Помоги проекту - поделись книгой:
И вдруг Серёга понял, сразу понял, мгновенно, будто ему кто-то в голове фонариком посветил. Червячок – он из-за того, что враньё получается. Ну, не пойдёт он в Ведьмин Дом, отсидится в сарае – так что же выходит, он сдрейфил? Пускай никто, кроме Лёхи, об этом не узнает, а всё равно – сдрейфил. И пускай Санька проиграет, а всё равно окажется прав. И не сможет тогда Серёга с ним ничего сделать. Потому что веры в себя больше не будет. Вообще не будет, никогда. Станет он взрослым, отрастит усы, на работу устроится, семью заведёт – а внутри останется этот ехидный рыжий червячок. Неужели такая жизнь лучше Ведьминого Дома? Лучше всех этих скелетов, ведьм и привидений?
Но с другой стороны… Разве он, Серёга, так уж уверен в себе? На сто процентов знает, что не испугается? Нет, наверное, если что – он всё-таки сдрейфит. Может, и радостей будет полные штаны… Но всё равно это лучше, чем враньё. «
И пошёл. Только не в изолятор, конечно, а на Земляничную Поляну. В лесу-то земляника давно уже сошла, а здесь, у бетонного лагерного забора, ещё держится. И ягоды огромные, сладкие. Странно, что никто до сих пор про эту поляну не разнюхал. Вот уже который год приезжает Серёга в этот лагерь, и до сих пор поляной единолично пользуется. Ну, конечно, место дикое, глухое, лопухи растут, а главное – крапива. Высокая, старая, ужасно кусачая. Такая крапива что сквозь брюки, что сквозь рубашку – всё равно жалить будет. Вот люди и не рискуют. А Серёга не боится в одних шортах туда лазить, потому что знает тайные тропинки в крапивных зарослях. Каждый раз, понятное дело, не убережёшься, бывает, что и обжалит. Но настоящий мужчина должен такое терпеть.
А Света и проверять не стала насчёт изолятора. У неё столько дел, что голова пухнет. Причём половину их них она сама себе выдумывает… А если бы и проверила? Всегда можно соврать, что изолятор был закрыт – такое часто случается. А потом, когда изолятор открылся, живот уже перестал. Света что, её обдурить легко.
«
Но Серёга понимал, что есть. Есть разница. Хотя… Слишком уж всё это запутано. Одно только ясно – Лёхиным пакетом пользоваться нельзя. Хочешь – не хочешь, а придётся в Ведьмин Дом идти. Вот так.
Но как об этом сказать Лёхе? Старался же человек, спасти хотел… Может, и не надо ему ничего говорить? Нет, нельзя. Нельзя другу врать. А Лёха – друг. Хотя, раз он друг, то почему молчит про свои дела с Санькой?
А может, у него и впрямь причина очень серьёзная! Такая, что никому-никому не скажешь. А у Серёги что? Про червяка говорить неловко? Да разве это причина?
– Слушай, Лёха, – сказал он наконец, решившись. – Ты уж извини, и спасибо тебе, конечно, только я всё-таки туда пойду. Понимаешь… Стыдно как-то враньём побеждать. Что получится – Санька по-честному спорил, а мы с тобой химичим?
Лёха даже глаза на него вытаращил.
– Серый, но это же не игра! А вдруг там и вправду нечистая сила живёт, и убьёт она тебя, как того пацана? Подумай лучше, что с мамой твоей будет. И со всеми! Нет, нельзя тебе идти.
Да, это, конечно, серьёзно, насчёт мамы. Риск есть риск. Но ведь не такой уж и большой риск. Сказать точнее – малюсенький. Ведь ясно же, никаких привидений не бывает. А даже если и бывает – не обязательно же к нему прикасаться будут. Но что, если прикоснётся, и получится синее пятно? А тогда можно в церковь сходить и смыть! В Захаровке церковь до сих пор действует. Он же не тот глупый деревенский пацан, ему порки бояться нечего.
Все эти мысли пронеслись в голове всего лишь за секунду, не больше. Потому что сразу же он ответил:
– Нет, Лёха. Не идти тоже нельзя. Да и не так уж всё и опасно. В крайнем случае, если будет пятно, сбегаем в церковь и отмоем.
Лёха помолчал, потом угрюмо пробурчал:
– Ну ладно, как знаешь. Только я с тобой пойду. Я молитву знаю от нечисти, меня бабушка научила.
– Как это ты пойдёшь? Все ребята заметят. И будет считаться, что пари проиграно.
– Ну, тогда давай я тебе эту молитву на бумажке напишу. Вдруг поможет?
– Ну ладно, пиши…
За пять минут до обеда явилась Дуся в длинном белом платье. Если бы не красный галстучек – вылитая невеста. Весёлая, нарядная пришла, а глазами всё равно повсюду шарит. Слава Богу, ничего не нашарила.
– Ну вот, я же всегда говорила – трудом их надо воспитывать, трудом. Все эти походы ваши, костры – развлечение. А труд – всему голова.
– А что всему ноги? – ласково спросил Миша. Очень ласково спросил, точно побрызгал малиновым сиропом.
– То есть при чём тут ноги? – удивилась Дуся.
– А при том. Труд – всему голова, что-то – всему ноги, а ещё что-то, наверное, всему желудок. Это я, Дуся, извиняюсь, товарищ командир, Евдокия Сергеевна, на обед намекаю.
– Глупые какие-то у тебя шутки, Михаил, – ответила Дуся, придирчивая оглядывая территорию. – Сам умный, а шутки глупые. Удивляюсь я, как это тебя в педагогический приняли? В школе тоже вместо работы хохмить будешь?
– Нет, моя дорогая леди. Школа – место суровое, там не до баек. Я там хамить буду. Начну с директора – и по нисходящей.
– Ладно, хорош языком трепать. В общем, так. Территорию вы убрали. Не очень, конечно, но всё-таки. На троечку. Значит, можете, если захочете. То есть захотите, – быстро поправилась она. – Можешь вести детей в столовую. Да, кстати, после отбоя зайти в пионерскую. Насчёт этих ваших походов разговор есть.
– А конкретнее? – встрепенулся Миша.
– Конкретнее будет вечером, после отбоя.
– Ладно, загляну, коли не забуду.
– Да уж постарайся как-нибудь. Что-то ты больно забывчивым стал. Утром на оперативке чего тебя не было? Между прочим, являться на оперативки – твой долг.
– У меня уже на тысячу рублей долг, а ты мне ещё оперативки вешаешь. Хотя, если там выдают аперитив…
– Это ещё что такое? – не поняла Дуся.
– Вино такое. Французское. Книжки иногда читать надо, Евдокия Сергеевна. Книжки о роскошной парижской жизни.
– Да ну тебя совсем – не нашлась что сказать Дуся. – Юморист нашёлся. Веди лучше отряд в столовую, – и Дуся удалилась, шурша своим почти что свадебным платьем.
А отряд побросал на складе лопаты и носилки. Кое-кто собрался сразу бежать в столовую, но Миша со Светой сначала погнали народ в корпус – отмываться. По дороге Серёга услыхал, как Света шепнула Мише:
– Ну зачем ты её злил? Накрылся теперь наш поход!
– Не накрылся, Светик, не боись. Это я тебе твёрдо говорю, без шуток.
– Да что ты против неё можешь сделать?
– Да уж найду что. В конце концов сколько можно? Обещаем-обещаем, а дети, между прочим, нам ни хрена уже не верят. Мне это надоело.
– Ну и что, надеешься убедить Дуску Сергеевну?
– Зачем убеждать? Есть и иные методы…
– Да разве на неё вообще существуют методы?
– Существуют. И ещё какие!
– Да неужели?
– Дорогая Света, я под чутким руководством этой мадамы работаю четвёртый год. И знаю её как облупленную. Сейчас она что-то совсем скурвилась. Значит, придётся укоротить.
– Гляди, как бы она тебя самого не укоротила.
– А что она может? Я вольнонаёмный. Волонтёр, можно сказать.
– Зато мне характеристику для института подгадит.
– Пущай только попробует! Я ей тоже кое-что могу напомнить…
6. Дипломатия
Почему-то вышло так, что из столовой Серёга пошёл вместе с Санькой. Тот незаметно пристроился рядом. Некоторое время они шагали молча.
– Слышь, Серый, разговор у меня к тебе есть, – сказал, наконец, Санька и быстро огляделся.
– Ну, чего надо? – буркнул Серёга.
– Да вон чего. Я тут думал-думал – а на фига нам с тобой это пари? Глупость одна, игра для малышни. А мы с тобой что-то слишком уж втянулись. Да ещё на рабство… Может, ну его к чертям? Скажем ребятам, что пошутили, никто возникать не станет.
– Что, сдрейфил? Дошло до тебя, что нечистой силы не бывает? Что-то больно долго доходило. Как до жирафа.
– Бывает, не бывает… Да кто ж его знает, что бывает… Мне же батя всё по правде рассказывал. Вдруг на самом деле в доме какая-нибудь нечисть водится? Может, и не студент, и не ведьма, а что-то другое, ещё страшнее?
– Я-то думал, ты умный, а ты дура-а-ак, – Серёга нарочно протянул последнее слово, чтобы позлить Саньку. Теперь-то он догадывался, куда тот клонит.
– Зато ты больно умный… Думаешь, не страшно тебе ночью будет? Хоть ты и не веришь в привидений, а всё равно в штаны наложишь. Мало ли что там случится…. Дверь скрипнет от чего-нибудь, а ты подумаешь, что ведьма, и сердце у тебя разорвётся. Или птица какая-нибудь закричит, ночью знаешь как страшно птицы кричат! И понимаешь, что птица, а всё равно кажется, что душа чья-то. И выйдет у тебя разрыв сердца. Инфаркт по-научному. Хоронить как, с оркестром будем? Или утром вернёшься, а ты весь седой. Такое часто бывает, люди седеют со страху, и не только взрослые, маленькие тоже. Помнишь, был в прошлом году, в третьей смене пацан такой, Генка Лагутин, из первого отряда? Высокий такой, тощий…
– Ну, помню. А дальше-то что?
– А помнишь, прядь у него была седая? Сам он чёрный, а прядь седая.
– Да, кажется, было.
– А знаешь почему?
– Я у него не спрашивал. Не люблю совать нос в чужие дела. А вообще, он сам выбелил, наверное. Для моды.
– Ну так вот, могу рассказать. Он, когда маленький был, в детсаду закапризничал как-то, ну, воспиталка дура была, она ему говорит: «Ты вот сейчас не слушаешься, а у тебя из-за этого дома мать умерла!» Воспиталка думала, он тихим станет, а он как заревёт! Поверил. Мать за ним вечером приходит – а у него уже прядь седая. Ну, она как узнала, что случилось, воспиталке всю морду исцарапала, даже в суд подала. Ту с работы попёрли. А толку-то? Волосы не вернёшь… Вот так. А тебе ещё страшнее будет, это же не пять минут, всю ночь надо просидеть. Или вдруг приснится тебе какой-нибудь ужас, а ты подумаешь, что по правде – и пожалуйста, разрыв сердца. Или заикой сделаешься. Заики, они же все от страха такими стали. И видишь, что получается? Что чистая сила, что нечистая – один хрен. Главное – результат. О маме своей лучше бы подумал. С тобой что случится – она же умрёт!
Серёга вспомнил, как совсем недавно те же самые слова говорил ему Лёха. Интересно получается, два совершенно разных человека, и хотят они разного, а слова одинаковые… А Санечка-то какой речистый оказался! Заботливый. Если правды заранее не знать – вполне можно ему поверить.
– Ну и чего же ты хочешь? – вежливо спросил Серёга. – Пойти к ребятам и сказать, что не будет пари? Пошли. Сейчас, наверное, все наши уже в корпусе.
Что-то изменилось в Санькином лице, то ли появилась какая-то морщинка, то ли глаза по-иному засветились.
– Ну, им-то сказать мы всегда успеем. Времени у нас вагон и маленькая тележка. Тут, Серый, вон какое дело. Утечка информации. Какой-то козёл из нашей палаты разболтал про пари. Второму отряду. То есть не всему отряду, а одному парню. Петракову. Есть там такой амбал. Хорошо, если он никому ещё не растрепал. Он вообще-то может, он дурак, я его знаю. Так что сперва надо к нему сходить. Ты сам ему скажешь, что наш с тобой договор отменяется. Что тебе неохота из-за детских глупостей заикой становиться. И что ты не нанялся инфаркты получать. И если он не совсем ещё козёл, то пусть не болтает. А потом к нашим пойдём. Им я скажу, что это я сам тебя отговорил, что ты вообще-то рвался, но мне спорить расхотелось. И никто на тебя ничего не подумает. Потому что мы же с тобой чистую правду скажем. Идёт?
Серёга молчал.
– Ну скажи, – не унимался Санька, – наврали мы где-нибудь? Сочинили?
– Слушай, Санёк, – ответил, наконец, Серёга. – Как ты думаешь, кто из наших мог растрепать?
– Если бы я точно знал, я бы тебе так и сказал. Вообще-то у меня косвенная догадка имеется. Похоже, это Маслёнок нам свинью подложил. Он же убирался сегодня в палате, а веника не было, бабка Райка кладовку свою заперла и смылась куда-то. Ну, он пошёл за веником в ихний корпус, во второй отряд, и что-то больно долго там был. А потом из корпуса этот парень вышел, Петраков. Соображаешь? Когда Маслёнок зашёл в ихний корпус, там и Петраков был. Значит, вполне могли поговорить. А о чём им говорить? Только о наши делах. Так?
– Постой-постой, что-то до меня не дошло, – Серёга старательно изображал удивление. – Петраков этот, что ли, сразу как с Маслёнком потрепался, из корпуса выскочил?
– Ну, я и говорю. Вышел из корпуса и прямо к нам пошёл, а потом уже и Маслёнок с веником заявился.
– А ты почем знаешь, что Петраков в курсе? Кто тебе сказал?
– Да сам Петраков и сказал. Я же говорю – он из корпуса вышел и прямиком к нам, в нашу палату. Я как раз в чемодане разбирался. Ну, вошёл он и говорит, правда, что ли, будто в вашем отряде какое-то пари затеяли, про чертей там чего-то? А я ему говорю – ты откуда знаешь? А Петраков этот улыбочку такую ехидную состроил и говорит: «Ништяк, мужики, моя агентура работает…» Прямо так и сказал. А я ему говорю – ну, и что тебе агентура наболтала? Кто у нас спорит? А он отвечает: – известное дело, вы с Серёжкой Полосухиным. Я говорю – не лезь не в своё дело и вообще гуляй отсюда, из нашего корпуса. А он отвечает – если этот парень, ты то есть, оттуда целым вернётся, мы тоже у себя в отряде на Ведьмин Дом спорить будем. Только пусть он, то есть ты, что-нибудь страшненькое нашим ребятам расскажет. Про то, как сидел там. А то, говорит, я ему ухи оборву. Ну, он сявка, он же не знает, что у тебя по самбо первый разряд. Он вообще, конечно, парень сильный, но тебя вряд ли уделает. А если что – мы поможем.
Да, хитёр Санечка, ничего не скажешь. Только в одном месте прокололся. Лёха уже был в палате, когда этот тип, Петраков, заявился. Уже подметал. И они его прогнали. А у Саньки получается – он уже после из второго корпуса со шваброй вышел. То есть с веником. Кстати, кто бы ему там дал веник? В лучшем случае послали бы подальше, а то и по шее могли бы. Но главное даже не это. Если бы Санька правду говорил – обязательно рассказал бы, как Лёха в палату вошёл, когда они там с Петраковым трепались. Вот и было бы железное доказательство на Маслёнкина. Но Санечка об этом молчит. Так что ошибка у него вышла.
Однако сейчас ему надо что-то отвечать. Позлить его, что ли?
– Интересно, кто это поможет? Ты, что ли, хиляк-разрядник?
– Зря ты так, – мирно ответил Санька. Я же по правде говорю. Да разве только я? Весь отряд вступится. У нас ведь не как во втором, у нас ребята дружные.
Серёга едва не фыркнул от смеха. Ну как же, дружные! Как ржать над кем-то, они всегда дружные. Или того же Саньку терпеть. Это они дружно терпят. Сплочённо, как сказала бы Дуска.
А кстати, он ведь не случайно катит баллоны на Лёху. Или заподозрил что-то, или чует, что власть у него над Лёхой не такая уж и прочная. Вот и хочет его задавить. Но у самого ни фига не получится – вместо мускулов кисель. А тут такая удача, готовый самбист имеется.
Удивительно, как здорово работала сейчас у Серёги голова. Все Санькины планы он вскрывал, точно консервные банки. С чего бы это вдруг? Неужели и впрямь оттого, что твёрдо решил в Ведьмин Дом идти?
А Санька ничего не замечал. Он уже и по сторонам не оглядывался. Возбуждённым голосом он шептал Серёге прямо в ухо:
– Ты понимаешь, Серый, какой он гад? На этих спорах собирается свой бизнес делать! Ты, может, и целым оттуда вернёшься, ты ведь смелый. Это я ночью погорячился, а так я понимаю… А если другие туда ходить начнут? Вдруг у кого сердце больное, или нервы не в порядке? Случится что-нибудь, нам с тобой знаешь как стыдно будет! Могли остановить, а не остановили, сдрейфили.
Серёга молчал, хмуро глядя себе под ноги. Солнце ли напекло ему голову, мозги ли перевернулись от усталости, но внезапно пришла на ум пакостная мыслишка. Вдруг правду говорит именно Санька, а Лёха врёт? А что, с чего это он так сразу поверил Лёхе? Может, тому на самом деле надо с Серёгой подружиться, чтобы он его от Саньки защищал. Мало ли что Лёха хороших слов наговорил! Кто знает, что у него на уме? А Санька? Санька, конечно, гад, но не дурак. Понял, что зашёл слишком далеко, что жареным запахло – вот и пытается всё назад вернуть.
Но тут же Серёга понял, что чепуха это всё. Как он мог такое вообразить? Неужели в нём самом столько грязи накопилось? Или от Саньки набрался? Лучи, что ли, какие-то от него исходят? Как можно было забыть Лёхины глаза? Словами можно врать, словами что угодно можно делать, а вот глазами не соврёшь. И вообще, разве можно Саньке хоть в чём-нибудь верить? Достаточно в его жёлтые кошачьи щёлочки заглянуть – и всё станет ясно.
А всё же на секунду, но поверил. Значит, не в Саньке дело, не в каких-то его особых лучах. В нём самом эта гадость сидит, внутри. Значит, не один там червячок. Значит, много. В первый-то раз он Лёху заподозрил ещё когда они носилки таскать начали. Не понравилась ему Лёхина заботливость. Нечего сказать, хороший друг. А что если бы Лёха узнал об этих его мыслях? И о тогдашних, и о том, что сейчас? И думать об этом не хочется, потому что в глубине души знаешь – Лёха бы простил. Но именно поэтому ему и было тяжко.
– А всё из-за этого козла, Маслёнка, – негромко продолжал Санька. – Если бы он не растрепал…
Серёга приготовился. Ну, сейчас он ему вломит! Сейчас эта скотина умоется красными соплями!
Но тут же он понял – нельзя! Не время драться. Санька тут же возьмёт Лёху под колпак. И тогда уж точно про всё разнюхает, он такой. И отомстит. Чем-то же он Лёху держит, и уж во всяком случае, не кулаками. Чем-то покрепче. И значит, выдавать себя нельзя. А надо, наоборот, Саньку до конца расколоть.
– Слышь, Сенёк, а на фига Маслёнку было язык чесать? Ему-то от этого какая польза?
– Откуда я знаю? – небрежно ответил Санька. – Может, он больно болтливый? Прорвало его.
– Не похоже, Сань. Он же молчун-молчуном, из него же слова клещами не вытащишь.
– Ну, мало ли… Копилось – копилось, и прорвало. Слушай, а вдруг ему в нашем отряде надоело, мы с тобой ему не нравимся, к примеру, вот он и решил во второй перевестись? А раз он хилый, значит, ему там надо сильного кореша заиметь. Петраков сильный…
– А кстати, чего это он сегодня дежурил? Сегодня же твоя очередь.
– Ну, он сам предложил, – замялся Санька. Было видно, что такого вопроса он не ждал. – Он же чудной малость, работу любит. Дома, наверное, мамочка на него не нарадуется. Потом, он ведь из деревенских, ихняя семья в город только два года назад переехала, он мне сам говорил. А деревенские – они все такие. Тупые и вкалывать любят.
Ладно, всё с Санечкой ясно. Дальше болтать уже нет смысла.
– Ну что, Серый, прямо сейчас к Петракову пойдём? – предложил тем временем Санька. – Давай по-быстрому, через пятнадцать минут отбой затрубят, Мишка из корпуса не выпустит. А если Петраков борзеть станет, ребятами своими грозить, мы его прижмём, будто всему ихнему отряду расскажем, что он хотел на спорах свой бизнес делать. Ну, пошли!
Поделиться книгой: