Помоги проекту - поделись книгой:
Холмы и холмы… Что-то неожиданное и странное в стороне. Придется свернуть. Несколько минут езды — и перед нами старинный мавзолей, круглый, суживающийся кверху, похожий на гигантскую юрту с отверстием вверху. Он сложен из плоских плит песчаника на глине. В мавзолее следы трех обвалившихся могил и та, что расположена посредине, самая большая. Рядом с мавзолеем в почве довольно глубокий провал. Неужели под сооружением находится потайной ход?
Внутри мавзолея тихо, сумрачно и… несколько гнезд ласточек. Еще каменки-плясуньи устроили свои гнезда в щелях между камнями снаружи, а в небольшом окошечке поселилась какая-то хищная птица.
В куполе мавзолея глухо поет ветер.
Я обхожу строение, и вдруг с южной, подветренной стороны из его щелей вылетает суматошный рой комаров-звонцов. Бестолковые и суетливые, они мечутся в воздухе, лезут в лицо. Ну их, таких несуразных!
Интересно бы взглянуть, кто поселился в маленьком окошке. Здесь, оказывается, гнездо пустельги. На кучке прутиков и соломинок сжались комочком четыре больших, совсем как родители, коричневых большеглазых птенца. Один из них, ближний к краю, равнодушен к нашему визиту. Другой жалобно верещит и пытается подальше спрятаться. Третий молча поворачивается спиной. Четвертый самый боевой: распластав крылья, он издает громкие, устрашающие крики и бросается в нашу сторону. Его тщедушные младшие братья и сестры ищут у него, такого храброго, защиты и прячутся под его раскрытые крылья.
Одна семья, но какие разные характеры!
Так и сфотографировал я их при помощи лампы-вспышки в темноте узенького окошка.
У озера, против мавзолея, на каменистой косе собралась большая стая сизых крачек. Птицы увидели нас, перелетели на другое место. Между волнами, ловко лавируя, плавают стайки изящных куличков-плавунчиков. Они, гости севера, уже успели перекочевать сюда на юг. И все до единой самки. Беспечные матери, отложив яички, оставили свое потомство на отцов. Чем вызвана такая странность биологии этой загадочной птицы и столь необычный «орнитоматриархат», неизвестно.
Свистит ветер в кустах; звенят, как погремушки, бобы чингиля; шумит, бурлит, бушует озеро. Все кусты облеплены комариками-звонцами. Ветер им помеха. В такую погоду не до брачных плясок. Но вот ветер стих, и стоило приблизиться к кустам, как с них со звоном поднялось облако крупных комариков-звонцов. Насекомые неожиданно бросились прямо на меня, и посыпались со всех сторон крохотные удары. Потом комарики успокоились, ринулись обратно и забились в густые ветви. И так с каждого куста мириады странных комариков провожали тревожным звоном, лобовой атакой, щекотали лицо, забирались в рукава, за ворот, запутывались в волосах.
Что за необычное место! Никогда не приходилось видеть так много звонцов, да еще нападающих на человека.
В кустах мелькали юркие, маленькие пеночки. Сверкали яркими хвостиками горихвостки. По земле бесшумно скользили ящерицы; не спеша ковыляли жабы; как угорелые, метались муравьи-бегунки. Всюду царило ликование величайшего множества хищников. А какие раздувшиеся животы у пауков! Паутина, покрывавшая кусты, сплошь облеплена звонцами. Пауки — отъявленные хищники и не терпят возле себя никого. Здесь же они отказались от обычаев своих родичей: сообща оплетали паутиной кусты и, не обращая друг на друга ни малейшего внимания, лакомились богатой добычей. Изобилие пищи изменило хищнические наклонности.
Маленькие, изящные стрекозы-красотки с ярко-голубым, в черной каемке пятном на конце брюшка, питались звонцами, попавшими в тенета, и фактически жили за счет пауков, они поедали только грудь комариков. Пеночки тоже выклевывали добычу из тенет пауков. Противная, липкая паутина цеплялась к их изящному наряду. Поэтому, когда становилось невмоготу, птички мчались к голым кустикам и, трепеща крыльями, терлись о ветви, стараясь почистить перышки. Совершать эту операцию на деревьях, покрытых листьями, было бы неудобно.
Поздно вечером, ложась спать, Юра ворчит:
— Опять не затушили костер. Вон искры тлеют!
От костра уходил я последний. Там сохранилось всего лишь несколько угольков. Откуда быть искрам? Придется выглянуть из полога.
Озеро давно спит. Как зеркало, поблескивает в темноте вода. Далеко над берегом еще алеет полоска заката. Черные кусты как бы обступили наш бивак. Да, что-то действительно странное творится в кустах. Я вижу сперва один огонек, потом другой, третий. И рядом с пологом яркая зеленовато-голубая точка. Какая же это искра? Горит, не мерцая, ровно, спокойно, необычным светом.
Я спешу в кусты и, чем зорче вглядываюсь, тем больше вижу светящихся огоньков. Их тут множество, они всюду на кустах, будто игрушечные лампочки на новогодних елках, и на земле их тоже немало.
Я хватаю одну точку и ощущаю что-то мягкое, горячее, пожалуй, даже обжигающее. Кладу на ладонь еще несколько, вглядываюсь. Комочки вовсе не горячие, но так показалось. Они источают загадочный холодный свет. Но какой! Что это? Люминесценция, радиоактивное излучение или еще что-нибудь? У светящихся насекомых он мигающий, пульсирующий. А тут?
Вдруг один комочек шевельнулся, отодвинулся к краю ладони, взлетел вверх, скользнул в темноте и скрылся из глаз. Я поражен, зову на помощь своего товарища. Все происходящее кажется каким-то необычным. Жаль, нет с собой спичек или фонарика.
Но вот вспыхивает огонь. На моей руке лежат наши знакомые, комарики-звонцы, только вялые, медлительные, почти мертвые. А остальные звонцы без огоньков, не светятся, неутомимо вьются роями и распевают в ночной тишине крыльями звонкую песенку.
Что же произошло с этими крошечными жителями озера? Почему они незадолго до гибели стали светиться?
В темноте ночи под лупой открывается необычная картина. Все тело комарика горит зеленовато-голубым огоньком, кроме черных точечек глаз, трех полосочек на груди сверху и одной снизу, да по крошечному пятнышку на каждом сегменте брюшка — как раз там, где находятся темные хитинизированные пластинки. Даже крылья освещены нежными, прозрачными контурами. Я растираю светящегося звонца пальцами, и яркая полоска ложится на ладони, но очень быстро гаснет.
Теперь я догадываюсь, в чем дело. Звонцы болеют. Они заражены какими-то особенными, светящимися бактериями. Эти бактерии мгновенно меняют свои химические свойства при доступе кислорода и гасят свет.
Вскоре каждый из нас набирает по целой пробирке больных и мертвых звонцов, и они, как лампочки, источают нежное голубое сияние. В темноте мы не видим друг друга. Но светящиеся пробирки хорошо заметны издалека, они будто сами по себе плывут над кустами в сплошной темени. При свете пробирок хорошо виден циферблат часов: мы слишком увлеклись ловлей светящихся насекомых, уже двенадцать, пора спать.
Перед тем как заснуть, я думаю о странной болезни звонцов. По всей вероятности, она поражает насекомых еще в воде в личиночной стадии и не передается друг от друга взрослыми звонцами, так как, выбравшись из воды, комарики живут недолго, несколько дней, ничем не питаются и вне водной среды не могли так быстро заполучить инфекцию.
Интересно бы изучить возбудителя странной болезни звонцов. Быть может, его можно использовать и против насекомых — вредителей сельского и лесного хозяйства.
Всю долгую звездную ночь не утихает ветер, шумит прибой, звенят комары-звонцы над головой. Иногда по полотнищу палатки, которой мы прикрылись сверху, будто стучат капли дождя. Но небо чистое, сверкает ясными звездами, нигде ни тучки. Это ветер бросает комариков на нашу постель.
Рано утром зябко, и холодный свирепый ветер не унимается. А когда рассветает, полотнище палатки оказывается серым: на нем копошатся, вздрагивают ногами, перелетают с места на место полчища звонцов.
На месте, где мы остановились, зияя черными глазницами, лежит большой череп лошади. Надо его отбросить в сторону. Но между зубами верхней челюсти мелькнуло что-то черное и скрылось в щелку. Я всматриваюсь. Да это ядовитый паук-каракурт! Ему здесь жилось неплохо. В тенета логова вплетены панцири высосанных жуков-кобылок, и красуются пять отлично изготовленных коконов. Но какое сочетание! Черная смерть в эмблеме смерти!
Я хорошо знаком с этим ядовитым пауком, которого иногда еще называют черной смертью, и потратил несколько лет на его изучение. Для Юрия же он необычен. С удивлением и страхом он разглядывает внешне безобидное животное.
— Помните «Песнь о вещем Олеге» Пушкина? — спрашивает он меня и, не дожидаясь ответа, декламирует:
Кто знает, быть может, в основу легенды положен действительный случай, только была в черепе любимой лошади не змея (ее легко заметить, она, как все змеи, осторожна и постаралась бы ускользнуть из черепа, когда его потревожил человек), а самый настоящий каракурт. Рассматривая череп, паука могли незаметно придавить рукой. А этого было достаточно, чтобы получить укус.
Меня беспокоит другое: что нам предстоит завтра, ведь мы потеряли дорогу, где ее искать?
Захватив фоторужье, я бреду по холмам, поглядывая на озеро. Здесь оно узкое, и противоположный берег его не дальше 20 километров. Там зеленеют деревья, виден дымок костра. Из-за мыса показывается каменистая коса, вся белая от чаек. Птицы сидят, почти прижавшись друг к другу. Тысяча голов повернулась боком, тысячи черных глаз уставились в мою сторону. Чуть вдали от чаек три недоверчивых пеликана взмывают в воздух. Я поспешно взвожу аппарат, но кончилась пленка. Какая оплошность!
А дорога стала почти незаметной и вдруг кончилась у самой вершины полуострова, и нет нигде ее продолжения.
Озеро шумит; большие волны, пенясь белыми гребешками, набрасываются на берег и, обессилев, откатываются обратно. На большую скалу обрушивается каскад брызг, они поднимаются столбом кверху и медленно падают.
Я брожу по берегу, присматриваюсь.
Неожиданно залаяла Зорька. Я огляделся. На вершине холма показались четыре стройные лошади. Ветер развевал их черные гривы. Они остановились и долго, внимательно разглядывали меня и собаку. Потом осторожно обошли стороной, приблизились к озеру, попили воды и, громко топая копытами, умчались в пустыню, сверкая глазами и раздувая ноздри. Здесь был их водопой. А выпас — широкая и безлюдная пустыня.
Лошади, наверное, давно ушли из табуна и теперь живут вольной жизнью, как жили их далекие предки.
Надолго ли?
Лошади были первыми домашними животными, встреченными нами. Не говорила ли эта встреча о том, что вскоре кончится глушь и пойдут населенные места?
Вскоре мое внимание привлекла процессия муравьев-жнецов.
Ранней весной эта пустыня горит яркими огоньками красных тюльпанов. Множество других цветов устилает землю, напоенную весенними дождями. А теперь выгорела трава, чудесные цветы превратились в предательские колючие семена с шипиками, закорючками, острыми иголочками. Они царапают ноги, застревают в одежде. А на месте тюльпанов торчат желтые сухие столбики с большой, жесткой, как жесть, коробкой-шишечкой.
Сейчас пришло время раскрываться коробочкам. По едва заметным швам створки расходятся в стороны, обнажая шесть рядов плоских, как тарелочки, плотно уложенных друг на друга оранжево-красных семян. Если случайно задеть за такую коробочку, она зазвенит погремушкой.
Утром, пока еще не наступила жара, к созревшим семенам тюльпанов тянутся оживленные процессии муравьев-жнецов. Сверкая блестящей черной броней, большеголовые, слегка медлительные, они степенно, размеренным шагом шествуют за добычей, и многие из них уже висят на коробочках-погремушках.
Вот жнецы нагрузились. Каждый несет впереди себя, как флаг, крупное оранжевое семечко, и вся узкая лента муравьев, извиваясь, тянется к гнезду — будто демонстранты вышли на улицу со знаменами.
А в другом месте у входа в муравейник муравьи как-то странно мечутся, дергаются из стороны в сторону. Что тут происходит!
От гнезда в разных направлениях протянулось несколько муравьиных тропинок, и по ним бегут сборщики урожая. Стал созревать злак-житняк, на очереди семена других растений, и у муравьев работы по горло. Близится самая оживленная пора заготовок корма на все долгое жаркое лето и холодную зиму. Большая часть муравьев занята мирным трудом. Только возле входа толкутся вояки, нападают на всех, бьют челюстями. Это защитники гнезда. В перерывах между схватками они подают сигналы тревоги: мелко вибрируя головой, постукивают ею встречных, бегущих за урожаем, или возвращающихся обратно. Но на сборщиков плохо действуют уговоры. Междоусобица их мало касается. У них другая «профессия». Инстинкт заготовки корма для них выше всего.
Кое-где вояки сцепились между собой: грызут ноги, усики, отрывают брюшко на тонком стебельке. Вот один уже без брюшка, странный, жалкий, уродливый, теряя равновесие и опрокидываясь, крутится, сыплет удары во все стороны. Мне кажется, он уже не способен различать своих от чужих, им управляет предсмертная агония, злоба на врагов. И вот странно: ему даже не отвечают, прощают удары. Зачем с ним драться? Участь его предрешена. Скоро он истощит свои силы и умрет.
Но отчего такое смятение? К чему эта драка и нападения? Надо присмотреться внимательнее.
Из входа выползает муравей с зерном и удирает от тех, кто нападает и трясется в возбуждении. Он, оказывается, из другого гнезда и пришел сюда за добычей. Его долгий путь был нелегок и лежал через заросли трав. Его все время бьют, пытаются отнять ношу. И сколько ударов и ожесточенных схваток приходится на его черную броню, пока он не доберется до родного гнезда!
Я прослеживаю путь грабителей, и тут выясняется, что на злосчастный муравейник нападают не один, а сразу три соседа. Да и, кажется, сами терпящие набег заняты тем же. Четыре муравейника, поглощенные заготовкой семян, одновременно тратят массу энергии, чтобы украсть какую-то ничтожную долю запасов у своих соседей.
Здесь, на пустынных берегах озера Балхаш, прошли обильные весенние дожди, и земля покрылась густыми травами. Урожай на них немалый. К чему же это бессмысленное воровство? Уж не потому ли, что два прошедших года были засушливыми, голодными и муравьи, доведенные до отчаяния, еще ранее объявили войну друг другу и принялись за самоуничтожение? Сколько же надо времени, чтобы угасли эти инстинкты вражды и вновь наступило миролюбие! Ведь было же оно когда-то. Иначе не выросли бы здесь в близком соседстве такие муравейники.
А может быть, кроме этого действует дальний бессознательный расчет: если сейчас для всех достаточно пищи, то рано или поздно может наступить вновь тяжелое время голодовок. Вот поэтому часть рабочих вместо того, чтобы со всеми собирать урожай, мешает трудиться, зачинает кровавые распри, с большим трудом и опасностью ворует заготовленные запасы.
Жестокие законы управляют муравьиной жизнью!
Мы колесим по полуострову в поисках дороги, находим и теряем старые следы грузовых машин. Кто-то так же, как и мы, блуждал в поисках пути. Иногда мы удаляемся от озера, едва ползем, подпрыгивая на кустиках боялыча, иногда приближаемся к нему и, как по асфальту, мчимся по береговым рёлкам мимо белых костей сайги и архаров, черные глазницы их черепов будто молча провожают нас, наслаждающихся жизнью.
Но вот, кажется, выбрались с полуострова и сразу попали на берег большого залива, в заросли трав и кустарников.
Недалеко от нас у берега озера показался какой-то большой предмет. Он медленно приближался к нам. Что бы это могло быть такое?
— Катер! — сказал неуверенно Юра.
Но катера не плавают бесшумно.
Воздух же колебался струйками, искажал предметы, и бинокль был бесполезен. Вот стало видно, как по краям темного предмета появились две белые точки. Все ближе и ближе странный предмет. Наконец, загадка раскрывается: по самой кромке берега к нам направляются два всадника и с ними рядом две белые собаки.
Вскоре возле нашей машины спешиваются два старика — первые люди, встреченные нами за многие дни маршрута. Их скот далеко, в 100 километрах. Они приехали на несколько дней к Балхашу: ставят капканы на волков, ищут корень какого-то целебного растения. Очень рады встрече с нами. Просят воды. Запасы ее они исчерпали и теперь страдают от жажды.
Только тогда мы задумываемся над тем, что и наши запасы на исходе, а теперь, после того как залит пресной водой бурдюк охотников, у нас ее не больше чем на день. Пришел конец и запасам наших продуктов. Ближайшую воду и пищу можно достать только в горах, в 100 километрах, или на берегу на небольшой пристани Майкамыс, на таком же расстоянии.
Теперь разговоры только о запасах провизии и пустых канистрах.
Надо ехать вперед, хотя и жаль расставаться с щебенчатыми валиками озера, расцвеченными пушистыми, светло-зелеными ломоносами, с серебристыми, в оранжевых побрякушках чингилями, стройными тростниками и бордюром розового осота возле синего-синего озера и зарослей душистого подмаренника.
И опять бесконечная дорога.
В стороне от дороги, освещенные лучами заходящего солнца, ярко-рыжие, почти красные, бродят два небольших сайгачонка. Услышав рокот мотора машины, они остановились, подняли кверху забавные головы с горбатыми носами, осмотрелись, потом забавно, будто играя, подскочили высоко кверху и понеслись за горизонт, опустив до земли головы.
Рано утром в машину врывается запах озера, солончаков, солянок, степного простора. Пригревает солнце. Над пустыней повисают снежно-белые, пушистые кучевые облака. Величественной стаей они медленно плывут с севера к озеру, но останавливаются перед ним, тихо гаснут, растворяются в сухом воздухе, будто боятся переступить заколдованную черту берега. По облакам издалека можно угадать очертание берегов Балхаша, его полуостровов и заливов.
Странная закономерность!
Долго тянется путь до Майкамыса. А озеро становится все бледнее, тусклее, уже нет той изумрудной бирюзы.
Вот наконец полуостров, на нем группа домиков: судя по карте, долгожданный Майкамыс. Но поселок пуст, антенны без проводов, дверь магазина забита, окна без стекол. Наверное, мы ошиблись. Это не Майкамыс. На горизонте виден другой поселок. Мы едем туда. Здесь дома выше, некоторые из камня, а на берегу большой катер и пристань. Сюда за 60 километров возят воду. С какой радостью мы приняли ее в дар и поспешно заполнили опустевшие канистры, а в небольшом магазине закупили чай, сахар, хлеб, консервы… Теперь мы спокойны. Впереди не так далеко рыбозавод, а там уже пойдут поселения до самого города Балхаша, до пресной части озера.
Когда стала гаснуть вечерняя заря, а на воде засветилась лунная дорожка, над берегом затихшего озера один за другим полетели светло-желтые, с небольшим темным пятном на надкрыльях маленькие жужелицы-дихиротрипусы. Повинуясь какому-то инстинкту, они все неторопливо спешили на запад, вдоль берега озера. В это время ощущалась лишь плавная тяга воздуха с севера. Через несколько минут стройный воздушный парад превратился в беспорядочные полеты во всех направлениях.
Потемнело небо, ярче загорелись луна и звезды. Еще 10 минут — и жужелички так же внезапно, как и появились, исчезли… Что означал этот дружный поток миллионов крошечных пилотов, непонятно.
Как только затих ветер и успокоилось озеро, вслед за жужеличками отовсюду из укромных мест вылетели комарики-звонцы. Звенят миллиарды крошечных крыльев. Самые большие звенят громко, настойчиво. Они главные оркестранты, задают основной тон концерту и властвуют в воздухе. Их рой сплошной, везде, всюду над берегом озера. Комарики поменьше поют тихими, нежными голосами. Этих крошек не так много, они собираются маленькими роями и толкутся в воздухе где-нибудь возле куста или скалы. Совсем крошечные, светло-зеленые комарики неразличимы среди хаоса беснующихся в брачной пляске насекомых, их голос — тончайший писк, который едва улавливает ухо человека. Крошечным комарикам труднее всего в этом мире шумных волн, бесконечных песчаных берегов и необъятной пустыни. Быть может, поэтому самочки подолгу размахивают очень длинными передними ногами, обнюхивая воздух. Их усики коротки и непригодны для улавливания запахов. Не беда, что у комариков-лилипутов волей природы нос оказался на ногах. Он, видимо, отлично служит своим хозяевам.
Комарики поют всю ночь и, отложив в воду личинки, тут же, у породившего их озера, гибнут. Рано утром крошечные их тельца устилают берега. Жизнь рождается через смерть, и в этом ее бессмертие.
Поделиться книгой: