Помоги проекту - поделись книгой:
Куда приведет пещера, идущая в глубь горы? Может быть, снять с плеча ружье и быть готовым ко всяким неожиданностям?
Вот пройдено около 20 метров. В пещере глубокая темнота. Вдруг впереди тончайшая кисея поблескивающих искорок. Переливаясь, они перепрыгивают с места на место мерцающими огоньками. Еще шаг — и нога внезапно проваливается, и колено ударяется об острый камень. Какая неудача! Посреди круглая, глубиной в полметра яма. И надо же было так неосторожно оступиться, заглядевшись на мерцающие огоньки!
Теперь в глубоких сумерках виден конец пещеры. Он немного выше и шире коридора хода пещеры и может быть условно назван комнатой. Трещины в камне заполнены кристаллами гипса. Кроме того, тонкий налет этих кристаллов покрывает все стены и потолок. Они ярко загораются при свете зажженной спички, мерцают красными блестками и гаснут.
Местами на стенках комнаты видна темно-коричневая глиняная штукатурка, очень твердая и почти окаменевшая. Она только на глубоких трещинах и неровностях, нарушающих прямизну стен и потолка. Кое-где можно заметить, что штукатурка многослойна и, по-видимому, наносилась несколько раз в различное время. Но она сбивалась кем-то, причем иногда вскоре за нанесением, так как следы ударов инструмента (по всей вероятности, лопаты или топора), а также отпечатки конического конца кирки хорошо сохранились на штукатурке и тоже окаменели. Эти следы говорят о том, что пещеру несколько раз тщательно обследовали: наверное, в поисках потайного хода или запрятанного клада.
На полу комнаты высечены канавки. Начинаясь небольшим углублением у конечной стенки, канавка спускается к выходу и впадает в яму, в которую я провалился. В двух местах канавка пересечена двумя более широкими неглубокими поперечными канавками. Все же сооружение составляет отчетливую фигуру креста. Откуда здесь, в глубине Азии, мог оказаться крест? Яма и канавки тщательно вымазаны серой, сильно зацементированной глиной, на которой сохранились отчетливые следы пальцев человека. Для чего все это сделано?
Возможно, у верхнего углубления закалывалась жертва, и ее кровь стекала по канавке в яму. Перед входом в комнату горел жертвенный огонь, и, может быть, для того, чтобы попасть в конец пещеры, нужно было пройти через него, очистившись от грехов и злых духов, мучивших охваченное недугом тело. Или во влажное время года, когда по трещинам в скалах просачивалась вода, отложившая всюду кристаллы гипса, она собиралась по канавкам в нижнюю яму.
Сколько пещере лет? На этот вопрос нелегко ответить. По-видимому, она относится к давнему патриархально-шаманскому культу урочищ, служивших зимой убежищем скотоводам. Впоследствии пещера могла использоваться для разнообразных целей.
Живо представляется, как полуголые люди с большими кирками вырубали пещеру, как, задыхаясь в пыли, вытаскивали наружу щебень, как перед жертвенным огнем в нем закалывалась жертва и как с чувством страха и почтения входили в нее простые, доверчивые полудикари, издалека приезжающие в этот глухой уголок безводной пустыни…
После темной пещеры пустыня, освещенная солнцем, слепит глаза. Я с удивлением оглядываюсь: рядом с пещерой — развалины очень старой постройки. И как только я сразу их не заметил! От нее остались полуразрушенные стены, сложенные из камней. Но самое интересное в том, что постройка возведена на таком же, даже большего размера, выбросе мелкого красного щебня, какой находился и напротив пещеры.
Откуда мог появиться этот выброс мелкого красного щебня?
Не было никакого сомнения, что рядом с первой пещерой находилась вторая. Но вход ее прикрыт стенками постройки, забросан обвалившимися камнями. Возможно, когда-то постройка сообщалась с пещерой.
Давно ли была закрыта эта вторая пещера? Что там в ней находится сейчас? Вот бы ее раскопать и разгадать тайну обеих пещер, построенных очень давно в этой глухой, необитаемой и пустынной местности.
С каждым днем холоднее ночи и особенно свежо по утрам при восходе солнца. Теперь вечерами не поют уже сверчки и кузнечики и тихо роняет на землю золотые листья туранга. Разгорится костер, и вблизи него от тепла пламени оживает жизнь: вылезает на траву кобылка-пустынница и, прогревшись, бодро прыгает в сторону; проснется оса и начнет энергично чистить свое блестящее тело и расправлять усики; промчится паук-ликоза, которому стало жарко. Так же, как и ранней весной, утром на солнце ползают ночные жители пустыни: большие жуки-медляки, мокрицы, фаланги и многие другие, кому стало жить невмоготу ночью из-за холода.
Чаще стали перепадать дожди, и кое-где, как весной, зазеленела коротенькая травка, а в ложбинах разукрасился розовыми цветами кустарничек-курчавка.
Постепенно угасает жизнь. Смолкли песни кобылок-пустынниц. Большинство из них отложили яички в землю и, закончив заботы о потомстве, погибли. Но в ложбинах еще скачут кобылки-прусы, светлокрылые тиосциртусы, типичные для осени. Днем, как только пригреет, незаметные и маленькие, в траве шмыгают несуразные, как лягушки, личинки кобылок-тметисов, остроголовые пиргоморфы и многие другие.
Муравьи-жнецы поспешно забивают свои кладовые урожаем. Скорпионы заползли под камни и уже больше не показываются наверх. Хвостами, вооруженными шипами, они постепенно вырывают узкие норки, собираясь в них провести долгую зиму. Многие насекомые уже давно попрятались в норы, трещины, в каменистые осыпи или остались в яичках переживать долгую зиму.
Появились большие стаи скворцов и стали носиться над пожелтевшими забоками. Собрались в стаи чернобрюхие рябки и начали готовиться к отлету. Летают над пустыней большие стаи саджи и, будто что-то потеряв, мечутся от холма к холму, от горизонта к горизонту.
Над рекой потянулись к югу водоплавающие птицы.
Мы сидим на берегу реки напротив черных больших курганов. Осень раскрасила забоку. Ярко-желтыми кострами полыхает листва туранги, багрово-красными — барбариса, нежно-желтыми — ивы. Побурела трава. Тростники склонили мохнатые метелки, и река затихла, будто остановилась, и стала как зеркало. Остались позади мрачные горы Катутау, голубой полоской видны Калканы. Совсем рядом, параллельно нашему обратному пути, тянутся горы Чулак. Кое-где на вершинах гор уже белеют пятна снега.
Наступает вечер. На подгорной равнине, в пустыне, появились освещаемые заходящим солнцем светлые точки — джейраны. Постепенно светлые точки блекнут и тают в наступающих сумерках. Над притихшей рекой раздаются птичьи голоса. Далеко в тугаях надрывисто и страшно кричит косуля.
Большой костер бушует пламенем. Искры летят кверху, к темному небу, и тихо гаснут. И когда затихают звуки осенней ночи, раздается громкий крик фазана, хлопанье крыльев и свист торопливого полета. Крик этот, неожиданный и резкий, прорезает тишину. Еще слышны крики и взлеты птиц: где-то на ночевку фазанов забрался дикий кот и переполошил уснувших птиц.
Ранним утром воздух наполнен свистом крыльев, гоготом гусей, криками фазанов. Розовый от лучей солнца, пролетает со стаей кряковых уток одинокий, отставший от своих лебедь.
Налетел на бивак баклан и, увидав людей, взмыл кверху. Флегматичная цапля медленно летит над рекой, но, заметив замешательство баклана, торопливо сворачивает в сторону.
Утро с упругим, прохладным воздухом, пахнущим снегом далеких горных вершин, с прозрачными далями блещет яркими красками осени.
Вдали справа краснеет вход в ущелье Кызыл-Аус, потом пологие холмы Чулак-Джигде. Черной полоской виднеется дайка Иргизеня — музея наскальных рисунков. Темно-лиловые скалистые горы постепенно уходят назад и блекнут. Промелькнула каменистая пустыня с кустиками солянок, потом серая полынь прикрыла лёссовую почву. Вот и узкая, извилистая долинка, и мы мчимся мимо тростника в пустыне. Еще несколько холмов, и на горизонте появляется зеленая полоска поселка Ченгельды. А за ним асфальтовая дорога. Все ближе и ближе горы Заилийского Алатау, мелькают мимо села, и вот уже вдали город Алма-Ата.
Я бросаю взгляд в сторону. Слева, далеко на горизонте, едва заметной голубой полоской еще видны горы.
Прощайте, отроги Джунгарского Алатау!
В каньонах Чарына
Телефон звонил долго и настойчиво. Кто-то непременно желал со мной говорить, хотя уже было поздно.
— Что же вы мне раньше ничего не рассказали? — послышался в трубке голос моего знакомого, Алексея Ивановича, большого энтузиаста путешествий и страстного фотографа. — Я только что прочел вашу статью в газете о каньонах Чарына. Послушайте, давайте попутешествуем по этим местам?
— Да ведь там по каньонам не проехать на машине. Речка бурная, и вдоль нее лишь кое-где едва заметная тропинка, и то не человеческая, а козлиная, — объяснил я, зевая, так как сильно хотел спать. — И тропинка-то ненадежная. Все время на пути высоченные утесы…
— Вот и хорошо, вот и прекрасно! Ну что может быть лучше? — обрадовался мой собеседник. — Что может быть лучше таких мест, где нет следов человека, где нет никаких дорог, а одни только козлиные тропинки? Давайте пройдем пешком с рюкзачками на спине, с посошками в руках, не торопясь, потихоньку, любуясь природой. И время самое подходящее сейчас. Еще весна не кончилась, и до жары далеко. Берите отпуск скорее, а я, сами знаете, свободен, как все пенсионеры. Вы будете заниматься своими насекомыми, а я всласть пофотографирую.
Алексей Иванович был любитель поговорить, особенно на тему, его интересующую. Разговор грозил не на шутку затянуться. И действительно, думалось мне, почему бы не совершить такое путешествие? Его можно было бы начать там, где асфальтовая дорога пересекает по большому мосту реку Чарын и идет дальше к районному селу Нарын. Отсюда, от моста, можно не спеша пройти по левому берегу все каньоны вниз до самой ясеневой рощи, а там поселок лесхоза и дорога в районное село Чунджу, от которого по асфальтовому шоссе можно возвратиться автобусом домой в Алма-Ату. По карте видно, что путь не особенно длинен, всего около 60 километров. Если делать в день хотя бы по 6 километров по прямой линии, то все путешествие займет около 10 дней. Но придется преодолевать подъемы, спуски, обходить стороной высокие утесы. Все это удвоит, а может быть, даже утроит расстояние.
Что с собой брать? Не наберется ли слишком много багажа? Можно ли взять с собой фотоаппарат, бинокль, хотя бы один проволочный садочек для насекомых, маленькую лопатку. Сколько брать с собой продуктов? Ведь на пути ни одного населенного пункта. Как питаться? И пошли вопросы один за другим.
В день по нескольку раз я звонил к Алексею Ивановичу, несколько раз в день раздавался от него телефонный звонок.
— Какие брать с собой консервы? — спрашивал я своего компаньона.
— Никаких! Никаких консервов, — решительно отвечал он. — Все ваши консервы нам заменят удочки и рыба — горный, или, как его еще называют, голый осман. Уж в этом можете не сомневаться.
— А брать ли нам с собой Зорьку? — допытывался, я.
— Какие могут быть сомнения? Собака нам не помеха. Веселее нам будет с Зорькой!
После долгих совещаний было решено взять с собой по 5 килограммов муки. Все же она портативнее, чем сухари. Сахар, подсолнечное масло в алюминиевых флягах, крупы и чай также прибавили к нашему грузу еще 10 килограммов. Легкая одежда, сапоги на ноги, на случай похолодания — пара теплого белья, марлевый полог для того, чтобы спокойно спать ночью, не опасаясь визита неприятных посетителей, вроде скорпионов, и кусок полиэтиленовой пленки, если захватит в пути дождь. Все это еще увеличило наш багаж на 7 килограммов. Ну а фотоаппарат, полевая сумка, морилка и прочие мелочи — не в счет. В общем мой рюкзак получился увесистый.
В экипировке Алексей Иванович был неумолим. Ничего лишнего. Все только самое необходимое. И неспроста. Но я с подозрением смотрел на его рюкзак, раздувшийся от множества фотографических аппаратов. Как все это он понесет? Мое вооружение — охотника за насекомыми — было несложным. Кроме обычного фотоаппарата в полевой сумке уложены портативный сачок, записная книжка, морилка, коробочка с ватными слоями для пойманных насекомых, несколько луп и маленький проволочный садок. Еще я прихватил небольшую жестяную коробку с торфяным дном. В нее я буду сразу же накалывать на булавки самых интересных насекомых, чтобы они лучше сохранились.
Проще всего было нашему спаниелю Зорьке. Все ее имущество — кожаный ошейник — было при ней. Собака прекрасно понимала, что предстоит путешествие. Внимательно обнюхивала все вещи, складываемые в углу комнаты, поминутно подходила ко мне, смотрела в глаза и громко вздыхала, будто пытаясь спросить: «Скоро ли мы, хозяин, отправимся? Ждать-то надоело!»
Наконец все готово. Завтра рано утром на автобус — и в путь.
Неплохо бы взглянуть и на свою статью, которую прочел Алексей Иванович в местной газете. Вот она…
«После узкого Кокпекского ущелья, на 180-м километре от Алма-Аты дорога выходит на обширную Сюгатинскую равнину, отороченную сиреневыми горами, и, будто протянутая по ниточке, пересекает ее. Все ближе горы Турайгыр. Где-то там перевал. Через него должен пройти наш путь. Жаркое солнце пустыни склонилось к горизонту, тени ложатся на горы, открывая множество ущелий и распадков. Вот и начало перевала. Пора искать место для бивака, и не свернуть ли нам для этого влево по едва заметной дороге?
Машина мчится рядом с горами с холма на холм, а они все меньше, ниже и вот кончились. Дорога резко поворачивает к югу, и вдруг на горизонте открывается далекий синий хребет Кетмень с темными пятнами еловых лесов; перед ним в огромной и продолговатой чаше бесконечные желтые холмы и странные, изрезанные красные скалы, будто древний, давно разрушенный город. А вокруг голая, каменистая пустыня, безжизненная, дикая, обширная. Изредка мелькнет перед машиной стремительная ящерица, возле норы привстанет большая песчанка и потом, взмахнув длинным хвостом, бросится в свое убежище.
Дороги уже нет. Она исчезла, не оставив следов. Несколько минут пути по пустыне, и мы на краю глубокой пропасти с черными провалами, а над ней нависшие причудливые красные скалы.
В этом месте земля будто раскололась, обнажив глубокую трещину. За многие тысячелетия ее проточили весенние талые воды и ливневые потоки.
Тишина, полное безлюдье на многие десятки километров, обширный простор замершей пустыни, и вот этот таинственный глухой каньон. Какое интересное место!
Солнце скрылось за хребет Турайгыр, и на пустыню стали быстро опускаться сумерки. Прилетела стайка стрижей и с тонким визгом стала носиться над пропастью. Потом в воздухе неслышно заскользили летучие мыши. Повеяло приятной ночной прохладой. Взошла луна и осветила пустыню, а темная, бездонная пропасть стала еще чернее и таинственнее. Оттуда из глубокой темноты доносились странные крики филина.
Рано утром мы на ногах и готовы начать путешествие. Но как спуститься вниз? Всюду головокружительные обрывы. Наконец место спуска найдено. Вот и дно каньона. Теперь далеко вверху на его краю темной точкой видна наша машина. А вокруг причудливые нагромождения красных гор, изрезанные глубокими расщелинами с пещерами, гротами, тенистыми нишами. И всюду чудятся застывшие изваяния: то фигура задумавшегося человека, то чудовище с распростертыми корежистыми лапами, то громадный зверь с нелепой головой на длинной шее. А сколько лиц! Вот старуха с длинными космами седых волос, а вот голова девушки с изящной прической. Один колосс стоит на тонкой ноге — чудо случайностей уравновесило тысячи тонн на крохотной опоре. Но больше всего скал, похожих на здания, замки, бастионы, старинные крепости подавляющие своими размерами, причудливой „архитектурой“. Невольно возникает ощущение, будто идешь по улице громадного вымершего города и чувствуешь от этого себя среди домов-исполинов маленьким, потерявшимся. Действительно, город вымерших чудовищ! И весь каньон, такой древний и мрачный, нам кажется обиталищем существ, давно покинувших нашу планету.
Тихо. Только издалека доносится неясный гул. То ли ветер свистит в причудливых горах, то ли что другое.
Кое-где от норы к норе перебегают песчанки. Плавно кружит в небе коршун. Увидел песчанку — упал вниз, но промахнулся. Перепуганный зверек пулей влетает в нору, выбросив позади себя струйку красного песка.
На дне каньона редкие кустики желтой акации — караганы, курчавки, кустики солянок на круглом, как шар, деревянистом стволе. Но вот появляются деревца саксаула. Они все чаще и чаще.
Раздается шорох, и на скалах один за другим целой гурьбой появляются горные куропатки-кеклики. Многочисленный выводок не спеша и степенно ведет мать. Все выше и выше карабкаются на скалы птицы, поглядывая на нас черными глазами. Металлическим криком созывает потомство мать.
Едва исчезают кеклики, как над каньоном разносится четкий и хриплый свист, катятся вниз с горы камешки, а вверху легко и плавно проносятся два горных козла. Добежали до высокой скалы, остановились, замерли на мгновение, как изваяния, и исчезли.
А потом из-под кустов выскакивают два зайца-песчаника и неторопливо отбегают в стороны. И еще появляются никем не пуганные зайцы.
Солнце поднимается над каньоном все выше и выше.
Теперь здесь будто два мира с двумя климатами: в одном — в тени ниш и отвесных скал — прохладно, влажно, в другом — на солнце — жарко и сухо, как в пустыне.
А гул все ближе и явственнее. И вот внезапно за поворотом открывается маленький лесок, отороченный крутыми скалами, и за ним в черных обрывистых утесах бежит горная река. Это Чарын! Она начинается где-то далеко в Киргизии в хребтах, окружающих высокогорное озеро Иссык-Куль, пробегает свой путь в глухих обрывах по пустыням и впадает в реку Или.
Развесистые лавролистные тополя, саксаул, тамариск, тростники, карагана создают ощущение нетронутого и заброшенного уголка. А река! Она доносит сюда прохладу горных высот, и как приятно веет от нее свежестью!
Дальше нет пути: река в обрывистых скалах. Нехотя мы возвращаемся на бивак и потом долго вспоминаем и обширную пустыню в сиреневых горах, и глубокий каньон с фантастическими чудовищами и развалинами замков, и чудесный лесок на берегу горной реки. Какое замечательное место и как жаль, что о нем никто не знает!»
Газетная статья напоминала мне, что в ту поездку с гор Турайгыр, вблизи от моста через Чарын, я в бинокль увидел странные, сильно изрезанные, размытые глиняные горы. Издалека они казались очень красивыми, даже какими-то неземными. Для того чтобы к ним добраться, надо было проехать мост по шоссе к востоку и вскоре же в большом распадке свернуть с дороги вниз по направлению к реке. Интересно бы побывать на глиняных горах. Отсюда можно бы и начать путешествие.
Я спешу поделиться с Алексеем Ивановичем. Но в телефонной трубке слышу незнакомый голос.
— Алексея Ивановича только что увезли в больницу. У него приступ аппендицита. Он просил передать, что вышел надолго из строя, очень сожалеет…
Путешествие началось с неприятности. Хотя, быть может, наоборот? Что бы произошло, если бы приступ наступил в пути? Что делать? В голове проносятся сразу несколько предположений. Отложить поездку. Ждать удобного случая. Но на сколько времени? Не лучше ли, отбросив сомнения, направиться в путь в неведомую страну? К тому же так хочется узнать поближе природу каньонов Чарына.
Если отложить путешествие, что делать с отпуском? Не сидеть же в городе! Может быть, найти другого попутчика? Но кого? И сколько времени отнимет подготовка его к путешествию?
Проще отправиться одному. Будет тяжело. Впрочем, как одному?! Со мной Зорька! И я решительно взваливаю на плечи рюкзак, в одну руку беру палочку с прочным железным наконечником, в другую — поводок с собакой и отправляюсь на автобусную станцию…
Медленно тянется время в душном автобусе. Бесконечно долго мелькают одно за другим селения. Справа высокий хребет Заилийского Алатау. Постепенно он становится все ниже и ниже. Вот будто кончились селения и машина вырвалась на простор солончаковой пустыни, поросшей солянками, тамарисками, крупным ковылем и чием. Крутой поворот — и мы в большом селе Чилик. За ним пустынные горы, узкое Кокпекское ущелье — все знакомые места. Потом Сюгатинская равнина. Ближе и ближе горы Турайгыр. Вот слева и незаметный поворот, по которому я как-то впервые добрался до каньона Чарына. Асфальтовая дорога вьется вверх, преодолевая крутые подъемы. Наконец мы на перевале. Впереди открывается новая долина, а на горизонте в синей дымке хребет Кетмень с темно-фиолетовым пояском еловых лесов. Посредине обширной долины виднеется темно-коричневая полоска. Это каньоны, прорезанные рекой Чарын. Машина быстро и бесшумно скользит с перевала. В окна врывается свежий душистый ветер. Внезапно открывается бурная река Чарын, большой железный мост через нее и возле него крохотный поселочек. Еще подъем, поворот дороги налево. Теперь не зевать. Где-то здесь среди холмов большой пологий распадок, ведущий к глиняным горам.
Солнце уже коснулось горизонта, и в ложбины легли глубокие тени. Вот он, наверное, этот самый распадок. Я прошу остановить автобус и с удовольствием выбираюсь из машины. На меня с недоумением поглядывают пассажиры. Куда в таком безлюдном месте отправился пожилой человек с большим рюкзаком и собакой? Если охотиться, то где же ружье? Если рыбачить, то зачем ему собака и такой большой рюкзак?
Автобус скрылся за горкой, и сразу стало тихо, необычно тихо, немного грустно и странно. Огляделся. Один. Поправил на плечах рюкзак, оперся на палку, позвал собаку. Вокруг все поросло сизой, пахучей полынкой, и аромат ее, такой знакомый, приятный и густой, казалось, беспредельно царил в воздухе.
С каждой минутой темнеет. Из распадка виднелись далекие розовые снежные вершины Кетменя. Над зелеными холмами в ту сторону, куда лежал мой путь, сверкала яркая красная полоска. То были глиняные горы, окрашенные заходящими лучами солнца. Я не ошибся и правильно сошел с автобуса. По дну распадка шла неторная дорога. На ней не было видно никаких свежих следов. Петляя, она пересекала небольшое сухое русло, проделанное талыми весенними водами и летними дождевыми потоками. Кустики колючей караганы, сверкая желтыми цветками, теснились с обеих сторон сухого русла вперемежку с зарослями таволги.
Быстро темнело. Запели пустынные сверчки. В стороне от дороги между холмами мой первый бивак.
На землю постлал кусок брезента. На него положил одеяло. Сверху между кустиками таволги натянул полог. Сумерки все гуще. Тишина, темнота и одиночество окружают со всех сторон, и пустыня с округлыми холмами и черным звездным небом чудится бесконечным миром. Небо кажется таинственным. Может быть, потому, что мы плохо его знаем. Ум бессилен перед бесконечностью. Она пугает своим величием и подавляет воображение. Уж не безумна ли попытка познать весь этот великий мир крупицей своего ума? Все ставшее нам доступным — ничтожная частица мира, который мы видим глазами.
Иногда донесется шум мотора, далеко в лучах фар автомашины сверкнет полоска земли. Зорька не спит, прислушивается, смотрит по сторонам. Она подняла уши, и голова от этого кажется шире.
Хорошо бы поговорить. Тяжело, когда не с кем перемолвиться словом. И незаметно для себя начинаю разговаривать с собакой.
— Молодец, молодец, хорошая собака. Сторожи меня, а я буду спать. Завтра первый день пути, и неизвестно, что он нам принесет…
Мысли незаметно путаются, и я погружаюсь в глубокий сон.
Очень давно, много миллионов лет назад, в третичный период, когда на земле еще не было человека, здесь на месте обширной и жаркой пустыни шумело волнами большое озеро. Окруженное горами, оно постепенно разрушало их, отлагая на дне мощные слои светлой глины, перемешанной с мелким щебнем и галькой. Потом климат изменился, озеро исчезло, а дно его постепенно размыла вода, и получилась страна голых, безжизненных и очень странных глиняных гор.
Я смотрю в бинокль на глиняные горы, вижу многочисленные крутые овраги и узкие распадки и думаю, что в этом кусочке земли, расположенной по правому берегу среднего течения реки Чарын, царит своя особенная жизнь, дикая, древняя, как и сами глиняные горы.
На моем пути крутые овражки и валы намытой гальки, недавно нанесенной прошедшим дождевым потоком, заросли колючей караганы и густой таволги.
Наконец и первые глиняные откосы, ажурно изрезанные, громадные, обрывистые. Распадок все ýже и ýже, а горы выше и суровее. Мечутся от куста к кусту ящерицы. Не спеша, не обращая ни на кого внимания, ползают медлительные жуки-чернотелки. Как молния, проносится потревоженная змея-стрела. Среди редких кустиков по земле носятся неугомонные муравьи-бегунки. У каждого озабоченный вид: надо обыскать все закоулки, найти добычу для целой оравы голодных ртов. Тут же видны аккуратные воронки личинок муравьиного льва. Прожорливые хищники сидят в земле на дне своей ловушки, выставив наружу только острые, саблевидные челюсти. Им хватает добычи: среди муравьев немало неопытных, попадающих к ним.
Здесь очень много клещей гиаломма азиатика. Со всех сторон они быстро несутся ко мне на длинных полускрюченных ногах. Пользуясь удобным случаем, неплохо бы проверить, нападают ли муравьиные львы на этих кровопийц. Пока подсовываю их в западни хищников; к одной из них приближается бегунок, останавливается у самого ее края и, склонив голову набок, шевелит длинными усиками, будто осматривая ловушку. Нет ничего хорошего в ловушке, она пуста — и муравей убегает. Через несколько минут возле лунки снова появляется тот же самый мой знакомый бегунок. Я приметил его по маленькому пятнышку пыли на кончике брюшка. Какой любопытный!
Муравьиный лев не желает есть клеща. Он долго с ним возится, вертит в челюстях, то закопает в землю, то подбросит кверху. От этого вся лунка постепенно портится. Сейчас он, наверное, подденет клеща головой и выбросит наружу, как ненужную соринку. Но снова, уже третий раз, появляется бегунок с серым пятнышком, замирает на секунду, потом, будто оценив обстановку, прыгает вниз, прямо к хищнику, выхватывает клеща из его челюстей и мчится со всех ног к своему муравейнику.
Вот и муравейник, вот и его вход. Смелый бегунок скрывается под землей.
Неожиданное наблюдение меня озадачило. Бегунки не едят клещей. Но нужно проверить.
Я подбрасываю клещей к муравейнику. Нет, никому не нужна такая дрянь, все отказываются от приношения. Иногда кто-нибудь потрогает клеща, куснет слегка челюстями и бросит.
Зачем же муравей утащил клеща у муравьиного льва?
Наверное, бегунок с пятнышком — смелый, опытный разведчик и добытчик — не раз отнимал добычу у своего заклятого врага, и все это было вкусным, шло впрок, и поэтому стоило ли разбираться на этот раз, с чем имеешь дело.
С непривычки ноша кажется тяжелой, и от нее ноют плечи. Поэтому я с удовольствием отдохнул, наблюдая за бегунками. Зорьке же не терпится мчаться дальше. Ей тоже, наверное, интересно, что впереди.
Резкий поворот — и мы в глубоком каньоне. Солнце припекает, и от земли горячо. Иногда из таинственного выхода ущелья налетает спасительный свежий ветерок. Он наклоняет редкие кустики развесистого чия, шелестит старыми коробочками колючего чингиля, раскачивает гибкие ветви одинокой ивы.
Впереди зеленая полоска. Она все гуще и гуще. Вот и прозрачный ручеек струится по дну каньона. Как я ему рад! Так хорошо в этой спасительной полоске зелени среди сверкающих белизной, накаленных солнцем глиняных обрывов! Надо сделать стоянку.
Здесь также царят тишина и покой. Лишь высоко в небе слышатся гортанные звуки. Оказывается, над горами парят пустынные вороны. Птицы медленно снижаются, садятся над обрывом и с любопытством поглядывают на нас. Один ворон не выдержал. Подлетел совсем близко, повернул боком голову и, сверкая черными глазами, уставился на собаку.
Со свистом промелькнула стая розовых скворцов и скрылась, нырнув в узкое, обрывистое ущелье. Из-под куста выскочил заяц-песчаник и, развесив уши, неторопливо отбежал немного в сторону, присел за кустиком, посматривая на нас выпученными карими глазами.
На широкой полянке со старыми каменными развалинами жилищ скотоводов виднелись холмики нор песчанок. Трава вокруг была съедена грызунами, но их самих видно не было.
Развалины домов, опустевшая колония песчанок, глубокая тишина придавали оттенок запустения и дикости. Собака, как всегда, помчалась к норам и засунула в одну из них голову.
Внезапно все зашумело: возле нас одна за другой, поднимая облачка пыли, стали взлетать куропатки. Как они ловко притаились!
Птицы сели на склоны гор и потом молча, вытянув шеи, помчались кверху.
На полянке вся земля оказалась испещренной следами птичьих лапок. Здесь излюбленное место для купания в пыли.
И когда все затихло, рядом с нами из норы песчанки, подняв столбик пыли, будто из жерла пушки, с шумом стремительно выскочила еще одна куропатка и, взлетев, помчалась догонять свою стаю.
Поделиться книгой: