Помоги проекту - поделись книгой:
Опять перед нами низкие илистые берега — настоящая книга следов с исписанными страницами. Деловито, не останавливаясь, пробежала лиса; на ходу приглядываясь к мелким лужицам, искала, не застряла ли где несмышленая рыбка. Бродили вороны, клевали дохлятину — дары озера, выброшенные на берег волнами. Крошечные кулички испечатали лапками все берега изящными переплетениями крестиков. Подошли к берегу две дрофы-красотки. Походили, склевывая с кустов комаров-звонцов, наследили у воды и ушли. Залетела стайка скворцов, села на землю. Птицы тоже лакомились звонцами. Пожаловали на берег озера жабы: должно быть, охотились ночью на насекомых, собирали тех, кого прибила волна. Проползла даже змея, оставив характерный рисунок извивов тела.
По кромке берега бегают озабоченные белые трясогузки, а рядом по рёлке рыщут трясогузки желтые. Первые охотятся на то, что послал прибой, вторые кормятся комариками. Белым трясогузкам надоели комарики. Ну их! Пусть ими лакомятся другие.
Я пытаюсь заснять белую трясогузку. Соблюдая дистанцию около 10 метров, она поспешно семенит ножками. Птичка очень занята, что-то склевывает. Но, охотясь, все время следит за мной. Десять метров расстояния — и не ближе. Таков этикет. Если он мной нарушен, раздается тонкий гневный писк, птичка поднимается в воздух и отлетает дальше. Попробуйте заснять такую осторожную малютку!
Но осторожность не помеха любопытству белой трясогузки. Она не прочь подлететь поближе, даже на один-два метра. Но только когда все в пологах. Иногда ради развлечения трясогузка промчится рядом с машиной, обгонит ее, сядет на дорогу впереди, помашет хвостиком и снова вперегонки. И так, пока не надоест, не устанет. Тогда громкий победный крик — и в сторону.
На небольшом скалистом утесе собрались кучками красные, в черных полосках жуки — полынные листогрызы. К ним прижались крохотные комарики-звонцы. Еще примкнула на ночлег черно-красная аммофила. Почему, зачем? Неужели потому, что с ядовитыми жуками безопаснее? Как жуки попали сюда? Очевидно, они смельчаки, решившиеся на путешествие через озеро. У них не хватило сил достичь другого берега, они упали в воду, а волны прибили их к берегу. В воде их не тронули рыбы. Кому нужны ядовитые листогрызы?
Вдали от озера, рядом с кустиками селитрянки, среди зарослей серой полыни когда-то давно был колодец. Теперь от него осталась большая, глубиной около двух метров, яма с отвесными стенками. Дно ямы окаймляла ниша. Ее проделали разные зверьки-невольники, попадавшие в заточение. В попытках выбраться из него они бегали возле стенки, и от множества лап земля постепенно осыпалась.
Сколько маленьких трагедий происходило в этой западне! Сколько попусту загублено жизней! Яму облюбовал и в ней устроился паук — аргиопа лобата, раскинул кругами большие, чудесные сети.
Никогда я не видел такой большой аргиопы, хотя пересмотрел их сотни во время многочисленных путешествий. Паук — настоящий великан. Спокойно он застыл на своих упругих и натянутых, как струны, тенетах. Видимо, никогда он не знал голода. Добычи вдоволь: в яму постоянно сваливаются кузнечики, кобылки, жуки.
Но палка о двух концах. Самка аргиопа одинока. Она не сплела еще ни одного кокона и сильно отстала от своих сверстниц в жизненных делах. В яме прохладно, солнце заглядывает только в полдень.
Где же теперь она найдет себе супруга, если уже закончилось время брачных плясок, а крошечные самцы давно погибли?
Вот и осталась аргиопа без потомства!
Когда к вечеру стих ветер, неожиданно стало душно. Опять, наверное, сюда примчатся комары с южных болотистых берегов озера. Балхаш — по-казахски «топь». И хотя северные берега озера не оправдывают этого названия, южные действительно местами заболочены, топки. Вскоре действительно воздух зазвенел от этих докучливых насекомых.
Нам они надоели, отъехали несколько километров и в каменистой пустыне забрались на высокую и пологую горку. С нее хорошо видны уснувшее озеро и зеленые тростники. На горе свободно разгуливал ветерок, а комаров нет. Зорька быстро оценила это обстоятельство, улеглась кверху животом и почти всю ночь блаженствовала в такой необычной позе.
Высокая горка оказалась отличным местом для бивака. Отсюда во все стороны открывались дали, и, уж конечно, более всего по душе она пришлась Юрию.
Вблизи горки в углублении между холмами светлел большой такыр. Со всех сторон его окружали заросли чингиля и тамарисков. Тысячелетиями талые и дождевые потоки воды приносили сюда с холмов мелкие частицы земли и они, отлагаясь на дне мелкого и быстро пересыхающего озерка, образовали идеально ровную площадку. Здесь приятно посидеть после корежистых зарослей мелких приземистых кустиков боялыча, покрывающего вокруг каменистую пустыню. Кроме того, здесь, как на ладони, видно, куда спешат муравьи, где роют норки земляные пчелы и осы, какие следы оставили еще с весны, когда глина была влажной, барсуки, лисы и зайцы. Особенно зайцы. Им нравился этот такыр, и уж вокруг него их было больше, чем где-либо.
Для спаниеля такыр — сплошное расстройство. Всюду следы, всюду зайцы, всюду топот мягких ног о твердую землю[13]. Гоняться за зайцами с жалобным воем ненадолго хватит сил. И вот, изможденная, с высунутым языком, она плетется ко мне и падает у ног, стараясь уместиться в короткой тени от моего тела.
Сегодня, прежде чем забраться в постель, в сумерках я отправился побродить по такыру. Быстро стемнело. Взошла красная луна, поднялась над горизонтом, посветлела. Всюду в пустыне слышны шорохи. Особенно в зарослях вокруг такыра.
Такыр сияет при луне, точно озеро. Я осторожно пробираюсь к нему и застываю. По светлой площадке колышутся серые тени, то сольются вместе, то разойдутся в стороны. Иногда они застынут на одном месте, но вдруг неожиданно, как по команде, замечутся в бесшумной пляске.
Я всматриваюсь и все понимаю. Серые, беззвучные тени — зайцы. Они носятся, кое-кто сцепился в поединке друг с другом, колотят лапами. Здесь, оказывается, что-то вроде стадиона, на нем заячий турнир, состязание в ловкости рыцарей. Такыр хорош для такого занятия. На нем все видно, и врагу близко не подойти. Вот и сейчас. Едва хрустнула под моей ногой ветка, как серые тени все сразу замерли и множество глаз уставилось на меня.
Еще мгновение — и ничего не осталось. Опустел такыр. Будто ветром смело всех зайцев.
Дорога стала торной и пыльной. За машиной тянутся белые облака пыли. Они медленно поднимаются кверху в синее небо и там тают. На дороге за ночь появилось много следов животных. Их немало в кажущейся необитаемой пустыне, скрытых покровом темной ночи…
Четкие следы оставил мохноногий тушканчик. Следы другого тушканчика (трехпалого) изящны и напоминают по форме три лепестка растений. Бродила саджа. Ее еще называют копыткой за то, что ее лапки больше похожи на миниатюрные копытца. Впервые я вижу следы антилопы-сайги. Волки, лисы и маленькая пустынная лисичка-корсак тоже пробежались по дороге. Животные любят пользоваться дорогами для дальних переходов.
По каменистой пустыне перебегают с места на место такырные круглоголовки. Изумительна окраска этой ящерки. Все цвета пустыни и камешков отразили миллионы лет на ее коже. Тут и красные, и коричневые, и желтые, и голубые полоски, бугорки, пятнышки. Остановится ящерица, замрет и потеряется из вида, исчезнет как сквозь землю провалится. Но вот она не выдержала, выскочила из-под самых ног, метнулась стрелой, вновь застыла на чистом месте среди камешков, рассчитывая на отличнейший камуфляж своего костюма. Взгляд на секунду отведен в сторону — и ящерица безнадежно потеряна, исчезла из поля зрения.
Удивительно мирна и благодушна эта круглоголовка. Через полчаса она уже привыкает к рукам, спокойна, не пытается убежать и будто давным-давно знакома с любознательными людьми. Но в неволе отказывается есть, хиреет, медленно умирает.
За ящерками охотится змея-стрела, узкая, тонкая, длинная, с изящной, точеной головкой. Быстрота ее движений поразительна. Иначе нельзя: ее главная добыча быстро бегает.
Голая пустыня, угрюмые скалы, серый щебень, редкие кустики солянок, звенящие стебли засохших растений, безжалостное солнце и тишина. Кажется, все живое спряталось, исчезло… Но неожиданно откуда-то сверху совсем рядом с машиной села небольшая, серая, с белым брюшком птичка и, всматриваясь черными блестящими глазами в необычных посетителей глухой пустыни, начала приседать и забавно раскланиваться. Насмотрелась вдоволь, перепрыгнула дальше, снова быстро-быстро поклонилась несколько раз и, будто попрощавшись, скрылась за скалы.
За эту странную манеру приседать птичку назвали каменкой-плясуньей.
На нашем пути сухое русло, по которому скатываются дождевые потоки и талые весенние ручьи. Здесь кустики саксаула и неплохое место для того, чтобы приготовить обед. Среди кустиков масса норок песчанок. Из-под куста выскакивает большая ящерица-агама и, высоко задрав длинный и какой-то нелепый хвост, мчится прочь, вздымая легкое облачко пыли, но внезапно останавливается и, повернув голову, слегка прижмурившись, всматривается одним глазом. Ей тоже, наверное, интересно поглазеть на человека. Здесь, в дикой и безводной пустыне, такая тишина, покой и однообразие.
И тоже начинает раскланиваться. Вверх, вниз, долго, старательно кивает она головой. Какая смешная!
Поклоны ящерицы меня совсем озадачили, но рука сама собой вскинула фотоаппарат, и пальцы стали крутить кольцо наводки на резкость. Ящерице же не сидится на одном месте. Перестала кланяться, перескочила на бугорок, повернулась ко мне передом и стала по очереди закрывать то один, то другой глаз.
Что за странная ящерица! Для чего ей понадобились поклоны и зажмуривания глаз? Почему, ради чего агамы и каменки так ведут себя, никто не знает. Ведь не зря же, конечно. Зачем попусту тратить свои силы?
Большинство птиц и ящериц рассматривает окружающие предметы только одним глазом, и поэтому их зрение, как выражаются оптики, монокулярное, плоскостное, то есть лишено объемности. Меняя положение головы, владельцы монокулярного зрения компенсируют его несовершенство.
Но это только одни предположения.
И опять всюду в нагретом воздухе миражи. Вот справа вырастают дальние горы. С каждой минутой они все выше и выше, такие заманчивые, а потом превращаются в обыденные, темные и округлые холмы.
Впереди озеро, а за ним густой лес. Глядятся в зеркальную воду высокие деревья. Потом озеро исчезает, а лес оказывается маленькими кустиками саксаула.
На горизонте показалось высокое желтое строение. Наверное, водонапорная башня, а если так, то там поселок рыбозавода, который мы так давно ожидаем. Мы приближаемся к нему, а высокое строение становится маленьким, сильно размытым дождями глиняным мавзолеем.
Дорога петляет, раздваивается, снова сходится и вновь приводит к Балхашу.
Ветер, ветер… Почти всегда над озером дует ветер. Если он с запада, то несет облака и дожди, если с востока, из пустынь Монголии и Китая, — доставляет сухую, ясную погоду. Иногда, правда, дует ветер с севера. От него холод и непогода. Ветер западный и восточный разгуливает днем. Ночью поникают травы, затихает озеро. Но не совсем. Над озером еще рождаются бризы — большей частью легкие, приятные ветры. Один из них, дневной, дует с озера на сушу, особенно в жаркий день, когда горячий воздух над пустыней поднимается кверху, уступая место прохладному воздуху с озера. Другой бриз ночной. Он рождается только тогда, когда засыпают западный и восточный ветры, и дует с суши на озеро. Тогда холодный воздух остывшей суши вытесняет теплый воздух над медленно остывающей водой.
Пять ветров гуляют над озером и волнуют его синие воды. Когда же все пять затихают, озеро засыпает и отражаются в нем длинными дорожками яркие звезды северного полушария.
Долго и скучно тянется дорога по лёссовой равнине. За машиной, как всегда, пыль. А в машине иногда раздаются странные тонкие писки. Что бы это могло значить? Где появилась неисправность? Придется на стоянке заняться тщательным осмотром. Из-за незнакомых звуков чувство тревоги ни на минуту не покидает меня. Вокруг безлюдье, нет пресной воды. Что будет, если испортится машина, откуда ждать помощи? Юрию проще, он не понимает опасности. В его представлении машина — друг, и, если с ней что-либо случится, все можно, как он говорит, «как-нибудь починить».
— Вы знаете, — утешает он меня, — эти странные звуки мне очень знакомы. Похоже, что так пищат летучие мыши. Помните, на биваке у крутых берегов они летали над нашими пологами? Вы сами мне так объяснили!
— Откуда мышам взяться в нашей машине? Вот скоро узнаем, какую неприятность нам устроили эти летучие мыши, — невесело отвечаю я Юрию.
Пустыня безжизненна, и нет в ней ничего интересного. От этого скучно. Но неожиданно у нас вырывается дружный возглас изумления: на дорогу из-за бугорка выскочил чудесный зверек, небольшой, как котенок, черный, в ярко-белых пестринках. Остановился перед самыми колесами, согнулся дугой, высоко, как скунс, задрал пушистый длинный хвостик, забавно кривляясь, подскочил несколько раз на одном месте, потом будто опомнился, в несколько прыжков добрался до кустика и юркнул в норку.
Все это представление произошло настолько быстро и так внезапно, что я не успел схватить фоторужье, чтобы запечатлеть нашу встречу, а когда опомнился и помчался с ним к кустику, зверек скрылся.
— Кто это, кто? — кричал мне вслед мой спутник.
А зверек уже сидел в норке. Я присел на колени и защелкал языком. Зверька заинтересовал незнакомый звук, он высунул наружу голову и уставился на меня черными, немигающими глазами. Неловкое мое движение слегка испугало его, но любопытство снова взяло верх, и он опять выполз наружу. Но тут хлопнула дверка машины, и зверек решил ретироваться.
Это была перевязка, очень смелый, интересный и редкий обитатель пустыни. За все свои многочисленные путешествия по пустыням Средней Азии я встретил его только четвертый раз. Первый раз он, как и сейчас, перебегая дорогу, встал столбиком, чтобы взглянуть на меня, и, удовлетворив любопытство, скрылся. Второй раз он переплывал большой арык, и его, мокрого и жалкого, встретила моя собака. Но он, бесстрашный и дерзкий, стал сам нападать на нее и отбился. Третий раз в песках Кызылкума в безлюдной местности: когда мы подъехали к очень глубокому колодцу, оттуда раздался резкий и пронзительный крик. Долго я всматривался в темноту, и наконец разглядел на дне перевязку. Колодец был совершенно сухим. Бедный зверек попал в заточение, видимо, давно. Он питался лягушками, ящерицами и жуками-чернотелками, которые так же, как и он, попали в заточение.
Сейчас мне очень хотелось еще посмотреть на перевязку. Но сколько я ни щелкал языком, ни кричал, зверек больше не показывался. Возвращаясь с охоты, он устал; наверное, очень захотел спать, и до людей ему не было никакого дела.
Долго нет хорошего места для бивака. То дорога уйдет в сторону от озера — и вокруг сухая и колючая пустыня; то берега в дремучих тростниках — и до воды не добраться; то дорогу на берег перегородила рёлка зыбучего песка — и не дай бог в нем застрять машине. Но вот наконец и озеро рядом, и берег хороший, и на нем выброшенное водой отличное топливо для костра горами лежит на берегу, и живописные синие скалы выдаются далеко в озеро, и о камни лениво плещутся волны. Закипает работа. Мы расстилаем тент, натягиваем полога, разжигаем костер, варим ужин. Я озабоченно ползаю под машиной, приглядываюсь, ищу причину странного звука и ничего не могу найти. Когда же Юрий приступает к разгрузке кузова машины от вещей, я слышу его торжествующий крик:
— Я же говорил: летучие мыши! — И показывает на ладони двух карликовых нетопырей. Мыши смотрят на нас крохотными черными глазками, спокойны, неподвижны. Но вот одной не понравилось наше вмешательство в предвечерний покой. Раскрыла большой рот и, показав острые зубки и розовую пасть, недовольно запищала.
Мышам обязательно нужны высокие места для дневок, с земли они не умеют подниматься в воздух, и машина им пришлась кстати.
Когда наступили сумерки и комарики завели песни, наши неожиданные пассажиры взлетели. Долго мы следили за тем, как они совершали замысловатые пируэты в воздухе, гоняясь за добычей.
На следующий день нас уже не беспокоили тонкие писки летучих мышей: мы знали, что с нами отправились путешествовать необычные пассажиры. Они вновь нашли себе укрытие на потолке машины, и, хотя чувствовали себя не особенно комфортабельно, особенно на ухабах, деваться им было некуда: над сухой и выжженной пустыней сверкало ослепительное солнце.
Неожиданно за холмом перед нами открылся глубокий залив, а на другой его стороне поселок, белые дома, пароходики, дымящие трубами. Наконец мы добрались до рыбозавода. Кибитки выстроились рядышком, дружно ощетинились антеннами радиоприемников. Рядом с каждым домом горы сухих кустиков боялыча — «курай», как называют здесь такое топливо.
Зима на Балхаше долгая, суровая, с сильными ветрами, и топлива надо немало. Вот почему далеко вокруг поселка земля оголена, без единого кустика.
Пахнет рыбой и дымом. На скалистом берегу рядом с домашними утками из воды что-то выуживают вороны. Их тут в поселке немало. Птицам достаются отходы рыбного улова. Вороны привыкли к жителям поселка, жители привыкли к воронам. Никто друг на друга не обращает внимания. Но зоркие глаза тотчас же заметили незнакомца с фоторужьем в руках. Шеи птиц вытянулись, заблестели мокрые клювы, и вот уже одна, осторожная, подала пример: отлетела подальше. Разве можно доверять человеку?! Особенно пришлому!
Шумят моторы рыболовецких катеров, гремят лебедки. По поселку снуют грузовые машины. Одна из них развозит воду. Вокруг бродят верблюды, ощипывая едва заметную сухую растительность.
Отсюда уже недалек город Балхаш, и от поселка на запад идут проторенные дороги, покрытые толстым слоем пыли. Теперь прощайте, дикие места: здесь всюду следы деятельности человека. Впереди уже не будет так интересно, да и времени у нас осталось мало. В пустыне пасется скот; наверное, где-то есть и колодцы с пресной водой. И все это сразу сказывается на облике природы. Исчезли милые рёлки, покрытые зарослями трав и кустарничков. Вместо них я вижу странные кусты и долго не могу догадаться, что это за растение.
Необычное растение на берегу Балхаша на песчаной гряде оказалось чингилем. Кустики были редкими, низкими, на толстых стволиках диаметром до пяти — семи сантиметров и небольшой, почти шаровидной кроной. Коробочек с бобиками на растении не было. Лишь кое-где в самом центре кроны краснели одна-две погремушки.
Чингиль — очень колючий кустарник, широко распространенный в пустынях. Высота его не более полутора-двух метров, толщина стволика небольшая, равна приблизительно диаметру пальца. Весной он покрывается белыми и слегка лиловыми, приятно пахнущими цветками, а к началу лета растение уже увешано коричневыми коробочками, в которых позвякивают, подобно побрякушке, твердые бобы. Местами чингили тянутся большими зарослями, в которых находят укрытия от врагов зайцы, барсуки, фазаны, косули.
Что же произошло с ним здесь?
Секрет раскрывался просто. На песчаной рёлке все время паслись верблюды. Им нипочем колючки растения. Животные постоянно много лет объедали листья и мелкие веточки чингиля. Съели они и другие растения рёлки, песок стало развевать ветрами, и чингиль обнажил свои толстые корни, которые вначале и можно было принять за стволики. Сейчас на них и удерживались карликовые и обезображенные кустарники.
На этот раз дорога надолго и далеко ушла от озера, и оно осталось где-то слева, в низких берегах, за болотами и тростниковыми зарослями. Впереди долгая, бесконечная равнина, позади клубы пыли от машины. С напряжением мы всматриваемся в горизонт. Скоро ли покажется город, сколько до него километров? На этот вопрос шоферы встречных машин отвечают по-разному. Кто говорит 100 километров, кто — 50. Обширные пространства, немеренные земли, бесконечные дороги, несчитанные километры.
На небольших холмах видны мавзолеи, и вдруг… сразу на горизонте показались заводские трубы и дым, приглаженный ветром в одну сторону. Сколько у нас во время пути было разговоров о городе Балхаше! Теперь он близок, можно стать на бивак, чтобы завтра с утра сделать все дела.
Слева показалась роща деревьев. На этот раз настоящая, не миражная, из туранги. Удивительная роща! У деревьев крона широкая, а снизу она вся, будто умышленно, аккуратно, на одном уровне, одинаково подрезана.
— На что эта роща похожа? — спрашиваю я Юрия.
— На африканские саванны, — без тени сомнения отвечает он. — Я точно такие видел в кинокартине.
В рощу мы приехали поздно. Наспех разбив лагерь, приготовили ужин. Летучим мышам не терпится, они уже в воздухе. Но озеро отсюда далеко, комариков нет, и наши спутники, покрутившись, исчезают навсегда. Здесь они обрели вторую родину. В старых деревьях немало отличных дупел, пригодных для жилья.
С нами сегодня, оказывается, путешествовали не только летучие мыши. Едва расстелили тент, как из него выскочила фаланга. В возбуждении она приподняла длинные щупальца, похожие на ноги, защелкала острыми челюстями.
Ночью собака впервые за все путешествие подняла истошный лай: к биваку подошли коровы.
Утром трубы города показались еще ближе.
Первое, что мы видим, подъезжая к городу, — на фоне современных зданий большого, почти черного и, как всегда, невозмутимого верблюда. Дикая, необжитая пустыня и среди нее сверкающий большими многоэтажными домами, чудесный городок с тенистыми асфальтированными улицами, с палисадниками, заботливо засаженными тополями, карагачом, тамарисками и чингилем.
Мы быстро переключаемся на городской ритм жизни. Почта, телеграф, магазины — все незаметно отнимает много времени. А когда хлопоты закончены и город остается позади, опять слева плещется бирюзовое озеро, а справа желтеют бесконечные холмы. Но уже нет ощущения глуши. Навстречу все время попадаются машины, рядом с дорогой бежит ленточка телеграфных проводов, один за другим мелькают поселки.
Судя по карте, мы приближаемся к западному концу озера. Тут мы попадаем в страну своеобразных фиордов. Берег озера изрезан глубокими заливчиками и далеко выступающими полуостровами. Всюду видны скалистые острова. Невольно возникает впечатление, будто озеро наступило на пологие горки пустыни и разлилось по ее впадинам.
Здесь все необычно: и синие заливы, и красные горки, и скалы. Вот где попутешествовать на лодке, посидеть на маленьких необитаемых островах!
А они очень интересны. На многих зеленеет трава, кустарнички, растут деревья. Один островок весь покрыт лесом. Домашние животные до островов могут добраться только зимой, когда озеро покрывается льдом. Но тогда кусты и деревья голы и несъедобны.
Поделиться книгой: