Помоги проекту - поделись книгой:
– Эй! – позвал я. – Это сон или нет?
– О, сомневаешься! – обрадовался он. – Уже не такой дурак. Пойдем завтракать.
В избе на полу храпели бессознательные Николаи. Стол был сплошь заставлен почти нетронутой жратвой. Видно, вчера накидались стремительно. Они такие, речные люди, по огненной воде далеко не плавают. Сразу на дно. Поэтому закуска хорошо сохраняется. Вот только щучьи головы обсосаны начисто.
– Потому что вкусные, – пояснил Герой. – Опять же примета: щучью голову не доел – и свою не сбережешь. Погляди сюда. – Он взял со стола самый большой череп. – Тут у нее на темени крест. Эта кость появилась, когда щука на Оби попа заглотила. А эта длинная костяшка – меч воина, который с попом был. Это девка-чалдонка, которую поп хотел крестить, да не успел. А это, – дед выломал из головы какую-то загогулину, – татарский князь, хотевший попа истребить. – Он перемешал кости. – Можно по-другому рассказать. Вот копыто лося. Вот старуха несет хворост в юрту. Длинная кость – это шест, на котором юрта держится. Видишь – голова одна, а историй много. Какая из них правильная?
– Да никакая!
– Молодец, парень! – снова обрадовался Герой. – Соображаешь. Теперь собери голову обратно, как была. А я карасика пожую.
Он подвинул ко мне горку костей. Я догадался посмотреть сначала на свои руки. Обе на месте, но правая теперь остается четкой, не расплывается. Герой чавкал, лопая рыбу, и вид имел такой, точно он просто голодный старичок, который дождался, когда бухарики отгуляют, и пользуется моментом, чтобы набить брюхо. Я опять посмотрел на детали щучьего черепа. В чем загадка, которую дед загадал? Видно, в том, что сложить их можно одним-единственным способом. Истории разные, а голова – одна. Вот часы, скажем, собираются и так, и сяк. Лишние детальки всегда остаются. Это общеизвестно. Но что отсюда выходит? Часовой механизм, по-разному собранный, покажет разное время. И ничего удивительного – время у каждого свое. Незаметная простому глазу разница между личной секундой, например, Головастика и, скажем, супруги его, Кочерыжки, на длинной дистанции жизни становится огромной. Вот и не думай поэтому о секундах свысока. Потому что у всех они разные. Тик-так. А голова – одна. Это значит… Я понял, что сейчас наконец что-то пойму. Затем я понял, что уже давно понимаю. Ептить! Это же моя голова! Единственная и неповторимая, которую старый хрен разобрал своими байками и в кучку передо мной сложил. Сам прикинулся, что он ни при чем, а я теперь сиди над этим конструктором. Одно неверное движение, и будет у меня вторая инвалидность, умственная. С ненавистью поглядел я на хитреца с карасем и гневно крикнул:
– Чтоб ты подавился!
Герой поперхнулся куском, который в этот момент жадно заглатывал.
– Кость! – прохрипел он, разевая рот. – Вынь!
Из пасти у Героя разило табаком и луком. Я заглянул в нее посмотреть, где эта долбаная кость? Но подлый дед вдруг харкнул мне прямо в лицо комком непережеванной рыбы. Я почувствовал укол в глаз, сунул палец под веко, желая достать инородное тело,
и пробудился во дворе самоедской избы, возле потухшего костра. Бабы мыли посуду. Герой сидел рядом со мной, рассматривая рыбий скелет.
– Как думаешь, Головастик, – спросил он, – зачем нужен настоящий мир?
– Отстань!
– Пока ты спал, мир в тебя стрелы пускал. Я их вынимал, а что с ними делать, не знал. Потом взял и рыбку заново собрал. – Он помахал скелетом. – Только мертвая она. Это значит, в мире опять война. Мы сейчас тебя разбудим, но ты скажи, что такое война?
– Дед, меня в милицейской школе на экзаменах так не мучили, как ты сегодня.
– Война это кошмар, – сказал Герой. – От которого нельзя проснуться поодиночке. Только всем вместе. Загостились мы тут, пора и честь знать. Сейчас с хозяевами попрощаемся и в путь.
Из дома вышли четыре Николая, трезвые и умытые, в белых одеждах. Они спустились с крыльца и расположились передо мной на корточках. Дед сказал, что я должен им поклониться. Я кивнул головой. Нет, не так. Ты что?! Это хозяева тайги. Они чистые, а ты полукровка. У тебя в жилах намешано с бора по сосенке: русский, остяк, татарин и еще хер знает кто.
– Как же мне им кланяться?
– В землю.
С трудом поднявшись на ноги, я отвесил каждому остяку земной поклон. От этого гимнастического упражнения голова закружилась. Сидевшие на корточках Николаи медленно поехали сверху вниз, как бывает в кино, когда пленка застревает в аппарате, и ты видишь не нормальный фильм, а отдельные кадры. Потом голова закружилась сильнее, и вся картинка слилась в мерцающую полосу. Голос Героя, четкий, как диктор за кадром, сказал:
– Главный слушает тебя.
Я не видел лица, но чувствовал на себе взгляд пространства. Это и был Главный. Его взгляд был вопросом, имевшим тысячу ответов, но только один позволял остаться на земле. Все остальные означали желание умереть, раствориться в потоке. Это было не плохо и не хорошо, но очень соблазнительно. Я узнал, что никакой твердой земли под моими ногами никогда не было, что макушкой я подвешен к небу, всему на свете придающему вертикальную силу. Магнит небесный вытягивает из зерен деревья и людей заставляет вставать по утрам. Не будь этой силы, все живое полегло бы, как трава. Мы не видим ее, пока живем, а когда умираем – видим.
Взгляд Главного показал сладость смерти, скрытую в горечи страха, и позволил выбирать – туда или сюда. Это был царский подарок. Взамен от меня ждали одной услуги: надо было выбросить мусор. Лет сто никто в мире этого не делал. Я увидел мешок. Трудно было понять: большой или не очень? Когда на него смотришь, мешок увеличивается, прямо вырастает до неба. Когда отворачиваешься – кажется, что ничего особенного. Мешок как мешок. Внутри пепел из трубки мира, которую курит Главный. Война – он курит, эпидемии – курит, советская власть – все время курит. Вот и накопилось дерьма. А вынести некому. Почему? Взгляд пространства стал удивленным. Ты требуешь объяснений? Я увидел трубку, которую Главный подносит ко рту. И понял, что сейчас будет: одна затяжка – и меня не будет. Широко раскрытыми от ужаса глазами я закричал: да! Беру на себя мировое зло!
Главный кивнул, и мое решение вошло в мир. Появилось в мире незаметно для других людей, как не замечает никто появления нового дерева в лесу. Или еще одного мешка на свалке.
Лицо передо мной вспыхнуло светом и замерцало, а потом превратилось в знакомую картинку. Николаи сидят на корточках, молчат, ничего не говорят. Только я теперь видел, какие они красивые, словно из воды вынырнули. Дед Герой посмотрел на меня уважительно и сказал:
– Ну, всё. Готов! Открывай глаза.
Голова гудела, как матрешка, в которую залезла муха. Открытие глаз взрывало мозг. Мир переворачивался, как чертово колесо. Потолок, окно, ковер на полу, ковер на стене, люстра на потолке. Стоп! – приказал я миру. Надавил на виски руками, желая унять головокружение. Стыдно так напиваться!
Зеркало разделяло эту мысль. Оно не могло узнать человека, которого отражало. Человек был не в фокусе и не в своей тарелке, как будто собрался бежать от волков и обнаружил змею в сапоге. Наконец зеркало навело резкость, и я увидел Адама-Марию с искаженным лицом. Ему хотелось прочь отсюда, в сторону ближайшей цивилизации, где можно купить билет домой, забыть, как страшный сон, Россию и ее сибирские кошмары.
Мне стало жаль этого типа с его неясной национальной ориентацией, а еще больше – первых секунд пробуждения, когда Я было чистым, ничьим. Но делать нечего. Якорь брошен. Предстоит собирать в голове осколки вчерашнего, извиняться перед хозяевами. Для начала неплохо бы разведать обстановку. На слабых ногах я пересек комнату и выглянул за дверь.
Там была кухня. Жена Бороды, готовясь к завтраку, накрывала на большом круглом столе.
– Доброе утро, Адам, – приветствовала она мое появление. – Отдохнули? Садитесь, пейте кофе. Вам скоро ехать.
Я не помнил ее имени, это усугубляло неловкость момента. – Прошу меня извинить…
– Даже не думайте ни о чем! Вы не виноваты. Я на Володьку сердита за то, что вчера бросил вас одного.
По русской привычке не церемониться с личным пространством другого, женщина опустила руки мне на плечи и силой усадила за стол, где, в окружении тарелок с маслом, сметаной, творогом, грибами, огурцами и ветчиной, дымилось блюдо вареной картошки.
– Вы кофе с сахаром?
Я кивнул. Она щедро насыпала растворимого кофе в полулитровую, не меньше, кружку, положила четыре кубика сахара, несколько столовых ложек сгущенного молока, влила кипятку и подала напиток, который напоминал огромную жидкую конфету. Только я к ней присосался, на столе возникла миска оладий, плавающих в малиновом варенье. Патока гостеприимства обволакивала.
– Отец Роман! – сладким голосом позвала хозяйка. – Батюшка, вы идите кушать оладушки!
О. Роман вышел к столу во всеоружии христианского смирения. Даже не поморщился, когда к его руке приложились. Кофе ему был подан в кружке размером с призовой кубок. Гора оладий кренилась перед ним, как Пизанская башня. Он благословил утреннее изобилие и приступил к штурму. Это была нелегкая работа. Как только о. Роман сокрушал верхний ярус, хозяйка суетливо надстраивала башню заново. После того как дорогой гость употребил около килограмма еды, женщина немного успокоилась и решила, что пришло время светской беседы.
– Батюшка, я никак не пойму, все-таки главнее кто, римский Папа или наш Патриарх, а?
– Русь крестили до раскола церквей. То есть в католическую веру, – дипломатично отвечал о. Роман.
– Да вы что?! – восклицала хозяйка и руку прижимала к груди, словно услышала невероятную сплетню.
– Так! – кивал святой отец, улыбаясь. – Переводить Святое Писание на славянские языки благословил Кирилла и Мефодия папа Адриан. Это было за сто лет до крещения Руси, в девятом веке.
– Вот никогда нам не говорят правды! – возмущалась женщина.
В считаные минуты она совершенно расположила к себе о. Романа. Святой отец разговорился. Он хвастал, что в его церкви хранятся мощи тысячи святых, начиная с Иоанна Златоуста. Мощи запечатаны в капсулы и не только являются материальным доказательством сверхбытия, но также излечивают болезни, которые не по плечу современной медицине.
– Ой, а у меня почки! – перебила хозяйка. – С рождения одна в подкову изогнута. Так мучаюсь давлением, что ужас. У вас в церкви что-нибудь от почек есть?
О. Роман вздохнул и закатил глаза, потом спросил:
– Кто ваша святая?
– Галина должна быть.
– Значит, Галина Коринфская. Ну, конечно. У меня есть ее палец. Приезжайте.
– Но так далеко вы живете, и дорого к вам ехать, а льготы пенсионерам обрезали. А вот та святая, что у нас, в Бездорожной, лежит…
– Блаженная сестра Олимпия.
– Олимпия, она от почек помогает?
Кто осудит больную женщину в ее желании сэкономить? Проклиная свой цинизм, я представил Галину с лопатой на сельском кладбище. Кажется, о. Романа тоже посетило это видение. Он поспешил объяснить, как работают мощи. Нужны особые молитвы, сказал он, и церковная печать. Иначе не действует.
– Ну да, – разочарованно кивнула Галина. – Как же без печати!
За окном взревел мотор, проплыло облако черного дыма, из которого возник угрожающий хобот, похожий на ствол артиллерийского орудия.
– Что это? – изумился я.
– Танк, – ответила хозяйка. – Мужа моего танк. Да вы ешьте, успеете еще.
Мы с о. Романом переглянулись, с тревогой думая о том,
– По коням! – скомандовал Головастик от порога.
– Да ведь не поели ничего! – горестно вскричала Галина. – Дайте, вам соберу картошки!
Я дезертировал из-за стола. О. Роман промокнул губы салфеткой и обратился к нашему предводителю:
– Надеюсь, мы будем сегодня на месте?
– Надежды юношей питают.
– Я не прошу юмора. Только информацию. Мы должны успеть до того, как там все переломают.
– Откуда знаете?
– Я знаю. – В короткой фразе святой отец умудрился сделать ударение на обоих словах.
Дальнейшие расспросы выглядели бы хамством и еретическим покушением на церковный авторитет. Головастик ничего и не спросил, развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью. Я последовал за ним.
Во дворе, меся гусеницами землю, маневрировал пятнистый танк с задорно поднятым стволом. Из открытого люка торчала голова Бороды в шлеме. Японская техника на заднем плане выглядела жалко, как будто только что поняла, куда попала и кто в доме хозяин.
– Это наш новый транспорт?
– Не сильно новый. Маленько бэ-у, – отвечал Головастик. – Познакомься, Мария. Бэ-эм-пэ! Машина пониженной комфортности, но высокой проходимости. Ты где хочешь, внутри или на броне?
Вопрос был сродни напутствию «на щите или со щитом». Честно говоря, я слегка приуныл. Зато о. Роман отнесся к бронированному средству передвижения с неожиданным энтузиазмом.
– Танк? – сказал он, выходя на крыльцо. – Отлично!
Он накинул на голову капюшон, словно духовник отряда коммандос, готовый исповедовать и причащать товарищей по оружию перед марш-броском.
За минуту до отправления, когда в БМП уже были погружены вещи и обернутый полотенцем чугунок с картошкой, явились Шерлóк и Люба. Они шли обнявшись, в свободной руке каждый держал бутылку шампанского. Головастик, что удивительно, сохранил безмятежность лица при виде пары.
– Нас возьмете? – крикнула Люба.
– На броню! – приказал Головастик. – Все готовы? Три, два, один. Мотор!
И мотор взревел.
Кто не ездил с похмелья на танке по сибирским дорогам, тому рассказывать бесполезно, каково это, а кто ездил, тем не хочу напоминать. Поездка травмирует все органы чувств и задницу. Для меня это было четыре часа ада в утробе чудовища, под грохот двигателя, уцепившись за скобу на стене, чтобы не разбить голову о железный потолок, когда машина подло ныряет вниз, а потом резко кидается вверх.
Мои спутники были на удивление расслабленны. Игнорируя маневры танка, они устроились на железной скамье с удобством, как пассажиры метро. О. Роман перебирал четки. Головастик играл в тетрис. Закрепив телефон в протезе, он быстро жал на кнопки большим пальцем левой руки.
Наконец движение прекратилось, двигатель замолчал, и тут оказалось, что я ничего не слышу. Беззвучно распахнулся люк. Могучая рука Шерлóка извлекла меня наружу в состоянии жалком и скрюченном, как усохшая куколка мотылька.
Мы находились в лесу. За кормой тянулась полоса упавших деревьев. Привалившись к гусенице, превращаясь из куколки в дрожащую слабую бабочку, я вдруг подумал: а ведь исторический день сегодня – в Бездорожную идет дорога. Хотя бы так. Голова понемногу наполнялась звуками и голосами.
– …а Седьмого они взяли в заложники, – рассказывал лысый, с ружьем на плече, неизвестно откуда взявшийся старик.
Я вытянулся на теплой шуршащей подстилке из листьев и хвои, глядя сквозь верхушки деревьев в высокое небо. Хотелось улететь, но крылышки были еще слабы. Голоса возле танка обсуждали «положение», в котором оказалась деревня. Какая-то внезапная банда пришла из-за реки, чтобы «поживиться добром». Своим коллективным разумом банда решила, что деревня заброшена и ничья. Вина за это, конечно, лежит на Головастике, который (непонятное слово) перемудрил с маскировкой. Давайте, не стесняйтесь! Валите все на Головастика, если что не так.
Облако в высоком небе приняло очертания Речи Посполитой времен расцвета – от моря до моря. Речь шла о том, чтобы устроить демонстрацию силы. Люди возле танка сами напоминали какую-то банду анархистов из двадцатого века. Лысый старик предлагал ворваться в деревню и показать кузькину мать, увидев которую плохая банда свалит к такой-то матери.
Облако сжималось. Речь Посполитая теряла окраины, прореха образовалась в том месте, где встретились линии первого раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией. Но что если заречная банда не испугается? Это исключено. Кто угодно обосрется, увидев перед собой танк. Это БМП. Да хоть БТР! Вы разочек бабахнете в воздух, и банда непременно обосрется.
Части Речи медленно расползались в трех направлениях. Когда-то я жил вон там, на левом облаке, граница шла по реке, за границей жили люди, которые говорили на таком же языке, ну, разве что немного чужих слов примешалось к речи живущих за рекой, но все равно это была наша Речь.
Батенька, объяснял Борода, для того, чтобы бабахнуть, как вы изволите выражаться, нужны снаряды, которых у нас нет, и исправно работающее орудие, которым мы не располагаем. Ну кто, подумайте, продал бы нам боевую машину? Мы же не аль-каида! Святые угодники! – кричал лысый. Почему же у вас ничего нет, когда нужно, и все ненастоящее?! Нахер вы притащились на этой таратайке? Слушай, Ленин, не горячись!
Но Ленин горячился. Он требовал штурма и натиска, как в 1920 году, когда Буденный в буденовке доскакал почти до Варшавы. И только там обнаружил, что стрелять уже нечем. Не повторяйте ошибок Буденного! Ветер развеял очертания Речи. Высокое небо золотилось имперской синевой.
Борода выступил с предложением локализовать демонстрацию силы, а именно протаранить дом, где засела банда. Как военный комендант деревни, кричал Ленин, я не позволю рушить дома, пускай лучше грабят! И потом, вы что же? Мозги растрясли в железяке? Я же вам говорю: Седьмого взяли в заложники.
– Жалко парня, – вздохнул Головастик. – В мир не верил, а мир его поймал.
Во всем был виноват Поэт, который был всегда прав.
Апрельским днем тысяча девятьсот восемьдесят забытого года, шлепая калошами по веселым лужам, Сема возвращался из школы домой, весь в мечтах о наводнении. Дом стоял на нижнем краю деревни, и его через год на третий заливало по самые окна. И тогда смотреть телевизор плавали в лодке к соседям.
Весна была дружной, в душе разгоралась фантазия о потопе. Сема открыл калитку, радуясь, что двор, от забора до коровника, разлился ого какой огромной лужей. Из воды торчала только одна кочка, на которой стоял высокий и незнакомый человек с чемоданом.
– Здрасьте! – крикнул Сема. – Вы откуда там?
– Я материализовался, – ответил человек. – Тебе нравится мой остров?
Поделиться книгой: