Помоги проекту - поделись книгой:
Арбалет в Азии — открытие, так как до сего времени он был известен только в Европе!
Охотник, нарисованный в левом нижнем углу, держит на привязи животное, очертания которого характерны: длинное тело, сравнительно короткие ноги, длинный хвост, закрученный на самом кончике, короткие уши. Длина животного примерно равна человеческому росту.
Другое такое же животное без привязи следует за охотником. Не показывая рисунка, перечислите эти черты специалисту-зоологу, и он, не колеблясь, скажет, что это может быть только леопард. В описаниях путешествия Марко Поло упоминается охота с прирученными леопардами. Вот почему у этого рисунка сравнительно свежи линии, слабо покрыты загаром и не отшлифованы пустынным ветром. Рисунку несколько сот лет: возможно, он относится к V–XII векам. Интересна еще одна деталь. Стрелы арбалетов не обычные, а особенные, с раздвоенными наконечниками, наносящими тяжелую рану. Вот как стара земля и вечен камень, сохранивший следы человека!
С немым восторгом я разглядываю рисунки и незаметно мысленно переношусь в далекое прошлое. Мне чудятся фигуры художников, согнувшиеся над камнями, в странных одеждах, со старинным вооружением. И тихое мрачное ущелье с красными скалами и черными дайками, с серыми горными курочками, любопытными лисами, со всем остальным живым миром тоже кажется старым и древним.
Вечером у костра мы долго обсуждаем рисунки, приводим в порядок коллекции, гербарии. В ущелье вечереет, небо кажется очень черным, и на нем ярко сверкают звезды.
Мимо костра пролетает крошечная совка-сплюшка, садится вблизи от нас на скалы и заводит долгую, заунывную песню. Завтра опять в путь.
Чтобы попасть в следующее ущелье, нужно спуститься обратно на дорогу, проделав около 10 километров лишнего пути по целине. Нам это невыгодно. Поэтому принимаем другое решение. У подножия хребта обнаружили старую, едва заметную дорогу, идущую в нужном направлении. Ею мы и воспользуемся.
После узкого ущелья и высоких отвесных гор особенно широки просторы пустыни и приятен вольный ветер. Здесь типичнейшая каменистая пустыня, покрытая мелким загоревшим щебнем. На ней растут коротенькие и редкие кустики солянок, между которыми расположены свободные от растительности голые участки почвы. Расти гуще солянки не могут, им не хватило бы влаги. Но в ложбинках, проделанных дождевыми потоками, ютятся уже небольшие кустарники. Всюду мелькают тюльпанчики, цветут пастушьи сумки, во многих местах зеленеют сплошные заросли лука и чеснока.
Едва заметная дорога то поднимается на отрог хребтика, то спускается в низинку. Иногда подъемы очень круты, и машина с трудом преодолевает их на первой скорости. В такие минуты мы поспешно соскакиваем, и, облегченный и подталкиваемый сзади, мотоцикл не останавливается в критическую минуту, а ворча и вздрагивая, послушно выполняет трудную работу. Таким путем нам удается преодолевать крутые подъемы, которые были бы недоступны автомашине даже с хорошей проходимостью.
Так же, как и Караэспе, ущелье Иргизень началось широким распадком с довольно крутыми склонами. Здесь наша едва заметная дорога круто сворачивала вниз, очевидно в направлении главной дороги. С правой стороны у начала ущелья был расположен громадный утес из красного камня. В ущелье не оказалось воды, только жужжали мухи и осы да из-под ног разлетались в стороны кобылки. Не было смысла продвигаться вверх, и мы раскинули бивак у самого входа ущелья.
Вдали на вершине распадка в бинокль была заметна большая черная дайка. Подобно стене замка, она шла у самых вершин гор и опоясывала их. Жгло солнце. Ни кустика, ни деревца, в тени которых можно спрятаться. Пришлось палаткой закрыть машину, а тент растянуть над землей. Под ним немного прохладнее, солнечные лучи, меняя направление, перемещали тень.
От нагретой земли струились испарения. Горизонт колыхался. В туманной дымке потонули дали. Камни стали горячими. Многие жители пустыни попрятались под камни, заползли в щели и норки. Отвернешь камень — и из-под него разбегаются юркие, блестящие жужелицы, медленно уползают чернотелки, и только скорпион спит, распластавшись в узкой щелке, потом вдруг очнется и, подняв над собой оружие — ядоносную иглу на конце хвоста — и вытянув вперед, как рак, клешни, помчится искать убежище. Здесь встречаются только два наиболее обычных вида скорпиона: бутус эупеус и бутус кавказикус. Они не столь ядовиты. Уколы скорпиона очень болезненны. Место, куда попал яд, припухает, краснеет и сильно жжет. Но, обычно через один-два дня все болезненные симптомы исчезают. Отравление ядом скорпиона для взрослого человека никогда не бывает тяжелым, тем более смертельным.
