Помоги проекту - поделись книгой:
Серёга напрягся. Пора! Пора ему устроить облом.
– Нет, Санечка, – проговорил он, широко улыбаясь. – Что-то я тебе плохо верю. Что-то у тебя глазки подозрительно бегают. Думаешь, я поддамся, а ты потом орать будешь, что свидетелей нет, что я проиграл и ты, значит, в своём праве? Так, да? И с Петраковым этим сам разбирайся, это твои трудности, а мне с ним делить нечего.
Хорошо, он удержался и не сказал лишнего. Пускай Санька думает, что виной всему – его кошачьи глазки. Главное – не показать ему, что кое-что знаешь.
– И вообще, – продолжал Серёга, – мне даже интересно стало посмотреть на эту нечисть. Ты думаешь, все такие, как ты, чуть что – полные штаны. А не все такие, Санечка.
Серёга на одном дыхании выпалил это и взглянул ему прямо в глаза – в жёлтые щёлочки. И вздрогнул. Он узнал взгляд – взгляд того Саньки, из недавнего сна, Саньки в зелёной куртке со звездой, с хлыстом в руке.
А Санька тут же успокоился и сказал, растягивая слова:
– Ну, Серый, я это тебе припомню. Пока ты ещё не выиграл. И вряд ли выйдешь победителем. А тогда… Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Просыпаться в слезах будешь и засыпать в слезах.
Думаешь, я тебя просто бить стану? Нет, не просто. Бить-то по-всякому можно. Но битья для тебя мало… Много чего ты у меня скушаешь. Ты же у нас честненький, условия соблюдаешь, я тебя давно просёк. А вздумаешь рыпаться – сам знаешь, что будет.
В общем, смотри. До вечера, до отбоя, я ещё буду ждать, а потом – извини-подвинься. Ну ладно, будь здоров, не кашляй…
И Санька вприпрыжку помчался к корпусу. Серёга долго смотрел ему вслед.
Ну вот и объяснились. А он ещё сомневался. Дерьмо – оно и в Африке дерьмо. И какой хитрый! Думал одним ходом все цели накрыть. Не будь разговора с Лёхой, поверил бы ему Серёга, непременно бы поверил. Так складно всё сплетено… Дипломат. Вырастет – небось, большим начальником станет. Теперь Серёга лучше понимал Лёхино молчание. Видно, на крепкой цепочке держит его Санька.
Он сплюнул под ноги и зашагал к корпусу. Вошёл в палату, ни на кого не глядя, разделся и полез под одеяло. Всё-таки здорово он сегодня натаскался этих носилок. В секции на тренировках и то не так уматываешься. А всё Дуска…
Серёга и сам не заметил, как глаза его закрылись и медленные тёплые волны, подхватив тело, потащили его куда-то в душную тьму.
7. Ужас
Едва запищал горн на подъём, Санька выпрыгнул из постели и объявил:
– Значит, так, пацаны. Сразу после полдника – все идём в лес, к Ведьминому Дому. Времени мало. Провозимся – на ужин опоздаем.
– Ну и что? – поинтересовался Андрюха Мазаев, шаря в тумбочке. – А если и опоздаем? Война, что ли, начнётся?
– Начнётся. Всю палату сразу на октябрятский режим, – доходчиво объяснил Санька. – Миша предупреждал, позавчера ещё. Ему тогда Валентина здоровский втык устроила. Между прочим, именно из-за тебя, Мазай. А Миша, он зря грозиться не станет, ты же знаешь.
Андрюха продолжал свои раскопки, делая вид, что его это не касается.
– И не на один день, а на целую неделю. А на той неделе фильмы мировые должны привезти, я знаю, – продолжал поучать Санька. – И я не хочу из-за всяких там козлов вместо кино в кроватке валяться.
Серёга хмыкнул. Октябрятский режим – это значит, в девять часов отбой. Спят усталые игрушки, книжки спят и всё такое. Как обычно бывает? После ужина все в корпус приползут, но техничка, бабка Райка, выгонит ребят на улицу. Кроме наказанных, конечно. Выгонит, а корпус запрёт, и ключи вожатым отдаст. Чтобы, значит, детишки перед сном воздухом подышали. Оно полезно. Да и нечего им в помещении беситься. Сломают ещё чего…
В общем, тому, кто на октябрятском режиме – лафа. Во-первых, в пустом корпусе можно балдеть сколько хочешь. Никого над тобою нет. Во-вторых, не надо на вечернюю линейку тащиться, слушать всякие глупые рапорты и подставлять себя на съедение комарам. Попробуй, постой смирно с пионерским салютом, когда они жрут, сволочи.
А если не терпится погулять – пожалуйста. В пацаньем туалете окно не забито, открывай, вылезай, гуляй… Главное – в людные места не соваться. Однако в кино запросто можно попасть. Главное – выждать момент, когда свет уже погасили, а дверь на крючок ещё не заперли. Тогда и прошмыгнуть. А уходить надо за минуту до конца, когда по экрану титры ползут. Выскользнешь через запасной выход – и сразу в корпус, через то самое туалетное окно. Живо разденешься, свернёшься в клубочек под одеялом – и делай вид, что спишь.
И тут наступает главная выгода. Их-то, обычных деток, ненаказанных, заставляют ноги на ночь мыть. Причём холодной водой – горячая в лагере уже много лет как не действует. А потом вожатые ходят, проверяют, как вымыл. Если плохо – заставят перемывать.
Но тебя не проверяют. Они знают, что ты наказанный, что ты давно спишь. «Наверное, мальчик обиделся, – думают вожатые. – Наверное, один, в пустом корпусе, мальчик даже расплакался. И теперь снятся ему грустные сны. Не стоит его будить…» А может, вожатые так не думают, а просто не хотят на скандал нарываться. Может же обиженный ребёнок устроить скандал, что ему спать и то не дают?
В общем, ничего страшного в октябрятском режиме нет. Просто смелым надо быть. Но куда уж Саньке… Вот и дёргается сам, да и всех остальных дёргает.
– А пока приготовимся, – сказал Санька. – А ну-ка, Маслёнок, тащи сюда свечку и коробок. Да поживее. А ты, Серый, гони своих деточек задрипанного капитана.
Санька взял пухлый, потрёпанный томик и зелёным фломастером написал на титульном листе: «Ну, Серый, погоди!»
– Ты чего это, – схватил его за руку Серёга. – Книга же библиотечная!
– А мне до лампочки, – лениво улыбнулся Санька. – Там, в библиотеке, детей этих капитанских выше крыши. Я знаю. Вдруг ты одну где-нибудь уже заначил?
…Да, умён Санька, ничего не скажешь. Теперь если и захотелось бы взять Лёхину заначку – а нельзя. Санькин почерк не подделаешь. Да и фломастеры эти заграничные только у него одного… Но Санька-то! Каким стал! Смотрит, как основной, говорит, как основной… Видать, силу почуял. Ладно, пускай поиграется в короля, недолго ему играть осталось.
…Сразу же из столовой, дожёвывая на ходу вафли, отправились к октябрятским воротам. Это специальные такие ворота, чтобы малышню в лес водить отдельно от старших. Придумают же взрослые! Они, ворота, конечно, сейчас заперты, но разве это проблема? Можно их перелезть, а можно снизу проползти. Так и сделали. Перелезать рискованно. Мало ли народу случайно шатается поблизости, как бы не засекли. Засекут – скандал, самовольный уход за территорию! Могут и из лагеря вышибить. Особенно, если Дуска подумает, что уходили курить. Это у неё бзик такой, борется с табачным змием. Вообще-то успешно борется, двух пацанов из первого отряда ещё в начале смены выгнала. Правда, Миша говорил – всё оформили так, будто бы их родители домой забрали. Лагерю лишний шум ни к чему. Но даже и так – ничего хорошего. Всю дружину на линейку сгонят, выставят грешников на общее обозрение. Дуска в свой жёлтый матюгальник зачтёт приказ… Пугают, будто бы ещё и в школу напишут. Да мало ли чем они пугают.
…Быстро прошли небольшую поляну и углубились в Дальний Лес. Сосны обступили их – огромные, рыжие, словно великаньи руки, обросшие зелёной шерстью. Мох под ногами слегка пружинил. Потом, после Поляны Ландышей, стало посуше, лес незаметно подымался в гору. Мох сменился зарослями черники, потом пошли малинники. Мощные кусты тянулись по обеим сторонам дороги, и Серёга успевал на ходу срывать спелые, сочные ягоды.
Вообще-то этой дорогой давно уже не пользовались, она постепенно начинала зарастать земляникой и какой-то высокой цепкой травой. Местами она доходила Серёге до колена. Её упругие стебли хватались за ноги, словно пытаясь остановить его. Сейчас-то ладно, а вот что будет ночью? Не сбиться бы с пути. Фонарь, конечно, ему дадут, да много ли от него проку?
Шли молча. Разговаривать было не о чем, да и не хотелось. Хотелось просто глядеть по сторонам. Солнце стояло ещё довольно высоко над горизонтом, заливало лес острыми лучами, но его свет никого уже не мог обмануть. Наступал вечер. Тише кричали птицы, громче трещали под ногами ветки, и как-то суровее, строже казалась цепочка сизых облаков у горизонта.
– А ночью, наверное, дождь будет, – словно про себя, ни к кому не обращаясь, протянул Лёха.
Санька немедленно повернул к нему голову.
– Это ты к чему клонишь?
– А к тому, чтобы он оделся потеплее. Плащ чтобы взял или куртку.
– Ещё чего, – окрысился Санька. – Так мы не договаривались. В тёплой одежде что угодно можно спрятать. Например, свечной огарок. Вдруг он его уже раздобыл, а? – Санька внимательно посмотрел на Лёху. – Так что обойдёмся без нежностей. Потопает в трусах и майке, не развалится. Между прочим, если он после отбоя в куртке по территории шляться будет, а его взрослые поймают – вот тогда большой шухер начнётся. Решат, что на речку намылился, купаться. А если его так заловят, в майке – скажет, будто в сортир побёг. Будто в корпусе толчок засорился, и бабка Райка туалет на ключ закрыла.
Серёга не вмешивался в Санькины разглагольствования. Он понимал, что тот прав. Особенно насчёт сортира. Такие случаи уже бывали. И с толчком, и с бабкой. Если что, сойдёт за правду.
– Ты сдурел, Санька! Его же комары заедят, – не сдавался Лёха.
– Не боись, выживет.
– Вправду заедят. Я даже книжку такую читал, про войну. Там фашисты поймали нашего партизана, раздели догола и на ночь к ёлке привязали. Утром смотрят – а он уже мёртвый. Всю кровь из него комары высосали.
– Не дрыгайся, Маслёнок, мы же не фашисты, – улыбнулся Санька. – Мы его «Тайгой» намажем. И вообще, Маслёнок, что-то не нравишься ты мне сегодня. Кажись, кашки-борзянки обожрался? Смотри…
Серёга молчал. Конечно, когда речь зашла о комарах, ему ужасно захотелось сказать Саньке пару ласковых. Но тогда получилось бы, что он плачется. Саньке именно того и надо. А интересно Санька говорит о нём, о Серёге. Не как о живом говорит. Мы его… Мы ему… Будто рядом никакого Серёги и нет. Будто они обсуждают, как покойника хоронить. Ладно-ладно, пускай развлекается.
Спустя несколько минут Санька остановился.
– Ну вот, можно сказать, пришли. Теперь от этого места налево, поперёк дороги – и к самому Дому выйдем. Не заблудишься, Серый? Видишь, сосна поваленная лежит – от неё и сворачивай.
– Как-нибудь и без сопливых разберусь, – бросил ему Серёга.
– Болтай-болтай, – не смутился Санька. – Сопли тебя ещё ждут. Так что заранее готовься.
На это и отвечать не стоило.
…И вот, наконец, они пришли. Огромные древние сосны чуть расступились, лес сделался пореже. И появился Дом. Огромный, как показалось им с первого взгляда. Чёрный, глухой, словно сказочный замок. Но подойдя ближе, ребята увидели, что не такой уж он и большой. Хотя и избушкой-развалюшкой его не назовёшь.
Толстые брёвна сгнили и обросли седым лишайником. В красноватом кирпичном фундаменте, треснутом, раскрошившемся, зияли чёрные квадратные дыры. Крыша была ободрана, а ставня чердачного окна косо висела на единственной петле.
Дверь, едва приоткрытая, казалась слишком тяжёлой. Когда-то её оковали стальными полосами, теперь они покрылись толстым слоем ржавчины. К двери вело крыльцо. Вернее, то, что от него осталось – доски все прогнили. Наверное, стоит упереться в них ногой – и крыльцо с жалобным писком развалится.
Окна оказались большими, в некоторых ещё блестели осколки стёкол, а другие кто-то уже успел полностью выбить.
Раздолбанная печная труба тянулась к небу сморщенным указательным пальцем.
Вот так. Вот он какой, Ведьмин Дом.
– Ну, ребята, теперь главное действовать быстро, – шепнул Санька. – Не дрейфить, – произнёс он ещё тише. Все как-то сразу поняли, что тут нельзя говорить громко.
– Маслёнок, давай сюда свечку и коробок! – и размахнувшись, Санька швырнул их один за другим в ближайшее окно. Коробок не долетел, шлепнулся в траву у крыльца. Санька выразительно взглянул на Лёху, тот сбегал и принёс. Со второй попытки Санька всё-таки попал.
Серёге всё это не понравилось. Ну почему Лёха по одному Санькиному взгляду торопится услужить? Ведь ему самому противно, а побежал за коробком. Сам-то Санька то ли поленился, а то ли и ему страшновато было подойти к дому поближе. Вот и гоняет покорного Маслёнка.
Санька повернулся к ребятам. Все молча смотрели на него, ожидая приказа. И Серёга вдруг понял, что они рады. Рады, что есть этот Санька, без которого было бы непонятно, что им делать дальше. Они согласны терпеть его пакости, его командирские замашки. Потому что он лучше их всё знает, и если ему подчиниться – не пропадёшь.
– Теперь давайте книгу, – еле слышно проговорил Санька. Губы у него, похоже, тряслись. Он осторожно взял из Серёгиных рук «Детей капитана Гранта» и, чуть помедлив, кинул в чёрный, оскалившийся острым клыком-осколком провал окна.
В доме что-то ухнуло, покатилось. Санька замер на одной ноге, прислушиваясь, а потом взглянул на ребят бешеными жёлтыми глазами:
– Ведьма!!! – отчаянно крикнул он, отпрыгивая в сторону. – Я её слышал! Бежим! Все врассыпную! Встречаемся в лагере! – последние слова он уже проорал на бегу.
Словно натянутая пружина сорвалась – ребята кинулись в разные стороны. Ужас застилал им глаза, не разбирая дороги, они мчались по лесу, натыкались на деревья, падали и тут же поднимались, не видя ничего, кроме серо-зелёного марева и жёлтых, облитых ужасом Санькиных глаз.
Ветки лупили их по лицам, по рукам и ногам, но этого никто не замечал – в ушах всё звучал пронзительный Санькин крик.
Серёга, как и все, летел по лесу, не помня себя. Мозг отключился, решение принимали ноги. Падения, ушибы – до таких мелочей ему и дела не было.
Мысли начали возвращаться в голову лишь на краю леса, когда вдали уже показался серый лагерный забор. Тогда он остановился, оглядел себя и хмыкнул. Разорванная рубашка, измазанные в глине шорты, исцарапанные коленки, на левом локте вздулась багровая ссадина.
Сердце колотилось в груди, словно кто-то дёргал его за верёвочку. Потом он немного успокоился.
В самом деле, чего это они все так драпанули? Что там, в лесу, было? Кажется, что-то кричал Санька. Он, вроде бы, и первым дал дёру, Но чего он крикнул, что их напугало, Серёга вспомнить не мог.
Он осторожно пролез под забором и, стараясь никому не попасться на глаза, направился к корпусу. Точнее, он крался зарослями боярышника. Заросли тянулись вдоль изогнутой бетонной дорожки. По обеим её сторонам торчали огромные белые стенды с картинками и изречениями. Их было множество – «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья», «Пионеры всей страны делу Ленина верны», «Октябрята молодцы, Красной Армии бойцы», «Наш закон всегда таков – больше дела, меньше слов» – и так далее.
С одного стенда лыбилась обшарпанная троица – негритёнок, вьетнамка и русский голубоглазый мальчик в центре – видимо, руководитель. С другого – усмехался Ильич. Правым глазом он уставился на плакат «Курсом Ленинского съезда пионеры вдаль идут!», левым читал фанерный совет: «Чтобы не было беды, будь подальше от воды!» Там ещё было намалёвано что-то человекообразное, барахтающееся в синей луже.
Стенды эти Серёга знал наизусть. Не в первый же раз он в лагерь приезжает, успел выучить. Сами собой в мозгах увязли.
…Их мочили дожди – и краска стекала из печальных глаз вождя, их ломал ветер – и от воина-освободителя оставалась только нижняя половина. Но всякий раз лагерные умельцы восстанавливали их заново.
Если бы ночью кто-то убрал эти стенды, Серёга, проснувшись, решил бы, что попал на другую планету. И расстроился бы. Но стенды стояли крепко, никто их снимать не собирался, и Серёга знал, что они – навсегда.
8. На Земляничной Поляне
И вот, наконец, пришёл вечер. Сверкнуло и завалилось за горизонт кирпично-красное солнце, потемнел воздух, жалобно закричали птицы в кустах бузины. Небо стремительно темнело, но звёзды в нём ещё не прорезались. А на востоке из-за крыши заколоченной старой бани вылезла круглая оранжевая луна.
Сосны тонули в небе густыми кронами, похожими на мелкие островки в холодном океане. На необитаемые островки, где ни людей, ни зверей – лишь только цепкая упрямая трава опутывает валуны.
Серёга пошёл на Земляничную Поляну. Ему хотелось побыть одному. Это оказалось легко – после ужина все умотали на танцплощадку. Сюда, в синеватую полутьму, долетали, конечно, обрывки музыки: «Ах, Арлекино, Арлекино…» Вообще-то Серёга любил эти песни, но сейчас они только раздражали.
Спустившись с крутого холма, он нырнул в спутанные, непроходимые кусты. Для всех непроходимые, но не для него. Он-то здесь каждую ветку знает, каждый камень.
Продравшись сквозь густые заросли, Серёга вышел на Земляничную поляну. Сзади её подпирали кусты, спереди – бетонный лагерный забор, на котором уже много лет зияла сделанная неотмывающейся чёрной краской надпись: «Спартак – чемпион!!!» Там вообще много чего было нацарапано – несколько поколений трудилось.
…Поляна почти вся заросла могучей, чёрно-зелёной крапивой. Если сесть на корточки, она покажется настоящим лесом. Там, в крапиве, притаились незаметные кустики земляники. Они почти не видят солнца – и потому ягоды созревают куда позже, чем обычно.
Зато они огромные, дымчатые, сладкие как мёд… Сейчас Серёге не хотелось лезть за ними – слишком темно, но вот завтра… Хотя, скорее всего, завтра ему будет не до этого.
Он сидел возле самого забора, в россыпях белого речного песка. Из песка кое-где выползали узловатые корни сосен. Здесь живут юркие чёрные муравьи. Они совсем не кусаются, не то что здоровенные рыжие пираты, обитающие за эстрадой. Зато, если эти, чёрные, на тебя залезут – всё, буль-буль-карасики. Начнут гулять в волосах, под рубашкой, путешествовать в волосах. Щекотно до ужаса, а вытряхнуть их ой как непросто.
Странно, что Санька вместе со всеми умотал на танцплощадку. Ему бы сейчас во все глаза следить. Но видно, он полностью уверен в успехе, уверен, что слежка сейчас ни к чему. Неужели у него такая сильная воля? А может, агентура работает? Впрочем, это сомнительно. Кого ему посылать? Из других палат нельзя, утечка информации выйдет. А в ихней он доверяет только Андрюхе и Вовке. Но Андрюха – лопух, он любое дело завалит. А Вовка ещё в тихий час разнылся – голова болит. Отвели его в изолятор – оказалось, и впрямь заболел. Температура у него. Перетрудился, видно, у ворот. Так что его в изоляторе оставили. Впрочем, ну их к лешему. Нечего голову забивать.
Очень не хотелось самому себе признаваться, но правда есть правда. Прогулка к Ведьминому Дому крепко пошатнула его уверенность. Конечно, нечистой силы не бывает. Это же научный факт. Папе с мамой про такое расскажи – посмеялись бы только. Отец поинтересовался бы, что за мистическая муха укусила дорогого сына. А вот мама обязательно подсунула бы какую-нибудь популярную книжечку про разоблачение колдовства и мракобесия. У мамы слабость к популярным книжечкам.
Книжки, конечно, умные люди пишут, всякие доктора и академики. Они-то уж точно знают, что такое нечистая сила и почему её не должно быть.
А с другой стороны… Санькина история, конечно, сказочка. Прочитал ли где, сам ли придумал – без разницы. Но вот то, о чём говорил Лёха… Про белых лошадей… Он же сказал – почти вся деревня их видела. Что, у всех дружно крыша поехала? Или все так резко решили наврать? И вообще Лёха не про какую-то незнакомую тётку рассказывал – про свою собственную. Значит, что-то такое и впрямь было. А вдобавок ещё Лёхины глаза. И голос, когда он просил в Дом не ходить. Лёха, похоже, на все сто процентов в эту чертовщину верит. И боится по-настоящему. И ведь не за себя боится – вот что главное.
А вообще… Даже если и будет что-нибудь там такое… Главное – страх сдержать. В «Вие» Хома Брут почему накрылся – от страха всё. А если бы себя пересилил, глядишь, и спасся бы. А так, конечно, дай себе волю – и полные штаны обеспечены. Или что-нибудь похуже, что Санька обещал: разрыв сердца, или заикание, или седина.
А правда, если этим дело кончится, что станет с родителями? Маму тут же в больницу бы положили, у неё же сердце слабое, и один инфаркт уже был. Вынесет ли она второй? Может, пока не поздно, отказаться?
Стыдно, конечно, будет. И червячок тот на всю жизнь останется. И Лёхе после этого в глаза не посмотришь. Получится, будто он его предал. Ведь надо же его от Саньки защитить, а если сдаться сейчас – об этом и мечтать не стоит. Наоборот, придётся терпеть все Санькины издевательства – слово есть слово. Да и попробуй откажись – потом никто его за человека не посчитает. Ни в этом году, ни в будущем. Тут это дело крепко поставлено. Потому что если уж дал слово – слезами облейся, а держи.
Вытерпишь – значит, есть у тебя воля, значит, ты парень настоящий. А не стерпишь, рыпаться начнёшь – стало быть, сявка ты сопливая. И никакими кулаками ничего не докажешь. Что ж, наверное, это справедливо.
Не ездить больше сюда? Но очень уж жалко лишаться лагеря. Это же его родной лагерь, он здесь вырос, каждое лето приезжает. И больше половины ребят знакомые, с некоторыми он и в городе встречается. Значит, и с ними придётся порвать?
Да и как объяснить родителям, что он в этот лагерь больше не поедет? Придётся натужно врать, потому что говорить правду слишком стыдно. И значит, от слова отказываться нельзя. И придётся все Санькины издевательства терпеть. А до конца смены ещё долго.
Можно, конечно, к этому типу, к Петракову сходить и признаться, что сдрейфил. Санька же обещал тогда рабство простить. Да вот можно ли ему верить? Заявишь Петракову о своей трусости, станешь от Саньки обещанного требовать – а он вдруг ухмыльнётся и скажет: «Нет, Серый, ты что-то путаешь. У нас с тобой такого уговора не было. Вся палата свидетели, как мы спорили. Проиграл – плати.» А даже если Лёха подтвердит насчёт Петракова – всё равно толку не будет. Не больно-то Лёху в отряде слушают, да и заткнёт его Санька. Лёха же у него на поводке. И Петраков в свидетели не пойдёт, больно ему надо, чтобы весь лагерь узнал, как он свои часы проспорил.
Ладно. Хватит об этом. Нужно идти в корпус и собираться. Что же с собою взять? Ясное дело, фонарь. Хорошо что он им почти не пользовался, значит, батарейки свежие. Потом, перочинный нож с широким лезвием, почти восемь сантиметров длиной. Всё-таки оружие. Хотя что этим ножом против скелета или призрака сделаешь? Но всё же с ним спокойнее, всё же смелости прибавляет.
Да, верёвку тоже прихватить не мешает. Верёвка есть, хорошая, толстая. Он её недавно у бабки Райки стащил. Та ушла на крыльцо с бабкой Машей поболтать, с техничкой из второго корпуса. Ушла, а кладовку запереть забыла. Ну, Серёга верёвку и углядел.
Зачем она бабке? Ясно же, что ни к чему. И вообще, это же не бабкина личная собственность, а общественная. Даже общенародная. Стало быть, и Серёгина. Тем более, ему верёвка нужнее.
Потом бабка на него целый день подозрительно косилась. То справа посматривала, то слева. Щурилась, языком цыкала. Наверное, почуяла что-то. Но доказательств у неё никаких. Серёга же не кретин, не в тумбочке верёвку заначил. Тайников в лагере сколько угодно. А бабка тоже не глупая, заводиться не стала.
Вообще-то она поорать любит. Такое уж у неё свойство. Верно Миша сказал: «С появлением бабы Раи началась у нас райская жизнь.» Бабка Райка, она очень хорошо знает, как надо жить. Она в этом деле профессор. Вот и учит всех. Не только ребят, но и Мишу со Светой: «Молодые ишшо, пропадёте тут без меня… Вон в прошлом году – другое дело. Вожатые, Петя да Валя, серьёзные были. Такой порядок навели, что ух… Ни одно полотенце не пропало!»
Поделиться книгой: