Ведьмин Дом, или Тихие игры в помещении…

Чья-то рука легла ему на плечо. Серёга резко обернулся и увидел Лёху. Тот стоял перед ним в своей желтоватой рубашке и потёртых трениках. Светлые волосы слегка поблёскивали. Вид у него был взъерошенный и озабоченный.

– Ты чего это пропал, я тебя по всему лагерю ищу! – проговорил он, слегка отдышавшись. – Скоро уже отбой будет, а ты, оказывается, здесь сидишь. Значит так, слушай. Я свой плащ уже положил туда, где пакет. Слева от ворот, в лопухах. Я сверху мусора немного накидал, чтобы никто ничего не подумал. На вот, держи, – он протянул Серёге тетрадный листок. Тот машинально взял его и развернул.

– Что это?

– Молитва от нечистой силы. Как и обещал.

– Слушай, а может, не надо? Не верю я в эти глупости.

– Надо. Не пригодится – выкинешь, ну а вдруг пригодится? Я нарочно печатными буквами писал, чтобы ты разобрал. А то у меня почерк плохой.

– Ну спасибо.

– Получше спрячь, чтобы этот гад не заметил. Ты же из корпуса раздетым выйдешь, так что подумай, как спрятать.

– Ладно, разберёмся, – улыбнулся Серёга. Сейчас, перед Лёхой, он пытался казаться весёлым. – Не боись, Лёха, схожу я в этот дом и ничего такого не случится. Зато завтра мы ему устроим радостей…

Лёха промолчал.

– А знаешь, – произнёс он наконец, – Санька-то из лесу только к ужину вернулся. То ли заблудился, бегал, дорогу искал, то ли что… Только он весёлый такой пришёл, и не исцарапался нисколько. Не то, что мы с тобой. Чистенький весь. Ведь не просто же так, а? Как ты думаешь?

– Да кто его знает? Меня это сейчас как-то не колышет. Ладно, пошли, что ли, в корпус.

…Замяукал горн на отбой. Миша быстренько навёл порядок, цыкнул на вторую палату, посулил Вовке Свинухину пятьсот приседаний, если хоть звук оттуда будет, и смылся из корпуса. Наверное, пошёл на свидание с Дуской.

Поначалу-то первая палата стала качать права – после отбоя Миша всегда рассказывал что-нибудь интересное. Но пацаны из первой сами же и заткнулись – сообразили, что Миша отправился поход выбивать. «Что завтра пойдём, и не надейтесь, люди, – сказал он после ужина. – По моим сведениям, завтра нам опять поработать придётся. Так что давайте-ка настраиваться на послезавтра. Если, конечно, небо на землю не обрушится. Впрочем, полагаю, что не обрушится.»

Что касается Светы, та наскоро проверила у мальчишек ноги, особо придираться не стала, а погасила свет и направилась на девчоночью половину – читать им книжку на сон грядущий. Теперь оставалось лишь переждать обход – и можно действовать.

Обход не заставил себя ждать. Явилась сонная Елена Дмитриевна, пересчитала ребят, вяло поинтересовалась, у кого что болит. Узнав, что больных не имеется, она пожелала всем спокойной ночи, посоветовала спать на правом боку и удалилась, шурша накрахмаленным халатом. Сейчас, в темноте, залитой тревожным лунным светом, она выглядела точь-в-точь как привидение.

Для гарантии подождали ещё минут десять. Потом Серёга сказал:

– Ну что, вроде пора.

– «Тайгой» намажься, – напомнил Андрюха Мазаев, и даже дал ему свой тюбик.

– Да… – протянул Санька. – Кажись, и впрямь пора. Слушай, Серый, а может, простить тебе спор? Мало ли что с тобой случится, а мне отвечать потом. Если разбирательство будет, эти козлы всё растрепят, как пить дать. А мне неприятности ни к чему. В общем, ты меня понимаешь?

– Я-то тебя очень хорошо понимаю, – откликнулся Серёга. Он ждал чего-то похожего. – Дерьмо ты, Санечка. И завтра будешь в дерьме валяться.

– Ну, кто валяться будет – это мы ещё поглядим. Лучше покажь-ка, что с собой берёшь. Выкладывай сюда барахлишко. – Санька указал на своё одеяло. – Так… Фонарь… Это правильно… Я рад, что ты додумался… Спички… Верёвка… Слушай, а я точно такую же верёвку у бабки Райки видел, своими глазами, – и он вдруг шкодливо подмигнул.

– А дерьма на палочке ты не видел? – мрачно поинтересовался Серёга. – А то могу показать. – И он, сопя, принялся зашнуровывать кеды.

Санька не стал ему отвечать, вместо этого сказал:

– Ну, вроде всё в норме. В чём шмотки потащишь?

– В пакете.

– Дай-ка его сюда, – Санька обшарил пустой пакет, потом торопливо запихал туда разложенные на одеяле вещи и вернул Серёге.

– Ну, пошёл. Если что – помни, я предупреждал. Чао!

9. Внутри

Луч фонарика всё же оказался слишком слаб. Он освещал дорогу метра на два вперёд, не больше, а всё остальное тонуло в глухой черноте. От луны не было никакой пользы – сосны росли слишком густо, и оранжевый лунный свет, теряясь в их кронах, не доходил до земли.

Сейчас, ночью, Дальний Лес неприятно изменился. Будто и не лес это вовсе, а какая-то жуткая пещера, где медленно идёшь, подсвечивая себе фонариком, и каждой клеточкой кожи чуешь непрочность нависающих каменных глыб.

Стволы сосен казались могучими звериными лапами, готовыми сию же секунду обрушиться на него сзади с сломать кости. Кусты были похожи на затаившихся клыкастых чудовищ. Вот ещё немного – и прыгнут, обхватят липкими омерзительными щупальцами, вопьются в горло.

Серёга пошёл быстрее. Лучше уж не тянуть резину. Пускай это случится как можно раньше. Если, конечно, вообще случится.

Стало заметно холоднее, по телу забегали мурашки. Если бы не Лёхин плащ, он бы совсем закоченел. А так – жить можно. Плащ тёплый, длинный, почти до колен. Его и комары прокусить не смогут, когда Андрюхина мазь перестанет действовать. А может, около Дома костёр устроить? Дым-то всех комаров отгонит… Нет, нельзя. Мало ли кто ночью по лесу шатается? Заметят костёр, подойдут… А вдруг бандиты какие-нибудь?

В лагере уже давно, несколько лет ходила история про психа, который откуда-то сбёг и охотится на детей. Чтобы мучить, а потом задушить. Того психа, говорят, поймали, но что если ещё один завёлся? Это похуже, чем всякие скелеты и привидения. Перочинный ножик и тут не поможет. Да и ничего не поможет. Поэтому лучше уж без костров. В Дом – и поскорее. И не воображать всякие ужасы – а то самого себя до смерти доведёшь.

В луче фонарика крутились комары. Серёга никогда не думал, что их может быть так много. Казалось, ими был пропитан воздух, а может, они и впрямь рождались тут же, из капелек настороженной темноты? То и дело в лесу раздавались звуки – птица закричит, ветка где-нибудь треснет, шишка упадёт. Или кто-то маленький и юркий пробежит по опавшей хвое, зашуршит в траве. Наверное, лесные мыши. Или жабы. А может, птицы.

Но были и такие звуки, о которых Серёга не знал, что и подумать. То ли осторожные шаги, то ли скрип колёс, то ли цокот копыт за спиной. От этих звуков мурашки ползли по спине. А тут ещё сзади кто-то тихо, жалобно завыл.

Сперва, услыхав этот вой, Серёга остановился. Кровь прилила в голове, сердце запрыгало, как теннисный мячик по асфальтовой дорожке. Он полез было в пакет за ножом – и растеряно остановился. Ножа не было. Веревка на месте, свечка, коробок – а ножа нет и в помине. Но Серёга помнил, что клал его. Ведь достал же он из-под кровати чемодан, вытащил плотно завязанный пакет. Такие вещи в тумбочке не хранят! Достал, значит, пакет, развязал… А дальше не помнил. Нет, всё-таки положил. Значит… Значит, Санька. Осматривал же перед выходом, проверял – и по-тихому стырил. А на фига? Чем нож-то ему помешал?

И как же теперь идти, безоружным? Тем более, когда кто-то опасный воет в зарослях?

Но вой больше не повторился, и Серёга постепенно пришёл в норму. Да и вспомнил к тому же, что есть такие птицы. Их крик не отличишь от волчьего воя. Словно целая стая голодных волков за спиной. А это всего лишь птичка.

Он всё же замедлил шаги, потому что вспомнил – нельзя пропустить поваленную сосну. От неё и сворачивать.

Странное дело, он всё шёл и шёл, а сосны не было. А ведь днём, после полдника, они минут за двадцать до неё добрались. Конечно, при свете двигаться куда проще, но только ли в этом дело? А вдруг он её уже пропустил?

Серёга решил считать в уме до пятисот. Если сосны не будет, он повернёт назад, к опушке. И снова двинется в путь, только на сей раз внимательнее осматривая дорогу.

Сосна обнаружилась, когда он досчитал до трёхсот семидесяти шести. Она лежала огромная, прямая, с обрубленными ветками, чуть-чуть загораживая дорогу. Серёга присел на неё, чтобы отдохнуть перед последним броском. Но долго рассиживаться не удалось – зазвенели в холодном воздухе ночные разбойники, почуяли вкусную человеческую кровь. Видно, хреновая у Андрюхи мазь. Меньше часа действует. надо будет ему завтра сказать.

Серёга поднялся и медленно пошёл влево, стараясь не потерять направление. Без компаса в ночном лесу моментально начнёшь кружить. Так и пробегаешь всю ночь, высунув язык. В школьном турклубе им это объяснили в первый же день, вдолбили, что такое азимут и с чем его едят. А здесь компаса нет. Жаль, он по звёздам ориентироваться не научился. Вообще-то Большую Медведицу и Полярную звезду он может отыскать. Но здесь, в лесу, небо закрыто кронами сосен, и еле-еле виден десяток слабеньких звёздочек. Хорошо хоть, от сосны до Ведьминого Дома идти всего ничего.

…И в самом деле – скоро лес начал редеть, вылезла из-за деревьев низкая луна. Теперь она стала совсем красной. Серёга знал, что это к перемене погоды. Жаль. Он любил жару.

А вот и Ведьмин Дом. Сейчас, облитый кирпично-бурым лунным светом, он выглядел мёртвым. Не дом, а труп дома. А вообще – всё как тогда. Те же разбитые стёкла, та же болтающаяся на ржавой петле ставня…

И всё-таки что-то было не так. Чуть шире, чем раньше, приоткрыта дверь. Она почему-то показалась Серёге кривой трещиной в теле Дома, изогнутой, словно недобрая улыбка. А кроме того… Приглядевшись, Серёга понял, что в Доме не так уж и темно.

Действительно, чёрная щель была не совсем чёрной. Сочился из неё какой-то слабый зеленоватый свет.

Серёга остановился как вкопанный. Вот оно! Вот она, нечисть! Дом, оказывается, вовсе не умер, он только притворялся, чтобы заманить его, Серёгу, в свои бездонные пространства. А на самом деле он живёт своей колдовской, потусторонней жизнью. Может, сейчас там ходит бледная тень студента с обугленными дырами глаз, ходит с вытянутыми руками, ищет девушку, которую когда-то любил, а она обманула его, отдала на расправу чёрту.

Нет, войти сейчас туда было совершенно невозможно. Сердце опять запрыгало теннисным мячиком, а к горлу подступила тошнота.

Но мозг не полностью отключился. Тяжёлая, когтистая лапа страха сдавила его, сжала череп, но всё же пульсировали в голове какие-то искорки. Понемногу эти искорки разгорались ярче, сливались друг с другом – и вот вспыхнул огонь. Серёга вспомнил, что у него есть оружие. Специальное оружие от нечисти. Он сунул руку за пазуху и вытащил скрученный в трубочку листок. Медленно развернул его и при свете фонарика не спеша стал читать, шевеля губами, словно первоклашка.

Молитва оказалась не слишком длинная, но какая-то бессмысленная. Многих слов Серёга не знал вообще, а другие знал, но не понимал, зачем они тут. И всё это должно помочь от дьявола? Вот он прочёл всё, что было написано на листочке крупными Лёхиными буквами – а что изменилось? По-прежнему Ведьмин Дом злобно глядит на него провалами окон, по-прежнему льётся из-за двери зеленоватое сияние.

И всё-таки что-то произошло. Незаметно ослабла мохнатая лапа страха, стало легче дышать. Сердце ещё прыгало, но не так бешено, как раньше. Впрочем, наверное, дело не в молитве. Просто должен кто-то в конце концов сдаться – или ты, или твой страх. А теперь что ж, надо идти.

Серёга переложил фонарь в левую руку, до боли в ногтях сжал кулак на правой и, точно с обрыва вниз головой, юркнул в приоткрытую дверь.

И тут же рассмеялся.

Потому что увидел, откуда берётся зеленоватый свет. Светилась плесень на гнилых брёвнах. Обыкновенные гнилушки! И этого он так боялся! Не было в доме никакого мертвеца-студента, не было ни скелетов, ни ведьм.

Найдя на полу свечку, Серёга зажёг её и прилепил к столу. Точнее, это был даже не стол, а просто сбитые вместе доски, приколоченные к толстым ножкам-чурбакам.

Когда свечка разгорелась, он смог оглядеть дом получше.

Всё пространство дома занимала комната, огромная, будто зал. И в ней кроме этого убогого стола, нескольких заплесневелых брёвен и груды битого кирпича ничего не было. Середину комнаты занимала здоровенная, до потолка, печь… Заслонка открыта, несколько кирпичей выломано. Казалось, кто-то специально поработал над ней ломом.

На полу Серёга обнаружил несколько пустых, поросших белой плесенью консервных банок, обрывки старых газет, четыре папиросных окурка.

И только одного не было – книги. «Детей Капитана Гранта». У Серёги даже сердце дёрнулось, словно по нему ток пропустили. Тут же, с фонарём, он обшарил весь дом, ползал по полу, изучая каждую дырку, каждую трещинку. Полез в печку, вымазался в саже и паутине, но ничего не отыскал. В полу имелось несколько щелей, но все они были слишком маленькие – книга не могла в них провалиться.

Книги не было! Что за дела? Ведь Серёга своими глазами видел, как Санька, неумело размахнувшись, бросил её в окно, и она упала, шмякнулась, звук ещё какой-то был. Может, Санька всё же недобросил, и книга валяется под окном?

Серёга взял фонарь, выскользнул наружу и медленно прошёлся под окнами. Всё без толку, книги не было и там. Он вернулся в дом.

Да, как ни крути, а пропали капитанские дети. Исчезли, растворились, растаяли в воздухе – и с концами. Может, и впрямь нечистая сила орудует? Домовой, к примеру? А, ерунда! Сколько раз он сам себе доказывал, что не бывает ничего такого, а вот опять же! Не надо валить на домового. Тут должна быть настоящая причина.

Книгу в дом бросили. Это ясно. И её не стало. Значит… Значит, её кто-то взял. Может, случайно забрели в дом, увидели и утащили? Хорошая ведь книга, интересная…

Нет, вряд ли это случайный человек. Откуда ему тут взяться? Книгу забрал тот, кому она и в самом деле нужна. А такой человек всего один-единственный – Санька!

Внезапно всё вдруг стало ясным. Точно опять в мозгу фонарик включили. Серёга едва не подскочил на месте. Вот оно что! Санька специально тогда, швырнув книгу в окно, заорал, сделал зверские глаза. Специально всех наколол, чтобы одному здесь остаться.

А как народ смылся, он залез в дом и утащил книжку. Значит, можно и не искать – Санька, скорее всего, выбросил её где-то в лесу. Теперь фиг найдёшь.

Надо бы следы на полу изучить, да поздно уже. Он, ползая, всю пыль животом подмёл.

Вот так. Значит, теперь сиди-не сиди, а пари проиграно. Что толку доказывать, будто книги здесь не было, будто её Санька утащил? Кто ему поверит? Ну, пускай даже Лёха расскажет, что Санька позже всех из лесу вернулся. А мало ли почему, ответят.

Может, он сильнее всех тогда струсил и слишком далеко в чащу убежал? И заблудился, искал дорогу… А может, он просто малину жрал? Или к речке ему погулять захотелось? Да, доказательств у Серёги никаких. Выиграл Санька, не придерёшься. Неужели до конца смены теперь ему подчиняться?

Больше всего Серёге сейчас хотелось вернуться обратно в лагерь, вытащить Саньку из постели и устроить ему «Варфоломеевскую ночь». Но слово есть слово. Хотя теперь, после Санькиной подлости, стоит ли его держать? Не жирно ли Санечке будет? Но попробуй не сдержи – ясно же, что будет. Может, плюнуть на них? Да разве на весь лагерь плюнешь?

Серёга и не заметил даже, как заструились по щекам горячие злые слёзы. Он сидел на сыром бревне, смотрел на груду битых кирпичей и шмыгал носом. Ни о чём ему не хотелось думать – будто из черепа мозги вынули.

Потом он пришёл в себя, стянул майку и вытер ею лицо. Хорошо хоть, никто его сейчас не видел. Ничего себе картиночка – ревёт Серёга Полосухин как малышня.

Всё по-Санькиному получилось. Говорил же он: «Соплями умоешься… В слезах засыпать будешь…» Так оно и вышло. Ладно… Пускай эти слёзы будут последними. Деваться некуда, ночь тут отсидеть надо, а там посмотрим.

Ну и что теперь делать: Не ждать же нечистой силы, в самом деле? Серёге сейчас даже хотелось бы, чтобы она появилась. Может, и помогла бы чем-нибудь. Но, к сожалению, никакой такой силы на свете нет. Ни чистой, ни грязной. Есть лишь гниющий старый дом и жёлтые Санькины глаза, что встретят его завтра.

Впрочем, не сидеть же на бревне до рассвета. Надо спать. Во всех сказках говорится – утро вечера мудренее… Сказки обычно хорошо кончаются, но сейчас-то всё по правде. А спать, однако же, хочется. Сколько сейчас времени? Небось, уже полночь миновала…

Серёга поднял глаза и вновь оглядел комнату. Лечь здесь можно было разве что на столе. Пол холодный, да и мусор всюду навален, а идти во тьму, в холод, ломать веник и подметать – нет уж, спасибо! Хватит с него уборок.

Он лег на стол, накрылся Лёхиным плащом и подложил под голову сцепленные пальцы.

Сперва было холодно и жёстко, но потом появились откуда-то ласковые чёрные волны, подхватили его и понесли куда-то вверх.

10. Под Второй Башней

…Стражники вели его по узкому кривому коридору. Один из них, высокий и худой, шёл спереди, освещая дорогу факелом. Второй, похожий на огромного медведя, втиснутого в чёрную кожаную форму – сзади. А Серёга шагал между ними, прижимая ладони к бёдрам. Резинка на трусах вела себя всё хуже и хуже. Скоро, видимо, она лопнет совсем, и тогда… Он старался не думать об этом.

Идти пришлось довольно долго. Ход всё время изгибался, невозможно было сосчитать повороты. Зачем так строили? – вертелась у него в голове надоедливая мысль. Впрочем, он понимал, что у создателей Замка была какая-то цель.

Наконец путь их кончился. Справа в стене тускло блеснула тяжелая стальная дверь. Высокий стражник два раза стукнул в неё концом факела – и та медленно отворилась.

Серёгу пинком втолкнули внутрь – и тут же дверь за ним захлопнулась. Он остался стоять на пороге, растерянно хлопая глазами.

Камера оказалась огромной, точно зал. Яркий, чуть синеватый свет лился со всех сторон – под потолком были развешаны люминисцентные лампы.

В дальнем конце находился огромный, заваленный бумагами стол. За ним кто-то сидел, согнувшись в три погибели, и писал большим гусиным пером. В стенах слева и справа виднелись глубокие ниши. Серёга, оглядывая камеру, поёжился. Ему показалось, что там кто-то прячется. Но так ли это, увидеть не удалось, потому что человек за столом выпрямился и поднял голову. Серёга вздрогнул – человеком этим был Санька.

Зёленую куртку со звездой он сменил на синий рабочий халатик. На голове у него торчал темный берет с хвостиком. А руки – в рыжих резиновых перчатках.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Серый, – ласково произнёс он и вышел из-за стола. – Устал, наверное, с дороги? Да ты присаживайся, не стесняйся.

И тут же сзади поставили стул. Пришлось сесть. Стул скорее походил на кресло, у него была высокая, выше Серёгиной головы, спинка и широкие подлокотники.

Чьи-то осторожные, но уверенные руки быстро пристегнули ему ремнями локти. И таким же широким бурым ремнём охватили шею, намертво присобачив её к спинке кресла.

– Не жмёт? – заботливо поинтересовался Санька. – Если жмёт, ты не стесняйся, скажи.

Серёга молчал, глядя на него в упор. Чего он ломает комедию? Или так обычно начинают допрос?

– Я смотрю, у тебя знатный шрам на плече, – продолжал меж тем Санька. – Ты уж извини, погорячился я в лесу. Не стоило мне, конечно, руки распускать. Мы же вообще против подобных методов. Но и ты должен меня понять! Ты же мой личный раб, мне тебя сам Князь доверил – и вдруг ты бежишь! Знаешь, как я за тебя волновался! А вдруг бы ты от жары сдох или в болото провалился? Я бы о тебе тосковал. И вообще, ты раб, значит, вкалывать должен. А сегодня из-за тебя ваша бригада план не выполнила. Придётся теперь их наказывать. Не жалко своих ребят?

Впрочем, ладно, с этим успеется, давай-ка лучше нашими делами займёмся. Ты, конечно, понимаешь, что нарушил главный закон Замка, а?

Серёга молчал, уставясь в железные плиты пола.

– Не слышу ответа, – чуть суровее произнёс Санька.