Обычно скорпион случайно забирается на спящего или запутывается в его одежде и жалит, когда его придавливают. Поэтому от скорпиона очень легко уберечься, если спать под марлевым пологом и туда же на ночь прятать одежду.
От отравления ядом нетрудно избавиться. Нужно тотчас же, не позже 10–20 секунд после укола, приложить к месту, куда был нанесен укол ядоносным жалом, головку спички и поджечь ее другой горящей спичкой. В месте укола возникает ограниченный очаг ожога, из которого всасывание яда будет происходить настолько медленно, что не вызовет почти никаких симптомов отравления. Этот простой и всем доступный способ, придуманный мной против укола скорпионов и каракурта, очень удобен в полевой обстановке и ныне широко распространился.
И здесь оказалась дайка, только к ней было не так легко добраться. С высоты гор открывалось обширное розоватое пространство пустыни. Тоненькая, извилистая черта реки Или ограничивала его с юга. За рекой тянулась зеленая полоса тугаев[4] и орошаемых земель, примыкавшая к едва заметному Заилийскому Алатау.
Дайка была вся исписана изображениями козлов. Это настоящая «козлопись». Многие рисунки грубы, другие, наоборот, изящны, смелы и отображают характерные черточки этого животного: стройное туловище, мощные рога. Здесь и сценки нападения на козлов их злейших врагов — волков, и охота на оленей. Интересно изображение коллективной охоты. Пешие охотники в длинных одеждах окружили с собаками трех козлов и стреляют в них из маленьких охотничьих луков. Тут же загонщик. Подняв руки кверху, он гонит добычу на стрелков. А на одном камне выбита фигура, держащая арбалет.
Интересны громадные рисунки козлов, почти в натуральную величину. С одной стороны животных преследуют собаки, с другой — в звериных масках, подбоченясь, стоят на коленях три человека. В этой сценке показан религиозный обычай, быть может обряд охоты[5]. Аналогичная сцена изображена в другом месте дайки. Здесь на голове одной из фигур человека отчетливо видны рога.
На другом рисунке воспроизведена встреча человека с волком. Высокие ноги, длинный хвост позволяют предположить, что на рисунке красный, или, как его еще называют, альпийский, волк, ныне очень редкий. Этот хищник значительно опаснее обыкновенного волка, бродит стаями высоко в горах, устраивает загоны на диких животных. Он очень дерзок и способен нападать на одиноких путников. Красный волк еще сохранился в Джунгарском Алатау.
Кое-где на дайке высечены различные знаки — родовые тамги, в виде якоря, кружочков со стрелами или ломаных линий.
Еще неделю назад, когда мы подъезжали по бездорожью к ущелью Караэспе, Николай что-то прокричал мне; из-за шума мотора я не мог уловить смысл, а взглянув в указанном направлении, ничего не заметил. При езде по бездорожью опасно оторвать взгляд от пути, так как машина могла в любую минуту попасть то на одинокий камень, то в какую-нибудь рытвину или застрять в колонии песчанок. Оказалось, что недалеко от нас из ложбины выскочило пять джейранов, постояли на холме, потрясли черными хвостами и помчались к горам. Потом на рассвете я заметил на вершине холма темные силуэты стройных животных. Джейраны шли на водопой, но, почуяв нас, быстро исчезли.
Джейран (по-казахски «каракуйрюк» — чернохвостый) — одно из распространенных парнокопытных пустынь Казахстана и Средней Азии. Он относится к роду газелей, ростом с недельного теленка коровы, изящен и строен, способен быстро бегать и проходить большие расстояния в поисках воды. Самки джейрана безроги, тогда как у самца имеются лировидно изогнутые рога с небольшими поперечными валиками. Джейранов я увидел впервые. Хочется посмотреть на них поближе. Быть может, удастся сделать фотоснимок. И проснувшись, я заметил неторопливо продвигавшееся из пустыни в горы небольшое стадо джейранов. Я поспешно схватил бинокль, фотоаппарат и, стараясь не будить товарища, побежал наперерез животным. Джейраны взобрались на холмы и скрылись из виду.
Осторожно подкрадываясь к вершине холма, я оглядываю открывающуюся перед глазами местность и снова иду до ближайшей вершины. Взошло солнце, и подул легкий ветер. Надо держать путь против ветра, иначе поиски станут бессмысленными, так как джейраны издалека почуют приближение человека. На сильно сглаженных вершинах пустынные горы покрыты щебенкой. Чем выше, тем больше камни, и там, на горизонте, виден многозубчатый каменный водораздел хребта. Джейраны, типичные жители равнин, не пойдут далеко в горы и пасутся где-то здесь, среди сглаженных вершин.
Пролетел пустынный ворон и проскрипел жесткими крыльями. Увидел человека, описал в воздухе осторожный круг, громко крикнул и скрылся за скалистым горизонтом. На одном месте невысоко над землей затрепетала пустельга: наверно, заметила пичужку, затаившуюся мышь или крупного жука. Вот она стала камнем падать на землю, но, не долетев до нее, взмыла кверху и вновь затрепетала крыльями.
На вершину скалы выскочила каменка — небольшая, величиной с воробья, птичка, черная сверху, белая снизу — и стала быстро кланяться, странно и церемонно приседая на тоненьких ножках.
Разглядывая каменку, краем глаза я неожиданно замечаю, как из ложбины в 50 шагах выскакивают легкими тенями джейраны и, едва прикасаясь к земле, проносятся мимо вниз, к пустыне. Раздается едва слышный шорох. Потом вновь тишина и покой. Джейранов нет и следа, а на вершину скалы опять садится каменка и начинает быстро кланяться.
Бегом я взбираюсь на вершину холма: на горизонте мелькнули джейраны и исчезли. Но вот один, отставший от стада, скачет неторопливо, останавливается, большими черными глазами смотрит назад, потом неожиданно высоко подпрыгивает и быстро уносится за своими соплеменниками.
Больше, сколько я ни бродил по горам, нигде не видел этих изумительно грациозных животных.
Ущелье Чулак-Джигде оказалось совсем близко. Дорога вначале привела в широкую долину, спускающуюся вниз, в пустыню, потом к низким холмам и, наконец, к довольно широкому ущелью, посредине которого, выбегая из густых тростниковых зарослей, тек прозрачный ручей. В одном месте ручей впадал в небольшую старую запруду, огороженную валом камней, из которого уже свободно продолжал свой бег дальше. По дну ущелья были разбросаны едва возвышавшиеся из бурьяна и сложенные из камней низкие курганы, а недалеко от начала ущелья, у подножия его левого склона, среди редкой, засыхающей растительности пустыни высился большой зеленый бугор. Высота его около 6–8, диаметр — 10 метров. На нем росла такая густая и высокая трава, что пройти по ней было трудно. Склоны бугра поросли густыми, раскидистыми, колючими деревьями — лохом со светло-зелеными серебристыми листьями. Среди ветвей лоха виднелось множество гнезд воробьев. Птицы, сидя на ветвях, громко чирикали. Ниже бугра сохранились небольшие и очень старые холмики кладбища. Здесь, видимо, когда-то жили люди.
Зелень среди сухой пустыни на возвышенном месте казалась загадочной. Она обильно снабжается водой. Но каким образом? Неужели родник выходит в центре основания бугра? Тогда как образовался такой большой и крутой бугор? Может быть, он насыпан руками человека на месте маленького родника, вытекающего из-под камня. По всей вероятности, здесь был родник. Возле воды росли трава и деревца. Но они постоянно засыпались песком и землей, приносимыми ветрами, и, борясь за жизнь, тянулись кверху. Так, постепенно вырос бугор, пропитанный корнями растений. Растущий в ущельях лох («джигда» по-казахски), по-видимому, послужил причиной названия этого ущелья.
На пологом склоне ущелья, вблизи бивака, оказалась большая колония песчанок, земля была изрешечена многочисленными норами и покрыта светлыми холмиками. Когда машина остановилась против колонии, нас вышло встречать все ее многочисленное население. Многоголосый хор долго продолжался, пока встревоженные зверьки постепенно не успокоились и не стали заниматься своими делами.
Внезапно из одной норы выскочила ярко-белая с черным каменка, налетела на одну песчанку, прогнала ее, затем кинулась на другую, третью, загнала их в подземные жилища и, усевшись на холмик, начала усиленно раскланиваться перед нами. Вскоре к пестрой птичке подлетела ее более скромно окрашенная подруга и скользнула в нору. В норе песчанок каменки устроили гнездо и не особенно церемонились со своими хозяевами.
И в этом ущелье оказались рисунки. Как и прежде, основной их мотив — горные козлы, горные бараны. Нарисованы они разными людьми в разное время. Вот козлы на низких ногах с длинными туловищами, бараны, с причудливо завитыми рогами. На одном баране сидит человек, держится за уздечку и погоняет нагайкой. Что это, шутка или, быть может, отражение редкого случая приручения животного? Зрелые самцы горных баранов бывают очень крупными. Один козел без головы — это, скорее, условный набросок; у другого несколько рогов и два хвоста. Одна фигурка козла очень грациозна: как будто стоит на маленьком каменистом уступе, сблизив ноги, спружинив тело, и смотрит вниз в далекую равнину. А вот и джейраны, легкие, в стремительном беге друг за другом. Безыскусно изображены верблюды, но, как ни странно, и здесь ощущается живой рисунок, передающий характерные черты этого животного.
Случайно, по легким теням, видным только сбоку под острым углом, удалось заметить другие рисунки верблюдов. Они были очень древние, так сильно закрыты пустынным загаром и лаком, что почти не отличались от остальной поверхности камня. Сколько тысячелетий назад нанесла эти изображения на камень рука человека!
Прошло полтора месяца нашего путешествия. За это время мы побывали в городе Алма-Ате и пополнили запас наших продуктов.
После жарких дней пожелтела пустыня, и только местами еще горели огоньками тюльпаны да дикий чеснок выкинул нежно-сиреневые головки. Вместо цветов на пожелтевшей растительности появились различные семена, и среди них больше всего самых разнообразных семян-колючек, которые цеплялись всеми способами за одежду. Они проникали сквозь носки и царапали ноги. Все еще голосисто заливались жаворонки, их было много, им будто не хватало места в пустыне, и некоторые из них пели над широкой долиной ущелья.
Однажды, присев отдохнуть, я заметил несколько растущих букетом тюльпанчиков. Ярко-оранжевая середина цветков была очерчена лимонно-желтыми краями лепестков. Едва выглядывая из-под земли, цветы порывисто покачивались от дуновения ветра. Не помню, что отвлекло мое внимание, но, когда через минуту я взглянул в том же направлении, тюльпанчики исчезли, а на их месте в глубоком гнездышке, тесно прижавшись друг к другу, лежали серенькие, начавшие оперяться птенчики жаворонка. Неосторожное движение, шорох одежды — и птенчики дружно подняли головки, раскрыли огромные рты с ярко-оранжевым зевом, лимонно-желтой оторочкой углов рта и кончиков клюва, стали покачивать головками, и передо мной вновь расцвел букет тюльпанчиков. Это чудесное превращение произошло, как в сказке, внезапно и было настолько неожиданным, что в течение нескольких секунд я не мог сразу сообразить, что случилось. Сходство раскрытых ртов птенчиков с тюльпанами было необыкновенное.
Ущелье Тайгак (в переводе на русский язык означает «скользкое»), по нашим расчетам, было недалеко, и поэтому можно было не торопиться с выездом.
Едва мы проехали по пустыне несколько километров, как на востоке на горизонте показались очертания гор. Это были горы Калканы. Несмотря на раннее время, воздух уже колебался струистыми потоками, и впереди то возникали, то исчезали своеобразные миражи, совсем как настоящие озера с поблескивающей поверхностью, отражавшей горы.
Иногда мимо машины шустро пробегали ящерицы с большой круглой головой и плоским телом. Это были такырные круглоголовки, хотя они больше характерны для каменистой пустыни. Почувствовав опасность, круглоголовка так сжимает свое тело, что сразу делается плоской. От этого исчезает тень от ее тела и вся она становится совсем как камешек.
Круглоголовка не прячется на ночь. Забравшись на камешек, немигающими глазами она смотрит на заходящее солнце. Наступает ночь, быстро стынет земля, замирают на камнях и маленькие круглоголовки. Рано утром медленно и вяло поворачиваются ящерицы головой к восходящему солнцу до тех пор, пока оно не согреет окоченевшее тело.
Начало ущелья Тайгак было обычным: широкая сухая долина, низенькие округлые холмы, потом каменистые осыпи и скалистые горы. Но вот долинку почти целиком перегородили громадные камни, каждый величиной с небольшой дом. Нетрудно было догадаться, что они скатились вниз во время землетрясения. Недалеко за первым валом оказался другой. Потом высокие скалистые горы, сложенные из розового гранита, обступили ущелье и закрыли небо. Ущелье еще более сузилось, и его почти отвесные стены образовали подобие коридора. С громким свистом пролетели мимо сизые голуби. Другие сорвались со скалистого уступа и понеслись вслед за первыми. Снова громадный обвал, ущелье целиком перегорожено камнями, из-под которых журчит ручей. Виднеются тростники, и вот уже кеклики громко кричат на все мрачное ущелье. Внезапно к этому присоединяется громкий, пронзительный звук, какой-то воинственный клич в быстром и бодром темпе. Отвесные скалы глухо повторяют звуки, как в большом, пустом здании. Воинственный крик приближается, и мы видим совсем маленькую серенькую птичку, немного больше воробья, бойко лазящую по камням. Это скалистый поползень.
На почерневших камнях четкими буквами выбита надпись. Я узнаю в ней распространенное заклинание, охранительную формулу, написанную на тибетском языке. Читается она так: «ОМ — МАНИ — ПАД — МЕ — ХУМ». Перевод ее следующий: «Привет, Драгоценность в цветке лотоса». Под словом «Драгоценность» подразумевается одно из нарицательных имен Будды. Поодаль от первой надписи другая такая же, а от третьей сохранился только конец, начало же отвалилось. И там, где мы остановились и собираемся разбивать бивак, тоже видна большая и четкая надпись. Как жаль, что больше ничего не написано, кроме этих слов!
Но почему надписи только в ущелье Тайгак?
Дальше, за тростниками, у ручья виднеются раскидистые ивы. Под ними глухая тень и прохлада, а рядом на скале опять охранительные надписи.
Высоко на обрывистых скалах слышна возня и тонкий скрежещущий писк летучих мышей. В воздухе реют маленькие, сероватого цвета каменные ласточки, на совершенно отвесной скале вылеплено их маленькое, в виде чаши гнездо.
Здесь, у ручья, растут небольшие деревья — каркас, или по-казахски таудаган. За крепость древесины их еще называют каменными. У воды всюду заросли крапивы и мяты. У подножия склонов голубеют цветы низенькой, сильно и своеобразно пахнущей богородской травы и пестреют шаровидные цветы такого большого дикого лука, размерам которого позавидовал бы самый искусный огородник. Но перья лука уже несъедобны, так как сильно огрубели.
Высоко над горами появляются силуэты двух больших птиц. Они плавно снижаются к нам. Вот один из пернатых пилотов сложил крылья и понесся камнем книзу, внезапно раскрыл их и взлетел кверху, совершив подобие незаконченной мертвой петли. Повторив несколько раз этот прием, птица садится на край обрыва, и по характерной фигуре, белой тонкой шее, крючковатому клюву и темным крыльям я узнаю белоголового сипа. По-видимому, замысловатые фигуры в воздухе выделывались сипом специально для своей подруги: у сипов разгар брачного периода. Вот и самка села неподалеку от самца. Посидев вместе, обе птицы улетели. Вблизи от места, где сидели птицы, в большой нише, заметно старое гнездо. С противоположного склона ущелья через бинокль видно, что гнездо сложено из толстых прутьев около метра высотой и двух метров в диаметре. Гнездо, видимо, уже много лет служило местом вывода птенцов. Около него валялись кости и отчетливо белел череп молодого горного козленка[6].
Сидя у костра, мы обсуждаем события минувшего дня: день переезда обычно бывает самым интересным и богатым впечатлениями. Сегодня утром под брезентом, служившим подстилкой для спальных мешков, оказалось два скорпиона. Они забрались туда ночью. Третий скорпион нашел себе пристанище под передним колесом мотоцикла и выскочил оттуда, когда был заведен мотор. Эти встречи послужили для нас предупреждением, и с сегодняшнего дня было решено всегда спать в пологах, каждый вечер перетряхивать спальные мешки и подальше прятать одежду, особенно ботинки. И если этих предосторожностей было достаточно от укола скорпиона, то от укуса гораздо более ядовитого паука-каракурта, тенета которого повстречались недалеко от бивака, совершенно необходимы и обязательны.
Едва я заполз в спальный мешок, как почувствовал толчок в бок.
— Тэки, тэки! — возбужденно прошептал товарищ, показывая рукой вверх на обрывистую скалу напротив бивака. На темном фоне звездного неба смутно маячили какие-то силуэты. Казалось, что это были деревья. Но в бинокль можно было хорошо разглядеть фигуры трех козлов. Один из них спокойно пощипывал траву, другой чесал задней ногой за ухом, а третий застыл стройным изваянием. Было удивительно, как животные, не испугавшись запаха дыма, света костра, подошли на расстояние каких-нибудь 60–70 метров. Видимо, давнее «общение» с человеком научило считать его безопасным ночью в темноте.
Постояв еще несколько минут, тэки медленно пошли вдоль обрыва и исчезли в ночной тьме. Так вот наконец и вы, потомки древних обитателей неприступных скалистых вершин! Сменялись народы, появлялись и исчезали различные животные, изменялся климат и растительность, а вы остались такими же, как и ваши далекие предки, изображения которых высечены человеком на камнях еще в седой древности.
Еще в начале ущелья рядом с тропинкой на скалах нам встретились изображения родовых знаков, несколько рисунков горных козлов и баранов. Первая же прогулка вверх по ущелью дала богатый материал, тетрадь полевых записей за день была заполнена рисунками, а все запасные кассеты с фотопленкой израсходованы. На каждом шагу скалы были испещрены рисунками козлов: тонкими, стройными и толстыми, безобразными. Одно из изображений по характерной горбатой морде, без сомнения, запечатлело сайгу — второго после джейрана типичного представителя пустыни из парнокопытных.
Некоторые картинки на скалах особенно интересны. Горного козла преследует красный волк. За оленем с большими, раскидистыми рогами бежит маленький олененок, а справа громадный волк с разинутой пастью напал на тщедушного олененка и уже занес над ним свою лапу. Часть скалы, на которой нанесен этот рисунок, обвалилась, и волк оказался без хвоста. В другом месте высечен очень слаборазличимый рисунок человека с распростертыми руками, а под ним изображение козла и двух верблюдов.
В ущелье Тайгак чаще, чем где-либо, встречались рисунки оленей. Хорош рисунок, где самец высечен рядом с безрогой самкой. Звери как будто замерли в ожидании и осторожно заглядывают вперед. Выше этой группы маленькое, но искусно выбитое изображение козла в типичной позе. Ниже одного из рисунков оленей изображено непонятное животное — может быть, черепаха.
Иногда рисунки отражают сценки из жизни зверя. Два козла с громадными рогами сошлись друг с другом и вот-вот вступят в бой. Под защитой одного из козлов укрывалась самка. Очень хороши фигуры козлов, стройно шагающих друг за другом, а на рисунке рядом в каком-то извечном спокойствии застыли один перед другим фигуры козла и волка.
Способ изображения всадников довольно стереотипен. Лошадь и человек нарисованы в профиль. Левой рукой наездник держит повод, правой — нагайку. Ноги всадника свободно опущены вниз, без стремени. Пользуется нагайкой и всадник, едущий верхом на олене. В небольшом количестве олень, или, как еще называют обитающий в Азии его подвид, марал, и ныне живет в горах Заилийского и Джунгарского Алатау. Весьма возможно, что в давние времена, когда маралов было много, он мог забегать из Джунгарского Алатау и в горы Чулак.
А вот панорама коллективной охоты на козлов и марала. Тут и пешие и конные стрелки из лука, и собаки, преследующие раненого зверя, и безоружные загонщики. В другом месте стрелок целится с колена из засады, а загонщик стоит на спине лошади, чтобы видеть, куда бежит животное, и предупредить криками об этом стрелков. Аналогичный сюжет и на другом рисунке, с той разницей, что объектом охоты служит не козел, а марал.
Видимо, не обходилось и без курьезов на охоте, когда ловкие охотники добывали козлов арканами, о чем можно судить по другому рисунку. Иногда изображение носит умышленно комический оттенок. Таков козел с хвостом собаки или лошадь с горбами верблюда. Впрочем, быть может, художник так неумело нарисовал седло.
На большом плоском и загоревшем камне художник изобразил картину с многочисленными действующими лицами. Не кажется ли, что это вооруженная стычка между двумя неприятельскими отрядами? Один из археологов, впоследствии увидевший у меня копию этого рисунка, вначале принял его за изображение войны. И мне рисунок показался сначала таким же. Но первое впечатление оказалось ошибочным. То, что было вначале принято за войну, оказалось совершенно иным, а именно праздником. В левом углу, взявшись за руки, широко расставив ноги, танцуют мужчины, устроив что-то похожее на хоровод. Справа от этой группы стоят женщины, в широких шароварах. Они держат в руках луки, повернутые древком к себе и тетивой от себя. По натянутой тетиве-струне водят стрелой-смычком. Со всех сторон на праздник спешат, погоняя лошадей нагайками, гости. У художника, видимо, не хватило терпения или времени, и крайние правые фигуры музыкантов выбиты грубо, схематично, почти условно.
Наиболее замечательны в этом рисунке музыкальные инструменты. Собственно, это уже не луки, хотя и необыкновенно сходны с ними. От луков их отличает резкая изогнутость. Тон звука, по всей видимости, менялся нажатием на древко этой своеобразной скрипки. Ослабевая или натягиваясь, тетива издавала различные звуки, из которых и слагалась мелодия. В глухих аулах Казахстана и поныне у стариков можно встретить подобный инструмент, с той только разницей, что посредине древка, под тем местом струны, по которому водят смычком, пристроена маленькая коробочка-резонатор.
Так грубоватый рисунок в глухом ущелье Тайгак приоткрывает завесу над историей происхождения смычковых инструментов, родоначальником которых, весьма вероятно, могло служить оружие охоты, защиты и нападения — обычный лук. Но как сложен и длителен был путь от лука до современной скрипки, от песни охотника-дикаря до современной классической музыки!
Разглядывая рисунки, я незаметно дохожу до группы довольно больших диких яблонь. Они давно отцвели, и на ветвях видны завязавшиеся плоды. Из кустов карликового боярышника напуганный шумом шагов выскакивает на скалы и скрывается в глубокой расщелине небольшой серый зверек с пушистым хвостом и большими черными глазками. Я едва успеваю опознать в нем лесную соню. Каким образом типичный лесной грызун приспособился к жизни в почти голых горах? Не является ли он, как и рисунок маралов, признаком когда-то значительно более богатых древесных зарослей?
Еще выше в горах начинают встречаться отдельные куртинки высокогорного растения — арчи. Отсюда рядом вершины гор Чулак. Одна за другой толпятся вершины. Ущелья то сходятся вместе, то разбегаются в разные стороны. В скалах свистит ветер, воет в узких проходах. В густой сизой дымке видна пустыня. На горизонте, черная на светлом фоне неба, как изваяние, застыла фигура козла с большими ребристыми рогами. В далеком распадке промелькнула рыжая фигурка лисы. Совсем близко в воздухе проплыли, высматривая поживу, белоголовые сипы.
На некоторых вершинах стояли пастушеские столбы, сложенные из плоских плиток серого камня. Один из столбов казался особенно большим, но до него пришлось долго добираться. Он представлял собой что-то похожее на кибитку и был накрыт сверху несколькими большими плитами. Внутри столба (кибитки) можно было улечься, слегка подогнув ноги. Но сверху просвечивало небо, сквозь многочисленные щели в стенках свободно проникал ветер. Столб имел только старинное ритуальное значение.
Сумерки начинались звуками. Запевали сверчки и кузнечики. Потом, когда темнело, раздавались цокающие звуки и мимо костра бесшумно пролетала небольшая птица величиной с кукушку. Это был козодой. Маленькие ноги, крохотный клюв, большой рот и большие черные глаза выдавали в нем ночную птицу и охотника за летающими насекомыми. Садясь на камень, птица прижималась к нему всем телом и становилась совершенно незаметной. Вслед за песнями козодоя раздалась мелодичная и тоскливая песня совки-сплюшки. Но более всего привлекали другие звуки: едва слышимый звон камней, раздававшийся, вероятно, из-под копыт козлов. Животные бродили вокруг нас и были невидимы.
Перед тем как забраться под полог и залезть в спальный мешок, мы зажигали карбидный фонарь, а рядом клали сачок с морилкой для насекомых. На яркий свет бежали, ползли и летели многочисленные ночные гости, прятавшиеся днем в укромных, тенистых щелях и норках. Больше всего было ночных бабочек. Стремительно подлетая, они с размаху ударялись о фонарь, роняя золотистые чешуйки, покрывающие тело и крылья. Медленно приползали пауки. Бегали около фонаря уховертки и размахивали клешневидными придатками брюшка. Иногда прилетали сонные мухи. Редкими гостями были палочники. На длинных ногах-ходулях, осторожно и как бы нерешительно, покачиваясь, они медленно приближались к свету. Днем очень трудно заметить это оригинальное насекомое. Узкое длинное тело, длинные нитевидные ноги, вытянутые вперед и назад вдоль тела, буро-зеленая неприметная окраска делали этих насекомых необыкновенно похожими на сухую палочку, неразличимую среди засохшей растительности.
Изредка, трепеща разноцветными крыльями, на свет прилетали богомолы. Так же как и палочники, богомолы двигались медленно, покачиваясь на тонких ногах. Иногда незаметно подползали небольшие, совсем светлые сверчки — настоящие жители пустыни. Неприятным было посещение нашего бивака фалангами. Мохнатые, серо-желтые, с большой мускулистой головой, вооруженной темно-коричневыми челюстями, они всегда прибегали поспешно, будто куда-то сильно торопились, и начинали стремительно носиться вокруг фонаря. Впрочем, мы не особенно опасались фаланг, так как широко распространенное в народе мнение, будто эти паукообразные сильно ядовиты, оказалось ошибочным. Фаланги лишены ядовитых желез, а предположение, что на загрязненных челюстях этого хищника может быть трупный яд, якобы способный отравить при укусе человека, не имеет основания. Незаслуженная репутация ядовитого животного скорее всего возникла из-за того, что фалангу путали, да и сейчас путают, с другими ядовитыми пауками — тарантулом и каракуртом.
Фаланга смела, дерзка и храбро защищается, щелкая сильными челюстями о металл пинцета. Однажды крупная фаланга, несмотря на предосторожности, принятые против нее, успела ударить по пальцу острыми челюстями. Небольшая царапина вскоре зажила без каких-либо последствий.
Скорпионы на свет не шли, а если случайно во время ночного путешествия и попадали в полосу света, то останавливались и, поблескивая лакированным панцирем, ненадолго замирали в неподвижности.
И много различнейших обитателей пустыни появлялось на свет фонаря, обогащая наши коллекции. Нередко было так, что, собираясь перед сном почитать книгу, приходилось приниматься за ловлю ночных гостей.
Но однажды на свет фонаря прибежал небольшой зверек, величиной с крупную мышь, в бархатистой рыжеватой шубке из короткого меха, с коротким хвостиком, одинаково круглый как спереди, так и сзади, на маленьких ножках и с маленькими, как крошечные бисеринки, черными глазами, глубоко запрятанными в шерсти. Спереди у зверька торчали большие кривые зубы-резцы. В зверьке нетрудно было узнать жителя пустыни — слепушонку. Он прямо направился к фонарю, опрокинул его и наделал много хлопот. Почему этот исконно подземный житель оказался на поверхности? Видимо, иногда зверьки предпринимают ночные переселения, покидая старые места, почему-либо ставшие негодными.
Выехав из ущелья Тайгак, мы не узнали каменистой пустыни: всюду из-под ног с треском вырывались крупные кобылки. За каких-нибудь 10 дней, которые мы пробыли в ущелье, маленькие бескрылые личинки кобылок превратились в стройных, расцвеченных яркими цветами взрослых особей. С легким шорохом крыльев, вспыхивая алым огоньком, перелетает с места на место кобылка-гребневка. Охристо-желтая сверху, она внезапно преображается на лету, когда из-под невзрачных надкрылий показывается яркая вторая пара крыльев. Сверху на груди у этой кобылки большой, сжатый с боков листовидный киль, похожий на горб или гребень, от которого и произошло название, вспархивают затемненные пустынницы с ярко-черными и голубыми пятнами на крыльях, скальные пустынницы с черными и фиолетовыми перевязями крыльев. С громким потрескиванием взлетают в воздух самцы кобылки-мозера, с крыльями, окрашенными в нежно-лазурные тона. Совершив несколько сложных поворотов в воздухе, кобылка садится на землю и исчезает, совершенно сливаясь с окраской окружающих камешков. Мелькают большие с красными крыльями и широкой черной полосой перевязчатые пустынницы. Едва шуршит, вспыхивая нежными зеленовато-желтыми крыльями, горбатка пятнистая. А с маленького кустика солянки слетает, трепеща розовыми крыльями, саксауловая горбатка. Сядет горбатка на веточку солянки и скроется из глаз: до того похожа ее серая, в мелких крапинках одежда на веточку растения.
По расцветке крыльев кобылки легче распознают и находят друг друга. Яркий цвет, кроме того, сбивает с толку преследователя. Помчится какая-нибудь неопытная пичужка за ярким пятном крыльев летящей кобылки, и вот уже пора бы схватить ее, да спасающееся насекомое совершает несколько резких, зигзагообразных поворотов, садится на землю и становится сереньким и незаметным. Внезапное преображение приносит неизменный успех. Проверить это нетрудно на себе. Если с точностью до сантиметра не запомнить место, куда села кобылочка, на долю секунды отвести взгляд в сторону — насекомое бесследно исчезает. Приходится ощупывать руками землю, перебирая камешки, пока один из них внезапно не оживет и не выскочит из-под руки, сверкая расцвеченными крыльями.
Из ущелья дорога направилась прямо вниз к белевшей вдали реке и зеленым ее берегом. Только теперь было видно, насколько крута подгорная равнина, хотя и казалась почти горизонтальной, так как машина, несмотря на канавки, камни и выбоины, свободно катилась с выключенным мотором.
Широкая полоса пустыни между горами Чулак и рекой Или представляет собой типичную подгорную равнину, образовавшуюся от постепенного разрушения гор и выноса продуктов этого разрушения водой и ветром.
В долине реки Или властвуют два ветра: верхний, дующий по течению реки с востока на запад, и нижний, дующий против течения с запада на восток. Первый ветер, сухой и жаркий, приходит из Центральной Азии, далекой пустыни Гоби, приносит тонкую дымку лёссовой пыли, в которой тонут очертания горизонта. Второй ветер, более прохладный и влажный, приходит через Европу из омывающих ее морей. Когда дует этот ветер, воздух становится чище и прозрачнее, изредка выпадают осадки. Только летом ни один из ветров не способен донести до пустыни влагу, и дожди в это время необыкновенно редки.
Незаметно машина спустилась в пойму реки, в лицо ударил своеобразный запах буйной зеленой растительности водного простора и солончаков.
Поделиться книгой: