Помоги проекту - поделись книгой:
Я объясняю открывателю сладких камней, отчего все так получилось. Он удивляется, слезает с коня, берет у меня лупу и внимательно смотрит на тлей, а потом долго и энергично плюется.
Теперь ему не нравятся сладкие камни. Плохой на них сахар, если он выбрасывается из кишечника тлей. Пусть его едят муравьи. Ни к чему он человеку!
С холма на холм мчится наша машина, поднимая сзади длинное облако светлой пыли.
На далеком горизонте замаячила желтая точка. Что это? Большой камень, кибитка кочевника или заблудившийся верблюд? Точка колышется, то станет плоской, то вытянется полоской кверху, с каждой минутой все больше и больше, и вот, наконец, перед нами среди чахлых кустиков старинный, полуразрушенный глиняный мавзолей и рядом с ним небольшой колодец.
Хорошо размяться после долгой езды на машине.
Когда-то здесь, много тысяч лет назад, в тяжелый для растений и животных засушливый период земли, ветер перевевал чистый песок, в одном месте наносил высокие округлые холмы, в другом выдувал глубокие, как чаша, впадины. Потом климат пустыни изменился, стали перепадать дожди, песками постепенно завладели растения, и теперь они, как море с застывшими волнами, покрыты зеленым ковром, поверхность почвы густо пронизана тонкими крепкими корешками, и о том, что под темной почвой находится слежавшийся песок, можно только догадаться по овражкам да по автомобильной дороге.
В этой пустыне, как и во многих других местах, всюду множество светлых холмиков размером немного больше обеденной тарелки. Иногда эти холмики идут цепочкой или переплетаются замысловатыми, извилистыми линиями. Если найти такую свежую цепочку, сесть у самого свежего холмика с еще влажной землей и вооружиться терпением, можно увидеть, как холмик зашевелится и кто-то снизу вытолкнет очередную порцию земли. Иногда, впрочем очень редко, если долго и тихо сидеть возле холмика, можно увидеть и самого хозяина. Он может вознаградить ваше терпение: высунет на мгновению свою голову, чтобы взглянуть на мир, сверкающий солнцем. Физиономия зверька забавная. Глаза — едва заметные точечки, не больше булавочной головки, на конце мордочки сверкают белизной большие загнутые резцы. Это слепушонка, неутомимый подземный труженик. Всю жизнь он беспрестанно роет ходы, ищет личинок насекомых, корешки и луковицы растений.
Слепушонка неуязвим для врагов. Под землей его не поймаешь. Впрочем, у самого холмика его иногда поджидают самые догадливые волки и лисы. Но охота эта утомительная и требует много времени.
Не все знают о том, что в пустыне слепушонка совершает громадную работу, перелопачивает всю поверхность земли, рыхлит почву, делает ее проницаемой для воды и воздуха. Можно сказать без преувеличения, что в местах, где обитают эти грызуны, за 10–12 лет поверхность почвы ими тщательно перепахивается. А так как это делается постоянно, то польза от четвероногого землепашца очень большая.
Я брожу по заросшим холмам, приглядываюсь к следам работы подземного жителя. Холмики слепушонки — отменное место для многих насекомых. На них всюду устроились личинки муравьиных львов, и не будь слепушонки, не было бы здесь и этого насекомого. Холмики всюду пронизаны норками разных жуков-чернотелок — им тоже нелегко прокопаться через плотный, задернованный слой почвы. Некоторые норки, оказывается, принадлежат ящерицам. Любительницы песчаной пустыни, в песке которой можно скрываться на ночь от многочисленных врагов, они здесь тоже обязаны слепушонке.
Крестовая кобылка, как только в ее теле созревают яички, находит помягче почву, тонким брюшком проделывает в ней норку и выделяет пенистую жидкость. Она склеивает частицы почвы, застывает, становится твердой. Получается, как говорят энтомологи, кубышка. В нее и откладывает заботливая мать свои яички. Холмики слепушонки — отличнейшее место для кубышек кобылки. Сколько их там напичкано! Весенние дожди, ветры разрушают холмики, и тогда пустые кубышки выделяются над светлыми пятнами выброшенной наружу земли. Проходит несколько лет, от холмика порой ничего не остается, а опустевшая кубышка цела, ничего с ней не стало, и не оторвешь от нее приставленный к ней крохотный камешек. Зачем такой излишний запас прочности, к чему он нужен?
Не только насекомые обязаны своим существованием слепушонке. Многие растения поселяются только на свободных участках земли. Эти растения-пионеры первые завоевывают голую землю. Они и завладевают холмиками забавного подземного жителя, этими как бы специально для них подготовленными плантациями.
Насекомые и растения постепенно разрушают следы работы слепушонки, от которого они так зависят и которому обязаны своим существованием.
На следующий день слегка похолодало. И я снова отправляюсь в поход по пустыне.
На небе облака, и, когда падает на землю тень, можно чуточку отдохнуть от жары. Вокруг же голая пустыня, солончаки да слева ярко-желтые, с белыми и красными прожилками обрывы. Еще в мареве колеблющегося воздуха маячит что-то темное: кибитка, курган или дерево.
На пухлый солончак налетел вихрь, закрутил столбик белой пыли, свил ее веревочкой, помчал дальше, наскочил на ложбинку с сухим перекати-полем, расшвырял его во все стороны. Следом пошел куролесить второй вихрь, поднял в воздух и закружил хороводом сухие растения все выше и выше, совсем высоко, метров на 300 или больше.
Я загляделся на необычное зрелище, пожалел, что нет с собой киноаппарата. Такое не часто увидишь. А вышло бы здорово: на синем небе белые облака, желтые обрывы с белыми и красными прожилками, пухлый солончак, будто покрытый снегом, и вихрь с хороводом сухих растений. Загляделся и не заметил, как ко мне подъехал на коне всадник. Вдали шла отара овец.
— Что делаешь? — спросил он меня без обиняков.
— Да вот смотрю, как ветер гонит перекати-поле.
— Чем занимаешься? — повторил он вопрос.
— Всем понемногу. Растения смотрю, птиц, зверей.
Старик хитро прищурил глаза.
— Вон видишь, — показал он кнутом на темный предмет на горизонте. — Посмотри обязательно. Там звонкое дерево!
— Какое такое звонкое?
— Посмотри, сам увидишь.
И больше ничего не сказал. Поскакал за отарой. Забавный старик, неразговорчивый.
И я шагаю дальше под ослепительным солнцем и щурю глаза от белого солончака. Темное пятно не так уж далеко, все ближе, больше, уже не колышется, и вскоре я вижу перед собой дерево пустыни, одинокий разнолистный тополь — турангу. Как он здесь оказался один в пустыне?
На дереве гнездо из груды сучьев. С него слетают два пустынных ворона и, тревожно покрикивая, кружат в небе в отдалении: боятся меня.
Я люблю и уважаю эту редкую птицу. Она мне кажется особенной, какой-то мудрой. Люблю за привязанность ее к самым диким и недоступным местам пустыни, за то, что пары так преданы друг другу, всегда неразлучны. А больше всего люблю за музыкальный ее нрав. Весной в брачную пору вороны выписывают в воздухе замысловатые фигуры пилотажа, переговариваются флейтовыми голосами, кричат, каркают, позванивают по-особенному. Сколько у них этих звуковых сигналов, и каждый, наверное, имеет свое особенное значение.
Уж не из-за воронов ли назвал старик дерево звонким?
Вокруг дерева земля истоптана, валяется верблюжий помет, вся кора ствола стерта, ствол почти выглажен, отполирован. Видимо, любят о него чесать свое тело животные, измученные клещами и болячками.
И еще дерево, действительно, звенит тонким, многоголосым писком. Он несется откуда-то сверху, потом раздается почти рядом, над головой.
Это самый обыкновенный рой крошечных комариков-звонцов. Они держатся согласованной компанией, то упадут вниз, то поднимутся кверху, метнутся в сторону резко и неожиданно. Быть может, одинокое дерево давным-давно служит местом встречи этих крошечных насекомых? Оно издалека видно в голой пустыне, найти его нетрудно. Комарики толкутся возле него с подветренной стороны, напевая свою несложную, но звонкую песенку крыльев.
Потом прилетает большая синяя пчела-ксилокопа. Она что-то ищет, грозно гудит, будто негодующе разговаривает с кем-то басом, пока, наконец, не находит свою щелочку в древесине с гнездом. Их здесь несколько, этих свирепых на вид ксилокоп. Может быть, из-за них тоже старик назвал дерево звонким?
Над стволом дерева основательно поработал дятел: выдолбил два аккуратных летка. Дерево внутри пустое, и, если по нему постучать палкой, раздается глухой звук барабана.
Я заглядываю в леток, что пониже, но ничего не вижу в темноте. Опускаю в него былинку и слышу тонкий, дружный крик птенчиков. Наверное, семейство дятла.
Вихрь не угомонился. Примчался сюда за мной к дереву. Теперь не миновать беды комарикам: до единого размечет их по пустыне. От ветра дерево зашумело ветвями, потом тонко загудело и заныло. Неужели это второе дупло повыше так гудит? С комариками же ничего не случилось. Где-то благополучно переждали. Улетел вихрь, и они, как ни в чем не бывало, снова затеяли свою тонкую песенку крыльев.
Прошло много времени. Пора расставаться с деревом и хочется побыть возле него. Сколько у него сожителей! И верблюды, и вороны, и комарики, и ксилокопы, даже дятел, и, наверное, еще кто-нибудь. Здесь так интересно: чувствуется жизнь пустыни!
Но жаль воронов и дятла. Им, наверное, давно пора кормить своих птенцов или высиживать яички, они страдают, тревожатся. Лучше уж возвратиться на бивак, а прийти еще раз вечером, сфотографировать лампой-вспышкой комариков.
А вечером! Что творилось возле дерева! Воздух звенел от великого множества солончаковых сверчков, хор их неистовствовал так громко и безудержно, что, казалось, в пустом стволе дерева отдавалось глухое эхо.
Вышагивая в темноте по едва заметной тропинке, я вспоминал старика. Что он имел в виду, посоветовав поглядеть на дерево? Ну, как бы там ни было, дерево было действительно звонкое.
После долгих скитаний по пустыне мы снова поехали к далеко синевшим горам и тут, на предгорных холмах на берегу небольшого извилистого ручейка, нашли чудесное место возле большого, развесистого и одинокого карагача. Под деревом тень, вода рядом, вокруг свежая полынь, а горы — рукой подать. Обласканная солнцем земля дышит испарениями, и всюду копошится великое множество насекомых, каждое занято своим делом, своей маленькой жизнью.
Большое красное солнце к вечеру склоняется к горизонту, веет прохладой, и, когда загорается первая звезда, замирают насекомые, в воздухе начинают жужжать жуки-хрущики, падают на землю, копошатся в траве. Они неловки, в полете не в силах обогнуть неожиданное препятствие, оказавшееся на пути, и все время цепляются к одежде и, уж конечно, попав на голову, запутываются в волосах. Немало их, неумелых, шлепается в воду, и вот теперь, едва начался их лёт, торопливый ручей проносит мимо нас неудачливых пилотов. Желтоватые, с синей грудкой, они беспомощно барахтаются в воде. Кое-кому везет: былинка или комочек земли, выступающий с берега, на их пути — спасение, и, зацепившись за них, пловцы не спеша выбираются наверх.
С каждой минутой темнеет небо, и на нем загораются все новые и новые звезды. Жуки продолжают носиться над нами. Но что это? Желтых хрущиков уже нет. Их сменили хрущики черно-синие. И в ручье они тоже сменились. Когда же потемневшее небо расцвечивается сверкающими звездами, исчезают черные хрущики и на их место приходят еще другие, коричневые, в темную полоску.
Давно уже откричали козодои и теперь скользят темными тенями на бесшумных крыльях. Цокают летучие мыши. Иногда прошуршит торопливая бабочка-ночница. Коричневые, в полоску хрущики перестали летать. Угомонились. Никто не пришел им на смену.
Под развесистым карагачем возле маленького ручейка мы прожили два дня. И каждый вечер, будто по строго заведенному древнему расписанию, как по часам, соблюдая пунктуальность, поочередно сменяя друг друга, летали желтые, черные и коричневые хрущики. Как они угадывали каждый свое отведенное природой время? Наверное, по освещенности неба. Мне захотелось проверить предположение по фотоэкспонометру. Но прибор был рассчитан только на дневной свет, и, едва зажигалась первая звезда, его стрелка намертво застывала в крайнем положении.
Промелькнули мимо белые солончаки, холмистые пустыни с реденькими зарослями кустарников. Впереди показалась иззубренная фиолетовая полоска восточной оконечности гор Анрахай. С каждой минутой она все ближе, светлее. Темными полосками на ней открываются ущелья. Вот уже горы совсем рядом, дорога поворачивает вдоль их, пересекая многочисленные распадки.
Вечереет. Остановив машину, я иду искать место для ночлега. Вокруг не видно ни птиц, ни насекомых. Пусто, тихо в пустыне. И вся она, такая большая, замерла, затаилась. Отороченный темными скалами, небольшой распадок, куда идет неторная дорога, — неплохой уголок. Заходящее солнце блестит на отполированных ветром камнях, почерневших от жаркого солнца. На таких камнях бывают древние рисунки.
Быстро закипает работа, вот и готов бивак. Записи прошедшего дня закончены, коллекции приведены в порядок. Можно подняться на вершинку горы, посмотреть на окружающую местность.
Последние лучи солнца скользят по горам, окрашивая оранжевым цветом желтые, сухие травы. Синие, фиолетовые, лиловые полосы скользят по далекой пустыне, и вся картина беспрерывно меняющихся красок изумительна по своей красоте. Вдали, за горизонтом, едва заметно вырисовываются снежные вершины Заилийского Алатау.
После трудного дня в такое время хорошо посидеть где-нибудь на вершине горы, отдохнуть, собраться с мыслями и вокруг осмотреться. Но разве до этого? На большом черном камне я вижу четкие и странные рисунки, а там виднеются еще, и вокруг, куда ни оглянешься, — всюду изрисованные камни. Чем-то этот глухой распадок был замечателен для человека далеких прошлых времен. Торопливо я перепрыгиваю с камня на камень, и всюду, за каждым поворотом ущелья, открываются все новые и новые рисунки. Да какие!
Хочется посмотреть еще, хотя бы бегло, мельком, но огненный шар солнца коснулся далекого горизонта пустыни, быстро погрузился за него, на землю опустились сумерки, засверкали звезды.
Семиречье богато наскальными рисунками. Многие годы пустыни сохранили на своей поверхности искусство народов давно минувших времен.
Возраст рисунков разный. Самые поздние из них, редкие и безыскусные, большей частью выцарапанные металлом, нанесены в средние века. Расцвет же скальной живописи, судя по всему, был две-три тысячи лет назад.
За ужином я рассказываю о находке, и, хотя завтра должен быть последний день нашего путешествия и все наши мысли уже о доме, мы решаем остаться и подробнее ознакомиться с рисунками.
А рано утром на ущелье налетел свирепый ветер, свистит в острых камнях, шелестит кустиками чингиля и таволги. Хорошо, что у нас с собой случайно есть кусочек мела. Юра бегает по скалам и отмечает белыми черточками рисунки. Я хожу за ним по камням и торопливо набрасываю рисунки на каталожные карточки. Работа идет споро, мы увлечены поисками рисунков, с интересом их рассматриваем, сил у нас хоть отбавляй, а время… время летит, как ветер в пустыне, и дня будто не бывало.
К вечеру мы принимаемся рассматривать наши трофеи. Рисунков много, из них зарисовано на бумагу почти две сотни, только самые интересные. Пожалуй, лучше будет рассортировать их и рассмотреть по группам: сперва изображения животных, потом охоту на них, затем человека, и я торопливо раскладываю свой весьма своеобразный пасьянс.
Вот традиционные рисунки диких козлов и баранов. Всюду подмечены характерные черты зверей, хорошо переданы грациозные рога, красивое, стройное туловище, точеные ноги. Все это главным образом горные козлы, хотя на одном рисунке по характерному облику горбатой морды изображена сайга, обитательница равнинных просторов. На рисунке сразу не опознаешь козленка, игриво задравшего хвост и закинувшего на спину голову. Рога одного животного перевиты перемычками. Это дань стилю условности.
Но что козлы! Они вообще самый обычный сюжет наскальных рисунков. А вот сколько здесь редких изображений древнего тура, животного, ныне совершенно исчезнувшего с лика земли! Художники не пожалели труда. Туры изображены большими. И как хорошо передано мощное, полное силы и могущества тело, широкая, мускулистая шея, направленные вперед длинные, тонкие, как шпаги, рога. На одном рисунке тело быка украшено мелкими точками. На другом гравировка камня гораздо более сложная и пятнышки — нетронутые участки поверхности камня среди сплошного поля выбивки. Что это? Изобразительный прием или особенности окраски животного? Теперь сказать это невозможно. Остатки костей древнего тура найдены всюду, в том числе недавно и на территории Казахстана. По ним, хотя и с трудом, можно воссоздать облик животного, но судить о его окраске невозможно. Этому теперь помогают рисунки. Внутри большого изображения тура, часть которого не сохранилась, так как камень обвалился, более мелкое изображение. Таким своеобразным приемом художник запечатлел беременную турицу.
И дикие лошади тоже обитали когда-то в этих местах. Вот они, с длинными хвостами, развевающимися по ветру, могучей шеей и какой-то своеобразной, ребристой гривой. Кто это: ранее обитавшие в здешних местах лошади Пржевальского или куланы? Сказать трудно. Тут же и олени с большими ветвистыми рогами. Неужели и они жили когда-то в этих теперь голых пустынных горах?
Очень глубоки и грубы изображения верблюдов. Сколько лет назад они высечены? А до чего забавен, утрирован кабан! Громадная мощная голова, наиболее характерная черта животного, здесь показана со всей образностью.
Горные козлы, архары, дикие лошади, верблюды, туры — это еще не все животное население, когда-то обитавшее в горах Анрахай. Вот еще странный представитель фауны. Ну чем не настоящая зебу, житель Индии! Кто скажет: жило это животное раньше здесь, или его изобразил художник, побывавший в далекой стране?
Один рисунок — настоящая головоломка. Любой зоолог, взглянув на профиль изображенного зверя, без тени сомнения скажет: «Это зубр!» Но откуда он здесь? Впрочем, когда в 1955 году я нашел изображение тура, его останки еще не были известны в районе Казахстана и к рисунку, опубликованному мной, отнеслись крайне скептически. Сейчас в этом уже ни у кого нет сомнения. Животное с такими раздвоенными рогами — другая загадка для зоологов. Или, быть может, это фантазия художника? Неужели на рисунке изображен спящий олененок? А может быть, кто другой? А далее — то ли лиса, то ли кто-то другой.
Перекладывая карточки с рисунками, никто из нас не ожидал такого количества изображений собак, нападающих на кабанов, преследующих какое-то непонятное животное, то ли козла, архара, атакующих кулана. А вот большой пес с закругленным калачиком хвостом схватил за загривок архара и посадил его на землю; другой вцепился в горло горному козлу. Небольшие собачки, отчаянные охотники, применяли весьма своеобразный способ: они вцеплялись в кончик морды своей добычи и, видимо, так держали несчастное животное в плену, пока не прибегал человек, который, может быть, и высек в честь своего смелого помощника наскальный рисунок. Интересно, что о подобном же приеме упоминает в своей книге известный охотник и путешественник по Африке Хантер.
Быстроногий и таинственный гепард, ныне сохранившийся только в южных районах Средней Азии, тоже, видимо, бывал в наших местах. С какой точностью изображены его характерные черты: длинный хвост, длинные ноги, маленькая кошачья голова, стройное туловище.
Ну, хватит смотреть животных! Обратимся к человеку. Его изображения в ущелье также многочисленны. Вот среди каких-то непонятных знаков всадник с луком у седла мчится за оленем; два всадника и пеший лучник; лучник, стреляющий в козла (один козел со спутанными ногами, наверное ручной, выставлен как приманка для диких). В прекрасного оленя с удивительно хорошо начертанными рогами вонзена стрела. Меткий стрелок, натягивающий тетиву этого оружия, изображен вдали. На большом камне — четыре галопирующих оленя и лук. Видимо, лук не случаен, здесь было изображение лучника, но часть камня с ним выщербилась. А выше и ниже позже подрисованы другие непонятные животные, один из этих рисунков явная юмореска: козел с горбами верблюда и каким-то еще рогом на морде. Охотник, вооруженный луком и наряженный в какую-то маску, быть может в шкуру животного, со странным предметом крадется к оленю. Непонятный предмет, возможно орудие ловли добычи, изображен дважды.
И еще человек держит на привязи верблюдов и лошадь, ведет за повод коня, едет верхом; рядом с козлами и собаками, лошадьми, туром — едущий верхом на громадном туре.
Нельзя сказать, чтобы всадники с развевающимися знаменами были изображены искусно. Эти рисунки уже принадлежат сравнительно недавнему времени, средним векам, и не так сильно почернели на солнце. Какой-то воин с вычурным флагом нарисован значительно позже на картине, изображающей охоту на тура. А еще дальше всадник-копьеносец совершает отвратительное: убивает беззащитного, упавшего на колени человека. Быть может, этот рисунок — отражение заключительного этапа наскальных изображений, когда мирное население, жившее в этих горах, было истреблено завоевателями, принесшими разруху и запустение.
— Удивительное ущелье, — думаю я, перебирая остальные карточки. — Нигде не встречалось так много рисунков ряженых людей. Вот какая-то странная фигура, одетая в невероятной формы балахон, или не менее забавная личность с кругами, нанизанными на туловище и ноги. А тут чудовище с раздвоенными руками и громадной головой. Другое — с непонятным предметом подошло к туру или с большой дубиной спешит куда-то: быть может, на охоту, поединок или на праздник ряженых. И еще странные подбоченившиеся фигуры с большими рогами.
В этой местности, и более нигде, наверное, существовал обычай надевать на голову сложный и громоздкий убор в виде солнца с расходящимися лучами. Рисунков таких ряженых много. Кого они изображают? Колдуна, вождя племени со столь забавными особенностями наряда, служащими отличием, или скомороха? Впрочем, посмотрим дальше. Это, наверное, безобидная фигура. Человек любил жизнь и после труда отдавал дань веселью. Ну разве не веет радостью беззаботного праздника от хоровода людей? Он совершался по особому церемониалу: каждый участник хоровода, за исключением крайних, одну руку поднял над собой, тогда как другой держит за плечо соседа. Тут же рядом, хотя и в сторонке, ряженые с громадными головными уборами. А рядом бесшабашное веселье, пляски.
На рисунке боевая колесница, а рядом два других рисунка — наверное, колеса. Кто-то решил запечатлеть отпечаток ступни. Кому она принадлежала: самому художнику, его возлюбленной или знатной особе? Странные знаки должны иметь смысл. Но какой? Смогут ли когда-нибудь ответить на это археологи? А вот план жилища, от которого ныне не осталось никаких следов, — быть может, большого, общественного, имевшего особенное назначение.
Какой-то шутник не пожалел времени: глубоко и четко вырубил на камне смешного, неправдоподобного козла с длинными рогами, упирающимися в круп, и еще более длинным поднятым кверху хвостом.
Более 600 лет назад, во время так называемого тибетского нашествия, в этих местах побывал чужестранец и, наверное, подивившись изобилию наскальных рисунков, выбил на камне свою надпись. Это охранительная молитвенная фраза буддистов. За 600 лет она почти не почернела, ветры не успели отполировать ее мелкими песчинками, и выглядит она до сих пор сравнительно с другими рисунками свежей. Что значит 600 лет для жизни камня!
Как быстро промелькнуло время! Уже полночь, пора спать. Скалистые горы стали совсем черными. Всходит луна. Затихает ветер. Не спится. Завтра конец нашего путешествия.
Громадная древняя земля светится под луной, и так в ней тихо, что слышно биение сердца и шум крови в сосудах.
Во сне я вижу, как странные люди в фантастических костюмах старательно высекают на камнях рисунки; как по горам, легко перепрыгивая с камня на камень, скачут горные козлы, горные бараны, носятся легкие дикие кони с развевающимися хвостами и гривами, степенно бредет могучий тур с налитыми кровью глазами, рядом с кибиткой, сложенной из камня, пасется странный зебу, охотник с луком подстерегает добычу, отчаянная собака вцепилась в морду оленя и держит обезумевшее от страха животное в ожидании хозяина, а он, пригнувшись, скачет на лошади с луком в руке с холма на холм. Я вижу сцену праздника: ряженые фигуры выплясывают в кругу хоровода, под громкие крики всадники с копьями и перекошенными от злобы лицами мчатся на мирных, упавших на колени беззащитных людей. Потом я слышу топот множества ног и тихую, гортанную песню и просыпаюсь. Мимо нас чабан гонит овец и поет о степном раздолье, о пустынных горах, о своих заботах и чаяниях.
— Как называется это ущелье? — спрашиваю я чабана.
— Тамгалы называется, — охотно отвечает он. — По-русски «рисунки». Видишь, сколько на камнях нарисовано? Посмотри хорошо. Нигде нет таких камней. Тамгалы!..
Собирая в последний раз вещи, я думаю о том, что случайность нередко играет нашей судьбой. Совершенно случайно наше путешествие началось с наскальных рисунков, чисто случайно оно ими и закончилось…
Наша маленькая машина мчится к горам. Все ближе Заилийский Алатау, и уже хорошо различимы его отдельные вершины. Внезапно показывается ленточка асфальтового шоссе с бегущими по ней автомобилями. Еще час пути — и в дымной завесе проглядывают очертания большого города. Впереди совсем другая, наша прежняя жизнь, от которой мы уже успели отвыкнуть, и планы о новых путешествиях и интересных находках.
Поделиться книгой: