Помоги проекту - поделись книгой:
Шерлóк, куда больше похожий на титана Древней Греции, достал из-под прилавка школьную тетрадь, карандашом накорябал цифру. Головастик рассовал водку по карманам.
– Бери, Мария, пиво. Тару вернем. Чао!
Но я оказался морально не готов к роли носильщика на темной дороге без фонарей. Деревянный ящик разъезжался в руках, утрачивая геометрические формы. В третий раз споткнувшись, я выругался, и Головастик сказал:
– Бросай нахер эту мочу в бутылках. Зачем мы ее купили? И вообще, куда мы идем? Я обещал тебе показать голую богиню.
Он не давал такого обещания. Я бы запомнил. Видимо, Головастик лишился душевного равновесия при встрече с продавцом-следователем. Этот Гулливер уголовного розыска, на первый взгляд, составлял отличную пару с красавицей Любой. И на второй тоже. Мой дедушка любил цитировать Камасутру: значение имеет не размер, а соответствие размеров.
– Покарауль водку. – Головастик выгрузил бутылки к моим ногам. – Я на разведку.
Головой вперед он кинулся в стену полыни, растущей вдоль дороги, и пропал
надолго, оставив меня одного под звездным небом.
Первые четверть часа я наслаждался его отсутствием. Есть такие люди, которых очень много. Когда они рядом, чувствуешь себя букашкой их внутреннего мира. К вечеру этого дня мне начало казаться, что из Головастика сделана вся вселенная.
Когда он растворился в полыни, я посмотрел вокруг собственными глазами. Правда, мало что увидел, потому что было темно. Зато в уши богатым потоком вливались голоса пространства. Ночная жизнь деревни звучала, как многослойный саундтрек.
Звук дизеля миксовался с переборами гармошки и голосистым женским криком «виновата ли я?». Старик со старухой визгливо допиливали двуручной пилой свое дерево жизни. Петух напоминал, что ночь темнее всего перед рассветом. Где-то милые бранились – только тешились. Собака и самолет выли дуэтом, как саксофон с контрабасом. Ветер хлопал форточками и ставнями в пустых домах, тряс зонтики укропа, заполонившего огороды. Где-то костер стрелял искрами, и слышались молодые голоса.
Незаметно пришла и все пропитала ночная сырость. Замерз кончик носа. Холодно, как при царе, говорят в Польше о такой зябкой погоде. Казалось бы, при чем здесь царь? Чтобы согреться, я распечатал «Столичную». Выпил за мафию, за мифологию. Мой спутник не возвращался. Должно быть, его превратили в оленя. Это прекрасно. Запряжем его утром в «ниву». Но сейчас-то что делать? Куда идти? Я понятия не имел, в какой стороне дом Бороды. Видимость была нулевая, ориентиры расплывались. Плюс врожденный пространственный кретинизм, из-за которого я пропадаю даже в немецких аэропортах с указателями, – а тут ночь на деревенской улице с водкой. Ходячий центр лабиринта, вот кто я такой – живая мечта Минотавра.
Для храбрости сделал еще один большой глоток, я придумал рекламный слоган поддельной «Столичной»: «Москва, спаленная пожаром» – и отважно пошел на голоса, желая узнать дорогу или получить в морду и немного развлечься.
В конце улицы стоял дом с открытыми настежь воротами и костром в глубине двора. Пламя поднималось высоко, кто-то щедро скормил огню целый шкаф с потрохами – одеждой, молью, нафталином, зеркалом. Нельзя сказать, что я не испытывал душевного трепета, приближаясь к этому аутодафе.
Когда я появился в круге света, сидящие у огня фигуры замолчали. Их было трое. Юноши лет двадцати с плюсом. Один рыжий, двое брюнеты индейского типа. Одеты в конопляные штаны, просторные толстовки с узорами. На шее и на запястьях поблескивают медные цацки.
Рыжий поднялся мне навстречу и спросил: откуда и куда я иду? Подумав, я ответил, что иду из темноты к Бороде. Он кивнул понимающе. Хотите посидеть с нами? Нет, благодарю. Заблудился, видите ли. Не знаете дороги? Точно. При этом спешите? Не то чтобы очень, но, скорее, да, чем нет. Что ж, доброго пути! Насчет пути я как раз и спрашиваю. У нас? Мы не знаем. Парни, вы не знаете? Парни не знали. Я почувствовал раздражение и спросил, как это может быть, что они не знают Бороды? Все трое развели руками, Рыжий философски заметил, что в мире и не такое может быть. Борода это ведь не настоящее имя, а прозвище? Ну да, погонялово. Что-то вроде пароля, известного лишь посвященным? Логично, юноша, вы правы на все сто процентов. Но что если я опишу этого человека? Прекрасная мысль, улыбнулся он. Описывайте! Я описал. Загибая пальцы, Рыжий повторил особые приметы: борода, жена, квадроцикл. Но всё это есть у многих мужчин среднего и старшего возраста. У вас, например, тоже борода. (Я несколько дней не брился и успел обрасти.) Вы женаты? Да. А квадроцикл? Нет, этого нет. Но вы запросто могли бы его купить? Не сказал бы, что запросто. Дорогая игрушка, чего уж там. Однако если очень захотите, то сможете одолжить денег у родственников или взять кредит в банке, не так ли? Пожалуй, смогу. Тогда у вас будет в точности то же самое, что у человека, о котором вы спрашиваете: борода, жена, квадроцикл. Он показал мне три растопыренных пальца. Я правильно излагаю? Да. Почему же вы не хотите признаться, что ищете самого себя?
Парни, вы обкурились? Нюхали клей? Скажете тоже – клей! Это пошло. Уж луч ше пить «Столичную» без закуски. Извините, что не предложил. Хотите? Нет, спасибо. Мы вообще не делаем приношения нижним духам. Никогда. Вы, что же, духовные люди? Иронизируете? Любопытствую. Удовлетворю ваше чувство положительным ответом: я знахарь. Лечите подобное подобным? Совершенно верно. Однако вы так молоды и так не похожи… На кого? Скажем, на мои представления о деревенском колдуне. Я знахарь двадцать первого века, с дипломом Икалуитского университета. Слышали про Икалуит? Никогда. Это в Нунавуте. Понятно. А что ваши товарищи, они тоже знахари? Они сертифицированные шаманы. Надо же, какая просвещенная деревня! Какая деревня? Вот эта деревня. Не понимаю, к сожалению, о чем вы. Я говорю о Смолокуровке. Забавное сочетание звуков. Разве вы не отсюда? Нет, мы не отсюда и не оттуда. Мы сидели на четвертой ветке Мирового Дерева, поддерживая огонь, и услышали зов. Он звучал примерно так: хочу выбраться из лабиринта, надоело блуждать. Мы сделали тропинку для вашей души, знаете, как прописывают путь к файлу? Жаль, что по-русски так емко не скажешь: code is a poetry. Я бы добавил: and magic. А знаете что, парни? С меня, пожалуй, хватит! Всем спасибо, и до свидания!
Я повернулся спиной к насмешнику, думая идти обратно на свой алкогольный пост у полынной стены, и обнаружил вокруг незнакомое пространство непонятного размера. Возможно, даже совсем без размера, потому что в нем не было ничего годного для сравнения, ни одной обычной вещи.
В деревне темнота полнилась очертаниями, человеческими звуками, и небо висело над ней с облаками, луной, скромными звездами.
Здесь было по-другому. Огромные, жирные звезды горели со всех сторон. Конские головы галактик вытягивали шеи из бездн. Во множественном числе. Темнота бездн была космического замеса, а кроме того, в ней зияли черные дыры. Но это невозможно описать. И никаких звуков. Просто зеро саунд левел. Сила тяжести отсутствовала, как будто ноги увязли в пустоте.
Двигаться по собственной воле было невозможно – только дрейфовать в потоке, сжимая бутылку, единственное напоминание о привычном мире, от которого я уплывал все дальше, смеясь над своим жалким желанием отыскать точку внутри пылинки на краю вселенной.
– Борода! – кричал я. – Был бы ты хотя бы созвездием, может быть, кто-нибудь и знал бы о тебе!
Унесенный космическим ветром в бесконечность, я очень удивился, встретив там Головастика. Он был как живой, только не дышал. Он сидел, как зэк, на корточках, вытянув перед собой единственную руку, выпучив бессмысленные глаза. Мне стало жаль, что его все-таки заколдовали. Выйдя из потока, я обнял его дурацкое холодное тело.
Под утро Борода глянул из окна и увидел нашего по́ляка, вдрабадан и в обнимку с роботом-экскаватором, которого Борода выписал из Японии, когда ему втемяшилось в башку, что здесь водятся трюфеля на манер итальянских. Ему только повод дай завести новую игрушку. Трепал, что миллионы заработаем с этой электронной копалкой, умеющей по запаху находить под землей капиталистические грибы, ну и выцыганил из общака восемь тонн уе. Техноложество его страсть, бывший инженер, чё.
Я уже час как вернулся от Любки и копыта двинул спать, когда услышал через сон голоса. Борода допытывался:
– Где ты был, Адам?
Тот мычал что-то про костер и мировое дерево. Мы потом догадались, что это наши парни, студенты, хулиганили. Дали просраться бедному интуристу!
Мы вообще-то сомневались отпускать их на учебу в отдаленный канадский университет с эскимосским уклоном. Парни нашли в Интернете грант – бесплатное обучение для малых народов Северного полушария. Тут же почувствовали в себе наклонность к самоедству и желание подвергнуться остякизму из русского народа.
На сходе мы несли им всякую хню типа широка страна моя родная, и что вам эта капля остяцкой крови в океане великой России, и зачем нужон этот проклятый Запад, когда тут и третий Рим и второй Крым и все такое. Если честно, нас жаба душила. Обучение-то бесплатное. Но проезд, питание, то да се. Вот и отговаривали с упором на национальную идею, гордость и патриотизм.
Однако пацаны нам ответили: великое уходит, малое приходит. Вашу великую державу, говорят, мы в телевизоре видали, под бой курантов, ничего в ней хорошего нет. Время империй вышло, кто умалится, как самоед, тот найдет себе дело в новом мире.
Вот скажи, откуда у обычных, забитых жизнью родителей-алкоголиков берутся пацаны с такой четкостью в мозгах? С такой убедительной силой в речах и поступках? Может быть, и правда наступает время, когда просыпаются спящие? Вот я же, например, проснулся.
Это было, когда дед Герой в первый раз взял меня к самоедам. Мы поплыли на обласке. Лодка такая из цельного ствола дерева, вроде той, что Робинзон пытался сделать на острове. И, кстати, загадка: почему опустил руки? Наверное, росли не оттуда. Или Библию надо было меньше читать.
На самом деле обласок вещь простая. Нужен ствол дерева, кедра или осина, желательно, чтобы не прямой, а с прогибом. Метра два длиной. У деревяхи выжигают нутро, потом заполняют его водой для растопырки боков, и на завтра лодка готова.
Герой рассказывал, что раньше, если терял в лесу дорогу, он искал реку и мастырил на берегу средство передвижения. А река сама выносила, куда надо.
Раньше, говорил он, вещи были умнее, особенно лодка и лошадь. И люди были умнее – доверяли им. Зимой на санях ездили в гости за тридцать верст, и никаких разговоров типа я за рулем, мне не наливайте. Пили, сколько хотели, падали в сани, говорили лошади «н-но, пожалуйста», и она сама, на автопилоте, возвращалась домой. Бывало, правда, волки перехватывали по дороге. А это тебе не гаишники! Тут мы с дедом заспорили, он считал, что волки лучше, потому что в них стрельнешь и едешь дальше, а если ты, скажем, угостил дробью инспектора, то приходится полгода куковать в лесу, воздерживаясь от участия в светской жизни.
Остяки, о которых речь, живут хуторами. Одна семья – одно хозяйство на десять верст. Ближе им никаких соседей не надо. Когда в тридцать третьем советская власть приказала им вступать в колхоз, они вооружились луками-стрелами и пошли брать Москву. НКВД всех, конечно, перечпокало из пулеметов у ближайшего села, но коллективизацию этих краев тормознули, поняв, что остяк потому и называется самоедом, что лучше загрызет себя насмерть, чем вольется в трудовой коллектив.
Они странные, как инопланетянцы. Мужчин зовут Николай, женщин – не знаю как. Всегда прятались. Доверяли только Герою, который всех любит. В буквальном и переносном. Когда он подгребает, звеня медалями, у них праздник. Бегут на берег. Улыбаются, машут, кричат: водка едет! Герой, как Дед Мороз, звенел и стеклотарой тоже. Пока все трезвые, обязательно шли проведать богов в амбарчик на высокой ноге. Потом за рыбой.
Первый раз это было в мае. День стоял теплый и прозрачный. Речная вода, обычно коричневая, как крепкий чай, в тот день была голубой. Мы ехали на трех лодках, прямо по отражению неба. Впереди два Николая, молодой и старый, оба светятся от радости, что вечером будут в зюзю. Предвкушение выпивки – это великий момент, когда душа алкаша разговаривает с богом.
Николаи хихикали, как дети, и вдруг кричат: сюда! Мы с дедом подъезжаем, за нами еще два Николая. Все вместе зырим в реку. А там, маленько ниже поверхности, крутится желто-зеленый шар размером с футбольный мяч, из которого торчат лапы с перепонками.
Самоеды обрадовались, стали Герою что-то говорить и показывать на меня пальцами. Дед хохотнул и отмахнулся от них. Но они продолжали на своем настаивать, жестикулируя в мою сторону и повторяя слово «тау». Я пихнул деда в бок: что за сепаратные переговоры? Он подергал бороду, пожевал губами и, как будто нехотя, перевел:
– Говорят, повезло тебе, Головастик. На жабью свадьбу попал. Можешь выбрать невесту.
Я раньше ничего подобного не видел и не знал, что хладнокровные твари тоже устраивают сексуальные оргии. Герой подтвердил, что это редкое явление. Самоеды его называют наварнэ перанты, по-русски «ебущийся шар». Встретить его – хороший знак и большая удача. А тот, кто при встрече не растеряется и сам поимеет е-шар, сказал Герой, причастится речной силы и вечной жизни.
– Хочешь?
– Издеваешься?
– А что? – смеется дед. – Чем плохо природу любить? Зверушек итить? Я, когда был молодой, жил с медведицей одной.
– Брехло ты! Пусть твои Кольки трахают лягушек!
– Они робкие, у них концы короткие. Они любят простую жисть – водку исть да рыбку грызть. А ты нюхни грибного табачку и бери любую жабочку.
Достал кисет, насыпал мне в ладонь серой душистой трухи. Жестом показал: в нос. Остяки тем временем кружили вокруг на лодках и спорили. Я понимал, что обо мне. Из одной лодки кричали: «Головастих палты хуят харах-мурах», из другой отвечали: «Голова-стих палтаплы». Даже не пытаясь угадать, что лучше, я все ближе подносил к ноздрям горстку порошка. Всю жизнь ведь подписывался на чудеса, почему сейчас отказываться? Иначе потом жалеть буду. С этой мыслью занюхал дедушкин табак. В носу зачесалось. Из глаз потекло. Я разинул рот и чихнул на весь мир. Потом еще и еще. Но это было приятно, невозможно даже рассказать, какой кайф. С каждым чихом мир делался лучше и лучше. Унылое говно отваливалось тоннами. Легкость в теле становилась необычайной, как подъемная сила реактивного двигателя.
Когда наконец успокоился и протер глаза, я увидел, что сижу на небе, где водят хоровод красавицы в золотых с травяным узором сарафанах. Посредине круга стояли парни, одетые в зеленые штаны и желтые рубашки. Они хлопали в ладоши, пели высокими голосами и были все с хорошим таким стояком, возбужденные. У красавиц из рукавов разлеталось веером мелкое конфетти, в которое парни поплевывали тонкими и точными струйками слюны, напоминавшими разноцветный серпантин. Смотреть на это было радостно, и очень хотелось участвовать.
Лихо ворвавшись в круг, я хватал девиц за упругие бока и с каждой танцевал по очереди, пока не оказался лицом к лицу с самой красивой из них, высокой, как новогодняя елка. Она глядела на меня сверху вниз, удивленно округляя глаза, но, когда я крепко сжал ее бедра, выгнулась в истоме и обе руки свои вложила мне в рот, который наполнился чем-то вроде сладкого клея, возбуждающего нёбо, язык и все остальное. Язык стал бесконечно длинным. Можно было дотянуться до солнца и лизнуть черное пятно, которое на вкус оказалось, как жженый сахар.
Где-то далеко внизу проплывал е-шар красивого голубого цвета с белой пеной облаков и очертаниями континентов. Я поймал его на передок и, двинув бедрами, отфутболил своей партнерше. Она вернула подачу, и мы еще долго так перепихивались, кружась в общем хороводе, но как бы и отдельно ото всех.
Рот растягивался до ушей, глаза вылезали из орбит. Между ног бурлило веселье. Лапы красавицы шерудили у меня во рту, не переставая, и я чувствовал, что сдержанность моя на исходе. Спустил ей прямо на сарафан длинной струей изо рта, приятно удивляясь: как это может быть? Она вздрагивала и смеялась, подставляя подол.
Смех раздавался отовсюду. Вселенная на сто процентов полнилась смехом. Пустоты не было вообще. У космонавтов есть чувство юмора, с помощью которого они запрыгивают на звезды и возвращаются обратно. Я рухнул на землю, в зеленую траву.
Открыл глаза и увидел свои ноги, бултыхающиеся в воде, как поплавки. Тело лежало на берегу. Руки, грудь, борода – весь я был в чем-то липком. Дед Герой и четыре Николая катались по земле, держась за живот, попердывая от хохота.
– Ии, Головастик… ии милый, – икал дед Герой.
– Палтаплы, палтаплы! – гомонили остяки.
Хотел спросить, что происходит, но накатила тошнота. Изо рта полилась зеленая тина. Похоже, я хорошо наглотался воды. Во всем теле была слабость, даже кости казались мягкими, и не получалось ни встать, ни сесть.
– Лежи, – велел Герой, утирая слезы. – Не дергайся, а то помрешь.
Они загрузили мою тушку в лодку и повезли на хутор, продолжая смеяться. Помню, как в тумане, что лежу перед домом. Женщины приносят теплой воды. Герой помог раздеться, самолично обтер меня тряпкой и укрыл двумя одеялами.
– Теперь отдыхай.
– Холодно! – Меня колыхало, как студень.
Дед развел костер, уселся рядом, пыхтя трубкой. Теплый воздух начал понемногу облизывать меня, погружая в детское забытье. От дома доносились оживленные голоса. Хозяева затевали праздник, готовили стол. А я по-прежнему не чувствовал твердости ни в одной кости в теле и жаловался слабым голосом.
– Не боись! – утешал Герой. – Твердость свою ты уже показал. Всех удивил. Нас развеселил. Косточки тебе назавтра вернут. Будешь крепкий, настоящий. А во сне тебе зачем?
– В каком сне? Почему ты так говоришь?
– Кто ж тебе скажет, если не я? Другие сами не знают, где они. И не хлюзди, пожалуйста! Я с тобой. Вот уйду – тогда плачь.
– Не уходи!
– Я старик, мне отлить надо.
Он легко поднялся на ноги. Бесшумно, шустро, бочком просеменил в тень деревьев и там исчез. Тут же послышались шаги, появились Николаи, гремя посудой и своими женами. Все облизывались. Причмокивая, распеленали меня, полужидкого, и разделили.
Я превратился в икру. Вот что случилось. Лежал в десяти мисках, глядя, как приближаются большие ложки, которые, живого, зачерпывали и отправляли в рот. Я умирал, но не до конца, потому что был одной икринкой и всеми порциями сразу. Заметил, что две тарелки стоят нетронутые – на мою долю и для Героя. Догадался, что весь я не умру, потому что не буду же лопать самого себя. Я ж не самоед! Это означает, что бессмертие возможно.
Только успел я так подумать, как за стол приземлился Дед Герой с криком: ветерану двойная порция! Съешь – умрешь, не съешь – помрешь. Для вечной жизни нужен третий путь.
В руках он держал эмалированный тазик, куда слил меня из обеих тарелок. Я зажмурился,
а когда открыл глаза, их было всего два. Вот не думал, что это такая радость. Даже помигал ими по очереди, чтобы убедиться.
Картинка перед глазами была такая. Двор дома, бабы, сидя на корточках, вытирают посуду пучками травы и газетами. Среди женского коллектива вертится Герой, щиплет и гладит задницы. Бабы смеются и повизгивают. Мужиков не видно.
– Эй, – позвал я. – Сколько времени?
– До хрена! – ответил дед, помогая мне встать. – Пойдем сожрем, чего найдем.
Мы зашли в дом, где нашли на столе горячего копчения маленьких ершей, из всякой икры котлеты, с нельмой пироги, стерлядь сырую и вяленую, жареных карасей, ушицу из окуньков, соленого налима и щучьи головы, обсосанные начисто. Под столом валялись проспиртованные Николаи. Герой сказал, что они теперь два дня будут все равно что мертвые.
– У них такая химия. Пробку понюхали, и с копыт. При царе их мучили, не давали водку пить. А советская власть, видишь, освободила…
– Дед, ты сто лет живешь в этой стране. Скажи, при какой власти лучше?
– А тебе не один хрен, какая в твоем сне власть? Советов или приветов? Поклепов или наветов?
– По-человечески можешь объяснить? Или сам не знаешь?
– По-человечески, Головастик, только ты можешь объяснить, что тебе снится. Других не слушай, у них свои сны, для тебя бесполезные. Умный человек с утра прикидывает: чей это сон? Если чужой – надо из него просыпаться.
– Вот что ты заладил одно и то же – сны, во сне?.. Я, может быть, хочу жить в настоящем мире.
– А это где?
– Да в манде!
– В манде бы и я навечно прописался. Но знаешь, какая беда? Там делают только временную регистрацию. – Он хихикнул, наверное, шутка показалась ему смешной.
Старость – не радость, а все-таки обидно, что под конец люди всегда с ума сходят. Читают книжки, интересуются фактами и смыслом жизни, потом раз – и ку-ку: у мозга вышел срок годности. Говорят, кроссворды помогают от маразма. Но этому уже поздно. Я подцепил вилкой котлету, собираясь ее заточить, и поймал внимательный взгляд Героя. Он уставился на вилку у меня в правой руке. Это была моя рука, живая и теплая. Я отвык уже от того, как хорошо со второй рукой, и обрадовался, что она ко мне вернулась.
– Настоящая? – спросил дед.
– Сам, что ли, не видишь?
– Конечно, не вижу, дурень. Это ведь ты на нее смотришь.
– А ты?
– А я старая свинья, – ответил дед и захрюкал.
Неприятно было глядеть, как он кривляется. Аппетит пропал начисто. Я хотел бросить вилку на стол, но не мог сделать это простое движение и, еще хуже того, не мог найти глазами свою руку. Только поворачивал голову направо, всё начинало расплываться. Я протер глаза
и увидел поляну перед избой. Сидя на траве, бабы мыли посуду, дед Герой, держа в левой руке эмалированный таз, правой стучал по дну, изображая шамана.
Поделиться книгой: