Помоги проекту - поделись книгой:
В природе все тесно взаимосвязано. Сложнейшие прямые и косвенные отношения между организмами и окружающей средой очень часто скрыты от взора человека, а те сведения, которыми мы располагаем, малы и поверхностны, чтобы раскрыть комплекс этой многогранной зависимости организмов друг от друга. Поэтому изменения, вносимые человеком в окружающую среду, часто ведут к многочисленным и подчас совершенно неожиданным последствиям, подобно цепной реакции на длительное время затрагивающим мир растений и животных.
В последние десятилетия, когда достижения науки и культуры резко увеличили темп роста населения на земном шаре, особенно актуальной стала проблема охраны природы и ее рационального использования.
Нуждается в охране и озеро Балхаш, главным образом его юго-западная часть. Сюда приезжает много охотников и рыболовов из Алма-Аты, Фрунзе, Джамбула. Здесь исчезает и без того скудная прибрежная кустарниковая и древесная растительность. Это лишает озеро красоты и привлекательности. Но уничтожение растительности приносит вред не только в эстетическом отношении.
Основной корм рыбы — многочисленные личинки насекомых. Из них главное место занимают личинки комаров-звонцов и поденок. Образно говоря, многомиллионная армия этих насекомых кормит рыбу и косвенно кормит человека. Взрослые поденки и комары-звонцы вылетают из развившихся в воде личинок для того, чтобы после брачного роения отложить в воду яички и продолжить потомство. После этого комары-звонцы и поденки гибнут.
Брачное роение звонцов протекает в течение нескольких дней вечерами и ночью. Днем комарики прячутся в кустах, и подчас их там так много, что растения изменяют свой внешний вид. Поденки, вылетев из воды, должны также провести около суток на кустах и деревьях для того, чтобы совершить последнюю линьку.
Испокон веков связанные с определенными местами берега, где росли кустарнички, поденки и комары не находят себе пристанища там, где растительность уничтожена. На беззащитных насекомых массами нападают ящерицы, наземные пауки, муравьи и другие хищные животные. Так образовалась цепная реакция: исчезновение растений вызывает лишение дневок комаров-звонцов и поденок, облегчает нападение на них хищников, ведет к уменьшению кормов для рыб и создает угрозу рыболовному промыслу.
Озеро Балхаш — сокровище среди громадных, опаленных зноем пустынных просторов. На озере Балхаш необходимо организовать заповедник, особенно в той его части, которая в хозяйственном отношении пока не освоена.
Снова мелькают мимо нас голубые заливы в скалистых коричневых берегах. Местами на них высоко над уровнем воды видны следы древнего прибоя. Здесь когда-то плескались волны озера.
Было время, когда Балхаш занимал большую площадь. Но климат изменился, уровень озера понизился, от него отделились озера Сасыкколь и Алаколь. Теперь эти озера находятся далеко к востоку от Балхаша. О колебании его уровня говорят и древние террасы озера, которые были найдены учеными даже на высоте 140 метров над современным уровнем.
В последнее столетие уровень озера несколько раз поднимался и падал. Иногда эти колебания были очень значительными и резкими. В наше время они зависят от осадков в горах Тянь-Шаня, откуда берет свое начало река Или. Но кроме того, как предполагают некоторые специалисты, уровень воды зависит и от подземных вод, питающих озеро. Режим этих подземных морей пока человеку неизвестен.
Мы сидим возле костра, поглядывая на тихое озеро, на рои комариков, и пьем чай. Всюду ползают уховертки, и не только ползают, но еще и кусаются, как бы заявляя свои притязания на занятый нами кусочек берега озера. Уховертки ползают по пологу, забираются во все вещи, нет от них никакого спасения.
Едва слышно плещутся набегающие на берег маленькие волны. Проскакал какой-то зверек в сухой траве, крикнула по-вороньему на лету выпь, просвистела крыльями утка. Утром над маревом тумана и розовым озером красным шаром взошло солнце.
Тихое розовое озеро, багряное солнце — последнее, что осталось в памяти от Балхаша. Прощай, озеро, многоцветное, голубое, лазорево-изумрудное и розовое в желтых, опаленных зноем берегах, то тихое и ласковое, то бурное и шумное, навевающее и веселье и грусть, легкость бездумья и тягости предстоящих забот! Теперь наш путь по сухим, безводным пустыням, где раскаленная земля жжет ноги через подошвы ботинок, где сухо во рту, где всегда хочется пить и где будто неподвижно висит в небе яркое, жаркое божество пустыни — всесильное солнце, дарующее ему жизнь и навлекающее гибель.
Теперь мы на трактовом пути. Он пересекает почти ровной ниткой желтые холмы и зеленеющие солянками распадки. Где-то близка и железная дорога, связывающая Алма-Ату с Москвой, и асфальтовая дорога, идущая из Казахстана в Киргизию. По дороге все мелькает с головокружительной быстротой, отсюда скоро можно оказаться и дома. Такая дорога нам не нравится, ничего не успеваешь увидеть, и мы сворачиваем в направлении полынной пустыни Жусандала. Там простор, миражи, холмы, зеленеющие распадки, справа синеют горы Анрахай, слева, будто раскаленный металл, горит желтизной песчаная пустыня Таукум.
Жусандала — полынная пустыня, ровная, гладкая, спокойная. Машина мчится, как по асфальту, дороги расходятся во все стороны и сходятся вновь вместе. Как угадать, куда ехать? Бинокль не поможет, вокруг озера-миражи, весь горизонт занят ими, и кажется, нет дальше пути, как через воду. Она блестит зеркальной поверхностью, отражает кустики саксаула, размытый дождями мавзолей, одинокий камень возле дороги, топографическую вышку. Жусандала, безводная пустыня, напоенная озерными миражами, кажется бесконечной. Пустыня безлюдна. Лишь иногда между холмами встречаются одинокие юрты. Вблизи них пасутся верблюды, степенные, новозмутимые, со злобным выражением.
Из-под колес машины вспархивает небольшая птица и летит, тяжело, медленно волоча за собой какую-то длинную светлую ленту. Кто привязал ее к слабой птице, зачем понадобилось это издевательство?
Но лента неожиданно падает на землю, птица, напуганная машиной, стремительно уносится в сторону, в ней я узнаю сорокопута. А там, где упала ленточка… лежит, извиваясь в предсмертных судорогах, молодая около полметра длиной змея-стрела. Ее изящная, точеная головка изувечена острым клювом птицы, тонкое, нежное тельце скрутилось кольцами. Несколько конвульсивных движений — и быстрая охотница за ящерицами мертва. Вот так сорокопут! Не подозревал я в нем подобной храбрости. Впрочем, голод делает бесстрашным. Но кто бы мог подумать, что этот маленький и смелый хищник способен охотиться за змеями!
У самого белого солончака, на мокрой и вязкой почве, на которой даже не могут поселиться растения, видны свежие холмики из мелких комочков вынесенной наружу земли. В центре холмика отверстие, и оттуда ежесекундно выскакивают очень быстрые длинноусые муравьи-разведчики. Они очень заняты и, не мешкая, мчатся в пустыню за добычей. Это муравей-проформика. Я не раз раскапывал его гнезда, а вот теперь, пожалуй, представился случай разведать один давно занимавший меня секрет его жизни.
В гнезде проформики всегда находятся муравьи-рабочие разных размеров. Те, кто побольше, обычно с сильно раздутым брюшком, заполненным пищевыми запасами. Это своеобразные бочки. Им полагается хранить пищу летом, когда пустыня выгорает и добывать пропитание становится трудно. Их положение в маленьком муравейничке ясно. Но кроме того, еще есть большие рабочие, раза в три-четыре крупнее крохотных и очень деятельных охотников. Чем они занимаются, какую выполняют работу, почему прячутся в глубине своего подземного дома и не показываются наружу? Не видел я ни разу, чтобы они носили в челюстях землю, занимались строительством. Что за домоседы?
Как всегда, жаль раскапывать муравьиное гнездо. Но что поделать! Под холмиком величайший переполох.
Раскопка не дала ничего нового. Деятельных и всегда торопливых малышек в гнезде оказалось мало, не более пятой части колонии. Как они, такие крохотные, могли прокормить большую ораву великанов? Тогда я разыскиваю другой такой же муравейник и усаживаюсь возле него на походный стульчик.
Маленькие рабочие в вечном движении. Интересно смотреть за ними, занятыми поисками добычи. Быстрый бросок — остановка, размахивание усиками, поворот головы в разные стороны и снова молниеносный бросок. И так до бесконечности, до первой добычи. Поймать маленького охотника очень трудно, до того он ловок и стремителен.
Муравьи не случайно оказались в таком мокром месте, где ноги вязнут почти по щиколотку. Не так давно здесь была вода. Они переселились сюда всей семьей с холмов на жаркое и сухое лето, пока еще не высох солончак. Ведь влажную почву гораздо легче рыть. К зиме же они переберутся обратно на сухие холмы. Такие выезды «на дачу» делают в пустыне и другие виды муравьев.
День пролетает быстро. То на солянках нашлось сразу несколько интересных галлов: и пушистые большие, и коричневые шишечками, и из белых чешуек крупной почечкой, и еще разные. То попалась редкая оса, охотящаяся на гусениц полынного шелкопряда. У самой машины оказалось несколько норок совсем неизученного пустынного тарантула. Увидал, как уховертки затаскивали через очень узкий вход в норку кусочек зеленого листика, а когда вскрыл их жилище, то натолкнулся на обширные ходы и в них более полусотни молодых уховерточек. Все они были детьми одной трудолюбивой матери-кормилицы.
Но вот солнце склонилось к холмам: белый солончак сперва стал алым, потом по нему, такому яркому и будто полыхающему пожаром, с вершины ближайшего холма, как кинжал, скользнула резкая синяя тень, и скоро он сам весь потух, слился с зелеными берегами и потемневшим небом. Из пустыни в сторону далекого Балхаша пролетели утки. Стало прохладнее, и, хотя занемели ноги, я вновь на походном стульчике сижу у гнезда муравьев, не шелохнувшись, в томительном ожидании.
Маленькие, юркие разведчики-добытчики давно уже возвратились в гнездо: их трудовой день закончился. Лишь иногда кое-кто запоздалый примчится и без остановки заскочит во вход жилища.
— Сейчас все выяснится, — говорю я себе в утешение, оправдывая скучные часы ожидания, проведенные возле муравейника. — А если ничего не выяснится? Сколько раз так бывало, — мелькает другая мысль.
Но мне везет. Я счастлив, отгадал загадку! Давнее предположение оправдалось. Из норки один за другим степенно выползают большие муравьи и отправляются на поиски пищи. Они, конечно, не так быстры, как их маленькие сестры. Куда им, таким медлительным! Но зато внушительный рост и сила у них отменные. Быстрота же, к чему она ночью, когда ящерицы спят, воздух прохладен и все ночные насекомые неторопливы?
Так вот кто вы такие! И совсем не домоседы-лентяи. Кто же мог подумать, что муравьи-проформики трудятся в две смены, что маленькие, юркие муравьи охотятся днем, а большие и медлительные — только ночью?
Работу в две смены еще никто не видал у муравьев, и меня радует открытие этого маленького секрета.
На следующий день я увлекся и далеко ушел от стоянки в пустыню. На обратном пути пришлось торопиться: наступали сумерки. Вот кончились солончаки, пошли редкие заросли чингиля. Усталая Зорька бежала по пятам. За день она порядком помоталась: песчанки, жаворонки, ящерицы — все это так интересно для молодой собаки.
Неожиданно раздался громкий и хриплый лай. Он очень походил на крик косули. Шагах в восьмидесяти от кустика к кустику не спеша пробежала крупная лисица.
Зорька встрепенулась, заметив зверя, и помчалась за ним. Лисица побежала дальше в кусты, как-то забавно подскакивая на месте и виляя хвостом. Всем своим видом она как будто показывала приветливость и желание порезвиться.
— Еще заблудится собака, — подумал я, решительно позвал к себе спаниеля и строго приказал идти рядом.
Лиса же, не переставая, прыгала, виляла хвостом, хрипло лаяла и продолжала бежать поблизости. Спрятавшись за куст, она вставала на задние ноги и внимательно смотрела на нас. Временами же она совсем смелела и, приблизившись, вновь начинала кривляться, будто стараясь обратить на себя внимание. Хитрый зверь, видимо, понимал, что я без ружья и не опасен.
Странная лисица. Что ей надо?
Вблизи показалась отара овец, позади нее на лошади — чабан. Вдали виднелась юрта. Только здесь лиса отстала, исчезла.
— Это старый, вредный лис, — сказал мне чабан, — все время тут крутится возле нас. Недавно заманил молодую собаку и задушил. Потом зарезал ягненка. Очень вредный лис. Надо стрелять такого лиса!
Так вот почему хитрый зверь бежал все время рядом с нами, кривлялся, размахивал хвостом и лаял. Он хотел заманить спаниеля.
Хитрость его не удалась.
Надоела Жусандала, и мы по первой попутной дороге помчались к горам Анрахай. По работе мотора чувствуется подъем. Сбоку вьется розовая река зарослей курчавки, она заполнила все сухое русло, промытое дождевыми потоками. Вот и первые пологие холмы. В распадках между ними зеленое пятно пахучей полыни, несколько развесистых тамарисков, украшенных розовыми цветами. Из зарослей выскакивает заяц. Возможно, он здесь жил все лето один, теперь же, напуганный неожиданным появлением людей, помчался в панике по голым холмам, сам не зная куда; кругом ни кустика, и негде скрыться. Быть может, он знает еще такой же крошечный зеленый распадок с таким же, как и он, одиноким зайцем и теперь держит туда путь, ищет спасения у своего соседа.
Вдали между холмами показывается густая зеленая полоска. Опять саксауловый лес! Надо остановиться. Но низенькие и редкие деревья все время расступаются в стороны, а впереди все та же заманчивая зеленая полоска, как будто с густыми растениями.
Нет здесь густого саксаулового леса, и незачем о нем мечтать. Настоящие саксаульники далеко, в пойме реки Или за сыпучими песками. Но и в этом редком леске есть обитатели.
На большом саксауле видно какое-то темное пятно. Оттуда взлетает орел. Темным пятном оказывается его гнездо из кучи сухих, кое-как переплетенных веток. На плоской, как стол, поверхности гнезда два больших белых птенца.
В саксауловом леске много гнезд муравьев-жнецов. В центре большого холмика земли, образовавшегося при строительстве подземных камер и ходов, расположен единственный вход в муравейник. Холмик весь сложен из мелких красных камешков, которые муравьи подняли наверх с большой глубины и уложили на светлую лёссовую почву. Муравьи-жнецы всегда докапываются до водоносного слоя. Они не могут жить без воды. По гнездам муравьев-жнецов поэтому легко догадаться, где находится грунтовая вода. В этом саксауловом леске много муравейников жнецов и определенно есть вода.
То, что по муравьям-жнецам можно искать в пустынях воду, мне удалось доказать около 20 лет назад. Но на это открытие до сих пор не обращено внимания. А жаль! Здесь, например, можно было бы вырыть колодец и возле него построить хорошую стоянку для скота.
Вокруг песчанки — со всех сторон несутся мелодичные посвисты зверьков. Городки грызунов среди зарослей саксаула выделяются голой землей, изрешеченной норами. Саксаулу достается от прожорливых грызунов. Они объедают его сочные ветви так, что деревья обезображиваются и там, где постоянно срезаются острыми резцами тонкие веточки, образуются вздутия. Из-за песчанок, хотя это и звучит парадоксом, нам не пришлось сегодня посидеть возле костра. Кто-то невидимый стал больно кусаться. Только внимательно всмотревшись в то место, где чувствуется укус, можно заметить крохотную мушку-мокреца, старательно и настойчиво вонзающую в кожу хоботок. Притронешься к ней пальцем — и ничего от нее не остается. Мокрецы здесь питаются кровью песчанок, а заодно и всех других животных, забредающих в саксаульники, в том числе и человека. Где нет песчанок, нет и мокрецов.
В саксауловом лесу нет тени, стоит тишина, изредка прерываемая свистом ветра. Здесь живет своеобразный жук-усач. Внешность его необычная: узкое тело и впереди большая переднеспинка, какой нет ни у одного другого усача.
Жуки летают в саксауловых лесах в самое жаркое время, в июне и августе. В общем это довольно вялые насекомые, часами сидящие на ветвях.
Самка усача откладывает яички на самый низ ствола, а вышедшая из яичка личинка тотчас же вбуравливается в древесину и начинает проделывать ход вниз в стержневой корень. В земле не так жарко, как в стволе.
Крепкие челюсти личинки хорошо справляются со своей работой и перемалывают твердую древесину саксаула.
Личинка усача развивается медленно. Только после второй зимовки из нее вырастет жук.
Бегают здесь по земле еще усачи-корнееды — типичные обитатели степей и пустынь. Личинки корнеедов приспособились жить не в древесине, а в земле. Они роют в ней ходы и обгладывают корешки трав и кустарничков. Корнеедов очень много на юге в степях и пустынях Казахстана и Средней Азии. Ранней весной, когда пробуждается пустыня, всюду по земле ползают хорошо заметные полосатые усачи-корнееды.
Корнееды не умеют летать. У них нет крыльев, а плотные, жесткие надкрылья срослись в сплошной, прочный панцирь, который предохраняет насекомое от высыхания. В сухом и жарком климате пустыни ради этого можно отказаться от полетов.
Корнееды очень миролюбивы. На руках они спокойно ползают, слегка поводя в стороны недлинными усами.
В самые жаркие часы дня, когда все живое прячется в тень и над пустыней властвует горячее солнце, в воздухе раздается низкое гудение и мимо проносятся большие золотисто-зеленые жуки-златки. Они грузно плюхаются на кустарнички, неловко карабкаются по их ветвям. Это типичнейшие жители пустыни — золотистые юлодии.
На растении юлодия обгрызает листья и обычно делает это не спеша, почти не сходя с места. Она неприхотлива в еде и кормится листьями многих кустарничков, в том числе поедает, казалось бы, совсем невкусные, соленые веточки саксаула.
Неподвижно висящие на веточках кустарников жуки-златки похожи на блестящие елочные украшения. Но жук зорко следит за окружающим и неплохо видит. Попробуйте к нему подойти. Тотчас же надкрылья высоко поднимутся, раздастся громкое гудение, жук взовьется в воздух и, набрав высоту, стремительно понесется на новое безопасное место.
Личинки юлодии белые, круглые, безногие, слепые. Они живут в земле, роются в ней, обгрызая корешки растений.
Среди кустиков видно отверстие большой норы, оплетенное паутиной. Это жилище тарантула, и, судя по размеру жилища, крупного. Хорошо бы его выкопать, посмотреть. Но на дне норы лежит, нервно вибрируя хвостиком, молодая змея-щитомордник. Ее кошачьи глаза смотрят на нас злобно и надменно. Щитомордник извивается упругими кольцами, бросается вперед с разинутой пастью. А тарантула нет. Его съел щитомордник. Эта змея не гнушается пауками. Впрочем, чему тут удивляться, если степная гадюка ест почти исключительно одних кобылок и кузнечиков. Видимо, пауками и насекомыми иногда питается и щитомордник.
На тент, разостланный на земле возле палатки, сел чудесный шмелевидный бражник. Что его привлекло сюда, непонятно.
После теплого дня неожиданно похолодало. С севера подул ветер, из-за гор выползли тучи. Спрятались насекомые. В лощину внезапно налетел вихрь, метнулся по склону, покрытому запоздалыми красными маками, и поднял кверху тысячи лепестков. И они, такие яркие, заметные, помчались вниз к пустыне. Закачались ферулы развесистыми желтыми головками.
Бражнику холодно. Ему надо прятаться в укромное местечко, он мелко вибрирует крыльями, согревается работой мышц, сейчас, наверное, сорвется с тента, улетит. Торопливо я навожу на него фотоаппарат и вдруг слышу чужой голос.
— Что делаешь? Карточка дикой пчелы будет!
Рядом со мною верховой. Ехал мимо, увидел палатку, захотел узнать, кто такие. За перевальчиком его юрта, скот.
— Что интересного? — повторяет он мой вопрос. — Ничего нет интересного. Пасем баранов, гоняем волка, скоро пойдем в горы. Дождь хороший, трава хорошая, бараны траву едят, жирные будут. Еще вот тут за горкой сладкий камень нашел.
— Что за сладкий камень? — удивляюсь я.
— Самый настоящий, темный, блестит, языком тронешь — сладко!
Пастух рассказывает что-то необычное. Надо посмотреть.
— Чего тут удивляться, — посмеивается мой товарищ. — В пьесе одного из драматургов, я помню, купеческий сынок пытается выманить у матери деньги на разработку горных залежей сахара. Может быть, он был и прав!
Я заинтригован, и мы идем за горку искать сладкий камень. Мелкий красноватый щебень хрустит под ногами; тонко и жалобно скрипят желтые ферулы; красные маки, раскачиваясь, роняют на землю нежные лепестки.
— Вот сладкий камень, смотри!
Под зелеными кустиками караганы круглым темным пятном выделяется на светлом фоне щебень. Он поблескивает, будто покрытый лаком.
— Бери, не бойся, пробуй, сладкий! — уговаривает меня мой спутник.
Действительно, камень сладкий, язык ощущает приятную сахаристость с каким-то особенным привкусом.
Всюду на красной горке видны темные, блестящие камни вокруг приземистых кустиков. Тогда я сажусь на корточки, потом ложусь и всматриваюсь в растения. Да, так и есть. Все они покрыты мелкими темно-зелеными тлями. Некоторые из них, с крыльями, разлетаются в стороны, чтобы обосновать такие же колонии. Тли сосут растения и по обычаю выбрасывают из кончика брюшка прозрачные капельки прямо на землю, на красный щебень. В климате пустыни капельки быстро сохнут, покрывая камни твердой, блестящей корочкой.
Обычно возле колоний тлей вскоре же появляются муравьи. Они собирают сладкие выделения, берегут своих дойных коровушек, охраняют их от врагов, всячески заботятся о них. Здесь же нет никого. В пустыне редки тли, и муравьи слабо приучены к «скотоводству».
Выделения тлей собирают и пчелы, и мед этот, не особенно вкусный, значительно уступает цветочному. Пчеловоды называют его падевым. Но здесь он ни к чему и диким пчелам. Цветов так много…
Поделиться книгой: