров показывается гнездо — отверстие в земле, вокруг которого в возбуждении крутятся прыткие муравьи — Формика куникуляриа. К гнезду спешат первые воины-амазонки. Сейчас произойдет нападение и похищение куколок.
Но все получилось не так, как следовало бы. Прыткие муравьи миролюбиво встречают амазонок, ощупывают их, некоторые быстро обегают вокруг отдельных амазонок, как бы желая удостовериться, с чем пришли грабители. Оказывается, я ошибся. Муравьи-амазонки возвратились в свое собственное гнездо и совершали, наверное, не налет, так как тащили бы чужих куколок, а своеобразный тренировочный поход. У гнезда же их встретили муравьи-помощники.
Очень скоро все до единой амазонки, не мешкая, скрылись в муравейнике. Наблюдать стало нечего, и я возвратился. Каково же было мое удивление, когда я встретил еще одну колонну амазонок. Они шли немного другим путем и тоже вскоре закончили поход в том же муравейнике. Одновременно двумя колоннами? Что все это значит?
Зеленые тугаи, прохладный Чарын пленили меня, измученного тяжелым маршрутом по жарким скалам. На следующий день я спал больше обычного, а потом устроил дневку и с нетерпением ждал вечера.
Наверное, сегодня после тренировочных походов амазонки отправятся в настоящий грабительский поход. Но возле муравейника царит покой. Муравьи-помощники неутомимо трудятся, выносят из галерей землю, охотятся на насекомых. Зато нет ни одной амазонки. Они все в глубоких залах, спят, предаются безделью.
Шесть часов вечера. Длиннее стали тени, спала жара, склонилось за прибрежные скалы солнце. У муравейника оживление. С каждой минутой все больше и больше выходит наверх амазонок. Они как-то странно мечутся, хватают друг друга челюстями, будто кого-то разыскивают. Беспокойство нарастает с каждой минутой. Иногда кто-нибудь из муравьев быстро пробегает, необычными, вихляющими движениями брюшка еще сильнее возбуждают окружающих. Неспокойны и помощники. Один из них, вибрируя головой, постукивает ею амазонок. Это сигнал тревоги! Может быть, амазонки собрались в поход? Но пока не видно никаких следов колонны, и муравьи просто мечутся вокруг муравейника.
Случайно в отдалении от муравейника я замечаю большую красную амазонку — самку. Она бежит прочь, в заросли. Уж не из-за ее ли бегства такая суматоха? Я хватаю самку и бросаю к входу в гнездо. За короткое мгновение, ничтожную долю секунды, у гнезда происходит невообразимая свалка. Откуда муравьи узнали о самке, как успели собраться такой оравой, кто и каким путем подал сигнал? Наверное, это был какой-то особенный ультразвук или излучение.
За самкой гонятся, пытаются ее схватить. Но она ловко ускользает: челюсти-сабли амазонок могут только прокалывать головы противникам да переносить мягких неподвижных куколок.
Жаль амазонок. Какую трагедию они переживают! Где им добыть другую самку? Какова будет судьба муравейника? И вот неожиданность: из зарослей шиповника выскакивает самка и, возвращаясь обратно, расталкивая встречных, мчится к входу в гнездо и исчезает в нем.
Поделиться книгой: