Помоги проекту - поделись книгой:
Осторожно я разгребаю палочкой муравьев, всматриваюсь через лупу. Все дело, оказывается, только в двух чужаках. Они случайно забрели сюда, давно пойманы, распяты и едва живы. Их появление и вызвало такую тревогу, мобилизацию внимания и подозрительность: муравьи друг друга ощупывают, иногда по ошибке хватают собрата, слегка терзают, прежде чем разберутся, ищут лихорадочно, нет ли еще кого-либо пробравшегося в их среду.
А может быть, эти двое, растерзанные, не простые муравьи, а особенные, разведчики, и пришли сюда не случайно, а специально, чтобы разведать силы противника перед налетом. Муравьи-тетрамориусы очень часто затевают кровопролитные битвы с соседями.
Небольшой обрывчик возле нашей стоянки тоже изрешечен норками ласточек-береговушек. Они беспрерывно носились низко над землей и над водой, не боялись и нас, на лету едва не задевая за наши головы. Но на кого они здесь охотились? Сейчас прохладно, все насекомые попрятались.
Над горизонтом появилось темное облачко. Это была стая скворцов. Птицы развернулись и широкой лентой понеслись прямо к обрывчику. Что-то случилось и с ласточками. Они как-то по особенному закричали, сгрудились и помчались навстречу скворцам. Я с интересом стал наблюдать за происходящим.
Вот стайка скворцов уселась на землю рядом с обрывчиком, на узкую зеленую полоску зарослей солянок, терескена и тамарисков, и сразу же в воздух взлетело облачко комариков с перистыми усиками. Они сидели здесь, забившись в заросли в ожидании темноты и вечерних плясок. На комариков дружно налетели ласточки. Досталось же им! На земле с растений их склевывали скворцы, в воздухе над землей их ловили ласточки. Так продолжалось около получаса. А когда пир закончился, скворцы перелетели на бережок и стали полоскаться в воде. Ласточки же, довольные и сытые, помчались к своему обрывчику, на лету прикасаясь клювиками к поверхности воды и утоляя жажду.
Все были довольны. Всем было хорошо. Кроме комариков.
Дорога долго идет вдоль берега и приводит нас к основанию полуострова Коржинтюбе. От главного пути к нему отходит едва заметная дорожка. Я решительно сворачиваю по ней. Очень хочется посмотреть полуостров. Потом наш путь преграждает небольшая проточка в зеленых тростниках. Через нее Балхаш питает водой озеро. В проточке бурное течение. Потоки воды несутся из Балхаша в этот «котелок», нагретый солнцем.
С полуострова Коржинтюбе виден небольшой остров, километра два длиной. До него около 5 километров. Сколько прошло времени, с тех пор как он потерял связь с берегом Балхаша! Интересно бы посмотреть, какие там живут насекомые и зверушки, какие растения он приютил на своей земле.
Остров от нас далеко. Но оттуда доносятся неясные крики, а в бинокль виден берег, покрытый белыми чайками. Там их колония, настоящий птичий базар.
И еще новость! От острова степенно, будто эскадрилья боевых кораблей, отплыла стая пеликанов и выстроилась длинной шеренгой. Птицы, видимо, приготовились ловить рыбу. А пока выжидают.
Проточку, вставшую на нашем пути к полуострову, не проехать. Приходится возвращаться на главный путь. А он уводит нас далеко от озера в знойную пустыню. Здесь от ненастья не осталось и следа. Все высушило солнце.
Мы не предполагали, что окажемся в таких глухих местах. Вот уже вдоль озера более сотни километров тянется желтая пустыня с редкими кустиками караганы. Дорога петляет с холма на холм, иногда пересекает низинку с пятнами соли и редкими солянками, то уйдет в одну сторону, то в другую. Нигде ни следов жилья, ни ручейка, ни колодца, ни живой души. Долго ли так будет, скоро ли озеро Балхаш, к которому мы вновь стремимся, измученные дорогой и нестерпимым зноем?
Вокруг горизонт полыхает, колышется, и всюду озера-миражи. Может быть, это вовсе и не миражи, а Балхаш. Но вот наконец показывается хотя и неясная, но радующая глаза голубая полоска, дорога сворачивает на восток и идет параллельно озеру. Что делать? Не ехать же напрямик, через солончаки, сухие колючки, кустики солянок и ухабы, опасаясь за целость покрышек. И опять тянутся километры пути.
Но вот перед нами поворот дороги в сторону озера, хотя и очень неторный. Мы мчимся по нему с радужными надеждами, и миражи расходятся в стороны, уступая дорогу. Вот и оно, озеро, громадное, ослепительно бирюзовое, и неестественно ярко-зеленой кажется небольшая полоска тростников у берега после бесконечных желтых холмов. Мы подъезжаем к основанию длинного, узкого полуострова с отличной, хотя и слабо заметной дорогой, заросшей ревенем и ферулами. Машина несется по ней, как по асфальту, стрелка спидометра не сходит с цифры шестьдесят. Озеро почти рядом, видно с обеих сторон, но справа оно синее, слева — зеленое. Впереди над горизонтом в горячем воздухе повисли темные пятна деревьев. По берегу степенно разгуливают два журавля, у самой кромки на песке отдыхают черные бакланы, в синем заливе заснул пеликан. Возле глубокого залива, отражаясь в воде, стоят могилки, белеют кости овец и лошадей. Когда-то тут бурлила жизнь пастухов-кочевников. Теперь же царят молчание, тишина и покой, прерываемые мерным всплеском волн. Вздрагивает на берегу ажурная полоска белой пены, вяло кричат чайки. И все озеро, такое большое и спокойное, застыло в горячих берегах в равнодушном величии.
Настрадавшись от жары и духоты, запыленные и грязные, мы бросаемся в прохладную и прозрачную воду. Озеро нас избаловало, мы отвыкли от пустыни, оно тянет к себе, мы его пленники.
Когда-нибудь в этих местах пройдут асфальтированные дороги, на ныне безлюдных пляжах вырастут благоустроенные дома отдыха, и суровый, величественный Балхаш расстанется с обликом глухого края.
Больше всех любит воду наша собака. Она способна часами бродить по берегу и, замочив длинные уши, рассматривать дно, мелких рыбешек, проплывающих стайками. Рыба ее очень заинтересовала, и однажды она как-то ухитрилась вытащить на берег леща. В воде ее глаза ничего не выражают, морда застывшая. В это время она не любит, если ее берут на руки.
— Зорька устала плавать! — беспокоится Юрий и приподнимает ее на руках.
Все такая же, с застывшим взглядом и вытянутой головой, собака продолжает ритмично, как заведенный автомат, размахивать передними лапами в воздухе, так как задние ноги спаниеля находятся еще в воде.
— Еще выше подними! — советую я.
Вот Зорька вся над водой. Но ноги все еще ритмично подергиваются.
— Хвост в воде остался! — догадывается Юра и поднимает собаку выше.
Автомат сразу выключился. Лапы повисли. Зорька успокоилась.
В воде собака никому не доверяет. Ее закон: плывешь — будь сам по себе.
Как всегда, вечером стихает ветер, и озеро становится совершенно гладким. Царит тишина. Лежа в пологе на спальном мешке, я прислушиваюсь. Издалека прокричали журавли. Затокал козодой. Сперва робко, потом смело запел сверчок. Издалека ему ответил другой. Всплеснулась рыба. Запищали комары. Прогудел в воздухе большой жук. А потом незаметно появился легкий, нежный звон. Он становился с каждой минутой все громче и громче.
Загорелись на небе звезды и отразились на спокойной глади воды. Клонит ко сну. Путаются мысли. Но надо перебороть себя, выбраться из полога, узнать, откуда звон.
На фоне еще светлеющего заката я вижу над самой машиной стайку крупных насекомых. Это ручейники. В безудержном танце они мечутся из стороны в сторону. Сколько сил и энергии отнимает этот беспокойный полет!
Немного в стороне от ручейков, тоже над машиной, плавно колышется, будто облачко дыма, и тонко звенит стайка маленьких комариков-звонцов. Они тоже собрались вместе, справляя ритуал брачной пляски.
Какие они интересные, эти комарики! В каждом рое их по много тысяч. Головами навстречу легкому движению воздуха, в строгом согласии насекомые мечутся рывками вперед, медленно возвращаясь в исходное положение назад. Но иногда рой будто неожиданно вздрагивает, переметнется в сторону и, приплясывая, тихо возвращается обратно. Какой сложности достигла сигнализация у этих крошечных созданий, чтобы так согласованно, не сталкиваясь между собой в столь тесном переплетении тел, совершать сложные воздушные эволюции!. Тут кроется жгучая тайна локации, особенных импульсов или еще чего-то не известного человеку.
И еще одна компания крутится над машиной. Это крылатые самцы — муравьи-тетрамориусы. Они держатся немного дальше друг от друга, каждый совершает замысловатые пируэты в воздухе.
Удивительно, почему ручейники, комарики и муравьи избрали предметом своего внимания машину. Чем она им могла понравиться, какой от нее прок?
Пока я рассматриваю летающих насекомых, муравьи-тетрамориусы усаживаются на мою голову, забираются в волосы, щекочут. Их целая пропасть, этих муравьев. Скорее от них в полог!
Загадка брачных роев не столь уж и сложна и легко объясняется. Хотя сейчас и неподвижен воздух и озеро спит, в любой момент может налететь ветер, и тогда как сохранить скопление, как продолжать брачную пляску, если нет никакого укрытия, за которым можно спрятаться? Тем более что для брачных плясок природа отвела мало времени и надо дорожить каждым мгновением. Если же кое-кого ветер отнесет в сторону, есть ориентир, к которому и следует возвращаться: над ровной и почти голой землей возвышается большой темный предмет — наша машина.
Наступила тихая ночь пустыни.
Всюду, везде ревень. Чуть подует ветер и громко зашуршат сухие листья, упадут на них редкие крупные капли дождя — почудится, будто полил дождь по-настоящему. Местами листья разметаны по пустыне, как оберточная бумага, разбросанная после пикника невежественными посетителями природы.
Ревень давно отцвел, созрели его красные семена, ослабела корневая шейка, и ветер вырвал растение. Скоро они покатятся шарами по пустыне, щедро разбрасывая всюду семена.
И вот интересно: там, где лежали большие, в полметра и более диаметром, листья растения, осталось совершенно голое пятно земли, лишенное каких-либо признаков растительности. Завсегдатаи здешних мест — житняк и полынь — будто не в силах перешагнуть заколдованный ревенем круг. Конечно, широкие листья могли и заглушить пробивающиеся под ними растения. Но достаточно ли было для этого одного затенения, когда многие растения пустыни поднимают на своем пути камни, раздвигают твердую почву, чтобы пробиться к свету? Тем более затенение продолжается всего лишь около месяца.
По всей вероятности, в листьях ревеня есть какие-то сильнодействующие гербицидные вещества. Не мешало бы ими заинтересоваться, изучить их химическую природу и, может быть, использовать в сельском хозяйстве в борьбе с сорняками.
Опять с холма на холм вьется дорога: то разъединится, то вновь сойдется, уйдет от озера. И тогда скучно, вокруг безжизненные желтые холмы, столбики высохшей ферулы да в ложбинках красные кустики таволги, сбросившей листья, или темно-зеленые пятна саксаула. Потом неожиданно глянет изумрудная полоска озера, станет веселее.
С дороги или рядом с ней постоянно взлетает саджа, своеобразная птица пустыни. Часто птицы, завидев мчащуюся машину, прижимаются к земле и, окрашенные, как земля, исчезают из глаз. Потом, оказавшись рядом, не выдержав, со своеобразным, мелодичным криком срываются в воздух.
Иногда дорога идет по берегу, мимо береговых валов (рёлок), поросших травами и кустарниками пустыни, мимо маленьких озерец, тянущихся вдоль берега за рёлками, с бордюром белоснежных берегов. Кое-где на дне высохших озер бордово-красные, как угли потухающего костра, низкорослые солянки.
На многих озерках, мирно спят утки, дремлют чуткие цапли. Завидев машину, все птичье царство приходит в волнение. Птицы поднимают головы, всматриваются блестящими глазами в нарушителей покоя дикого, безлюдного края. Сперва начинают взлетать старые, опытные, знающие, что машина не сулит доброго. За ними спешат остальные, озерко пустеет, и только легкие круги по воде провожают поднявшихся в воздух его обитателей.
Утром с высокого бугра над грядой пустынных холмов далеко на северном горизонте я вижу высокие снежно-белые вершины высокого хребта и не могу прийти в себя от изумления. Не может быть в этой стороне высоких гор. Там Центральный Казахстан, раздолье степных просторов.
Снежные вершины будто слегка колыхнулись, и все сразу стало на свое место: к озеру угрюмой громадой ползла полоса облаков. Вот они повисли над пустынными холмами и внезапно почернели. Над берегом озера, будто по мановению волшебной палочки, облака остановились. Весь день они силились приблизиться к озеру, но им что-то мешало. Лишь тонкая полоска их пробилась и нависла над длинным, узким полуостровом. Мы рады, что озеро защитило нас от непогоды.
Но к вечеру облака побеждают озеро, черная гряда двинулась строем прямо на нас, зашумел ветер, и едва мы поставили палатку, как по ее крыше загремел дождь. Громадная туча повисла над озером, и оно насупилось. Небо прочертили серые, кривые полосы дождя. Похолодало.
На рассвете сквозь щелку в дверях палатки проглядывает чистое небо, сверкают ясные звезды, озеро спит, и восток слегка алеет. Ненастье ушло к югу, а над пустыней вновь всходит щедрое, теплое солнце и золотит едва заметную снежную гряду Джунгарского Алатау.
Из машины во время пути можно часами смотреть на озеро, никогда не будет скучно. Но за рулем трудно и опасно отвлекаться. Вот вблизи берега из воды выглядывает белый камень, а на нем черные, будто застывшие, изваяния. В бинокль черные изваяния оказываются бакланами. Они дремлют. Один слегка раскрыл крылья и сушит их после подводной охоты. Камень — излюбленное место отдыха бакланов. От этого он весь и побелел.
Иногда на горизонте появляется будто роща больших деревьев. До них путь недолог. Вблизи же (как сильно обманывают струи горячего воздуха!) роща превращается в заросли маленьких саксаульчиков. Зеленые ветки этого дерева пустыни обычно всегда поражены самыми разнообразными галлами, вызываемыми насекомыми. Здесь саксауловые заросли удивительно свежи, здоровы, галлов на них нет, и темная зелень растений далеко выделяется на фоне светлой пустыни, залитой солнечным светом.
В саксауловом лесу масса нор пищух, а кое-где под кустами уложены аккуратные стожки засушенных ими растений. Среди саксаула крохотные заросли тростника и возле них полузасыпанный колодец, которым пользовались очень давно. Странно видеть тростник в сухой и жаркой пустыне.
По холмам вьется дорога, опять справа далекие холмы, слева иногда проглядывает изумрудное озеро. Вдруг на горизонте показывается что-то светлое, большое. Оно колышется, будто живое, и медленно-медленно увеличивается. Скоро мы подъезжаем к большой, ослепительно белой горке. Она сложена из кварца. Большие куски этой породы рассыпаны по желтой пустыне. Кое-где лежат осколки больших кристаллов гипса. После белой горки дорога ушла от озера, запетляла между сопками из серых гранитов, лежащих плоскими, тонкими слоями. Между ними кое-где красная земля, изрезанная глубокими колеями буксовавшей машины. Наше счастье, что сейчас сухо.
На вершине одной из белых кварцевых горок мелькнули фигурки двух горных баранов. В памяти запечатлелось короткое видение животных с большими закрученными рогами.
На горках сложены древние пастушеские столбы. Кое-где геологи, обозначая пути своих дорог, взгромоздили высокие гранитные столбы. Издали они кажутся странными обелисками среди древних, причудливо чешуйчатых гор. Иногда между камней видны стожки сена, мелькнет их хозяйка — пищуха. Местами склоны гор покрыты зарослями дикого лука. Его перья уже побурели, на них от ветра раскачиваются светлые головки почти созревших семян. Корневища дикого лука ранней весной превосходны и ничем не уступают культурному луку. Сейчас они терпки и черствы.
Неожиданно среди гор в распадке сходится кольцом несколько дорог. Одна ведет вправо к далеким горам, другая — влево к озеру, третья тянется прямо. Между собой дороги связаны кругом. Не хватает лишь дорожного знака «круговое движение». Сбоку этого случайного сплетения путей в тростниках колодец с утонувшим тушканчиком, совершившим свой последний и неудачный прыжок. В стороне от колодца большая, выложенная камнем и полуразвалившаяся печь, остатки автомобильного мотора, различный железный хлам, образцы каменных пород, пустые патронные гильзы, череп архара с могучими рогами, рога сайги и многое другое. Здесь стояли геологи…
Опять дорога отошла далеко в сторону. Балхаш скрылся, и стало невесело на душе. Долго ли так будет: с горки на горку? За горизонтом ждешь нового, но за ним открывается все та же бесконечно однообразная картина выгоревшей пустыни. Но вот впереди по дороге показалось облачко пыли. Оно неслось от нас по пути. Неужели машина! Интересно, кто еще мог оказаться в таком безлюдном месте? Да и свежих следов по дороге не было видно перед нами. Надо остановиться, посмотреть в бинокль.
А в облачке пыли скачут фигурки сайги. Небольшое стадо животных, почуяв нас, помчалось стремглав на большой скорости. Вот они, свернув с дороги, понеслись по пустыне, низко пригнув к земле странные, горбатые морды. Мелькнули на холме и скрылись.
Сайга — кочующее животное — объект промысла. Ее большие стада совершают регулярные переселения по Центральному Казахстану. Сейчас, в связи с всемерным развитием животноводства, почти не осталось водопоев, не занятых домашними животными, и соленая вода Балхаша вполне пригодна для питания этого детища пустыни.
Наконец резкий поворот влево, наверное к озеру. Одна за другой тянутся гранитные горы, и среди них безукоризненной белизной сверкает кварц. Наконец, впереди голубая полоска узкого залива в тростниках и гранитах, тишина, покой и извечное молчание.
Дальше дороги будто и нет. Но опять едва видимый поворот влево — и мы вновь у озера. Часто на пути длинная, ровная рёлка. Здесь, как по асфальту, машина быстро набирает скорость, и свистит рассекаемый ею воздух.
На полого спускающихся в воду гранитных плитах мы остановили свою машину и разбили бивак. Стояла жаркая погода. В пустыне термометр показывал 36 или даже 40 градусов. Здесь же легкий бриз, дувший с озера, приносил влагу и прохладу, а столбик ртути понизился до 30 градусов.
Против нашего бивака высился небольшой скалистый островок. Оттуда доносились беспрерывные крики серебристых чаек, иногда слышалось протяжное завывание чомги.
Надув резиновую лодку, я отправился на островок. Вскоре эскорт серебристых чаек вылетел навстречу. Птицы тревожно закричали, описывая вокруг лодки круги. Крики их, если вслушаться, различны и богаты по интонации. Особенно поражал крайне своеобразный крик, сильно напоминающий истеричный, дикий хохот человека.
Едва я поднялся к острову, как на светлой скале, выдающейся к береговой линии, заметил черный неподвижный силуэт хищной птицы. Захватив фоторужье и в качестве упора весло, я, соблюдая осторожность, стал медленно подкрадываться к хищнику. Но он, казалось, не обращал на меня внимания. На расстоянии отличного «убойного фотовыстрела» я, к удивлению, заметил, что птица — великовозрастный птенец орла, сидящий на гнезде, хаотическом нагромождении сухих веток.
Птенец был совершенно неподвижен, как каменное изваяние. Его клюв, загнутый крутым крючком, большие глаза, черные, торчащие во все стороны от ветра перья придавали ему забавный и вместе с тем суровый вид. Его грозная орлиная внешность сочеталась с детской беспомощностью. Птица, пренебрегая строгим правилом мира пернатых, сидела спиной к ветру — очевидно, чтобы охладить свое тело.
Когда я поднялся немного выше, увидел другого птенца. Он был более благоразумный: очевидно, ощущая опасность, лежал рядом с первым, распластав свое тело и тесно прижавшись к почве. Два больших, размером с домашнего гуся, птенца орла на фоне сверкающего синевой озера и гранитных скал были отличным сюжетом для фотоохотника, и я не жалел пленки.
В это время серебристые чайки успокоились и отстали от меня. Лишь иногда одна-две из них, вяло покрикивая, наведывались ко мне и, описав несколько кругов, исчезали. Но неожиданно в дальнем углу острова раздался дружный и многоголосый крик чаек: к острову, медленно размахивая крыльями, летел черный орел. Стайка чаек, сверкая белыми телами, бросилась на него, и орел с трудом увертывался от многочисленных атак. Я узнал в птице довольно редкого орлана-белохвоста. Заметив мое приближение к гнезду издали, заботливый родитель поспешил проведать своих птенцов.
Очевидно, серебристые чайки не любили орла. Может быть эта неприязнь у них проявлялась инстинктивно, так как вряд ли орел, живущий на этом острове, мог чем-нибудь повредить колонии чаек. Обычно хищные птицы никогда не охотятся возле своего гнезда, и это правило соблюдают строго. Портить отношения с соседями не полагалось. Этого же правила придерживались и серебристые чайки. Иначе они, сильные, большие, с крепким клювом и явно хищническими наклонностями, могли свободно расправиться с беспомощным потомством царя птиц. Так между ними и существовал своеобразный вооруженный нейтралитет.
Сопровождаемый крикливыми чайками, орел медленно проплыл над островом, а я, чтобы успокоить его родительские чувства, поспешил отойти подальше, но тотчас же натолкнулся на пустельгу. Она, испугав меня неожиданным своим появлением, выпорхнула почти из-под ног. Тут, среди камней, сбившись в кучу и, как мне показалось, злобно сверкая черными глазами, сидели пять покрытых белым пушком птенцов. Обеспокоенная мать (самка легко отличается от самца), планируя против ветра, металась надо мной, испуская громкие крики. Ее супруг не появился.
Остров, более чем наполовину покрытый голыми гранитными плитами, пестрел белыми головками цветущего дикого лука. Кое-где росла сизая полынь, желтели высохшие от зноя пустынные злаки, виднелось несколько нежных фиолетовых цветков кермека, росли небольшие кустики таволги. На крохотных участках земли, скопившейся среди гранитных плит, жили пищухи. Они с легким, мелодичным, предостерегающим собратьев криком мелькали от камня к камню. Иногда один из грызунов, застыв, как изваяние, следил за необычным посетителем этого дикого уголка природы.
Обычно в такое время возле нор пищух уже бывают небольшие, аккуратно сложенные стожки подсушенных растений, которые грызуны заготавливают на долгую зиму. Но здесь нигде не было видно следов заготовки кормов. Вообще это место для грызунов было до крайности однообразным, и все же здесь издавна существовала колония этих милых зверьков. Может быть, серебристые чайки, обладающие хищническими наклонностями, не трогали пищух или не могли их изловить? Возможно, и тут не охотятся возле своего гнезда, чтобы не портить отношения с соседями.
У самого берега камни были совершенно белыми от птичьего помета, а мелкий гравий почти покрыт рыбьими костями. На пологой части острова между камнями всюду виднелись небольшие гнезда чаек, сложенные из травинок, соломинок, тонких тростинок, засушенных стеблей лука и, что более всего меня удивило, корневищ лука. Как чайки могли вырывать сидящие очень крепко в земле корневища лука?
Кое-где валялись обломки яичной скорлупы серовато-зеленого цвета с крупными черно-коричневыми пятнами. Птицы, как мне показалось, закончили гнездовые дела. Но я ошибся. Целая стайка серых птенцов-пуховичков, очевидно не без вмешательства родителей, маленькой эскадрильей отплывали от острова, сопровождаемые обеспокоенными взрослыми. И тут я неожиданно увидел одного птенца, распластавшегося среди камней. Широко раскрыв клюв, он с трудом и часто дышал. Его большие, широко открытые глаза выражали ужас и отчаяние.
Наспех сделав несколько снимков, я поспешно обошел стороной птенца, а когда обернулся, чтобы сфотографировать его еще раз в другом положении, то увидел, что его голова поникла. Птенец был мертв, и сердце его не билось. Отчего наступила гибель, осталось непонятным. Я пытался оживить птенца, поднес к воде, обрызгал ею, предполагая, что молодая чайка перегрелась на камнях, но безуспешно.
Гибель птенца испортила настроение чудесной прогулки на остров. Опасаясь за судьбу плавающих на воде пуховичков, я быстро направился к лодке. Но еще одна неожиданная встреча заставила меня задержаться. На камень присела красавица-оса — сцелифрон, черная, с ярко-желтыми ногами. Она покрутилась несколько секунд и юркнула под камень, прямо в норку, занятую пищухами. О том, что здесь находилась жилая квартира этого грызуна, свидетельствовала кучечка свежего помета, очень похожего на хорошо обкатанную дробь примерно третьего номера. Эта оса лепит из глины изящные продолговатые кубышки, прикрепляя их одна к другой. Изготовив кубышку, оса натаскивает в нее парализованных ею пауков, прикрепляя к одному из них яичко. Гнезда свои она обычно строит на скалах в тени. Иногда селится и на постройках человека.
Сцелифрон, живущий в норе пищухи, меня озадачил. Неужели эти осы здесь селятся в норках грызунов? Вероятно, между зверьками и осами установились добрососедские отношения. Но в этом следовало убедиться. С большим трудом я разобрал камни, поднял самый большой из них и (какая удача!) обнаружил сразу две интересные находки.
Первой было гнездо сцелифрона. Одна ячейка только что изготовлена и еще пуста, две другие набиты цветочными пауками. Самые первые парализованные пауки, находившиеся на дне кубышки, были молодыми. На самом нижнем пауке находилось яичко. Молодой детке вначале полагалась нежная еда. Здесь же виднелись следы старого, прошлогоднего гнезда. Очевидно, осы тут селились уже не один год.
Вторая находка — под большим плоским камнем оказался склад стеблей и корней дикого лука и полыни. Под гранитной плитой было жарко и сухо — отличное место для сушки сена.
Но почему грызуны изменили своему обычаю и стали готовить запасы под каменной крышей? Уж не потому ли, чтобы уберечься от серебристых чаек? Так вот откуда корневища лука на гнездах чаек! Едва грызуны успевали их выкопать, как пернатые соседи утаскивали растения на свои гнезда. Такое оригинальное противодействие чайкам применили зверьки!
Неожиданная находка меня обрадовала. Следовало бы еще покопаться в норках пищух, но беспокоила судьба птенцов чаек. Пора спешно покидать островок.
К вечеру стих ветер. Сопровождаемый стаей чаек, прилетел орел и покормил птенцов. Из зарослей тростника, примыкавших к островку, выплыли чомги и закричали на весь залив разными страшными голосами. Непрерывно и голосисто пели скрипучие камышевки. Красная луна медленно поплыла над заливом, прочеркивая в воде огненную дорожку.
Поделиться книгой: