Прогрессор галантного века (СИ)

Глава двадцать пятая. Как отличить доброго человека от злого?

Наутро ректор повел своего гостя на ознакомительную экскурсию по гордости Германии — Геттингенскому университету, сейчас практически пустовавшему. Сашка послушно плелся по аудиториям (почти таким же, как в РГГУ), слушал энергичные пояснения Отто и кивал, кивал, кивал…. В здании библиотеки, уставленной 5-тиметровой высоты шкафами, он поежился (охота же кому-то лазить за книгами по приставным лестницам!), в анатомическом театре содрогнулся (здесь лежал реальный труп, который сосредоточенно потрошили два мужика в передниках, но без каких-либо перчаток), в конном манеже малость отмяк (хоть пахло в нем совсем не розами), зато в ботаническом саду ему совсем захорошело (тут и розы присутствовали), а в обсерватории он реально заинтересовался телескопом, у которого сидел (почему-то днем?) субтильный мэн лет тридцати. Оказался он тоже профессором (математики и астрономии) Тобиасом Майером, а наблюдал (и регулярно замерял) передвижение по небосклону Луны. Крылов, чье увлечение историей не ограничивалось генеалогией сильных мира сего и описанием творимых ими войн, а также включало многие научные открытия, припомнил, что в 18 веке английский король учредил крупную премию за создание метода точного определения долготы. Так эту премию разделили двое: часовщик Гаррисон, создавший точный хронометр, и астроном Майер, составивший подробные таблицы движения Луны. К сожалению, сам Майер не дожил до вручения премии, которую получила его жена….

Сашка решил как-то подбодрить астронома-"ботаника" и спросил:

— Герр Майер, Ваши измерения движения Луны могут быть использованы в практическом смысле?

Майер, который с приходом ректора оторвался от наблюдений, посмотрел с недоумением на молодого аристократа, но вежливо ответил, что могут.

— Например? — не отставал Сашка.

Астроном взглянул на ректора, тот поощрительно кивнул, тогда Майер вяло ответил:

— Например, для определения положения географических координат.

— Герр Майер, а знаете ли Вы, что король Георг назначил премию в 10 тысяч фунтов стерлингов тому ученому, который найдет метод определения в море географической долготы?

— Мне говорили. Только я не уверен, что иностранца могут допустить к конкурсу на это изобретение.

— А разве Вы сейчас являетесь иностранцем?

— Да, я уроженец Бад-Вюртемберга

— Для короля главное само изобретение. Поэтому он даст Вам премию как профессору учрежденного им Геттингенского университета. Мой Вам совет: подавайте Ваши таблицы на рассмотрение как можно скорее. Я узнал от герцога Камберлендского, что на эту же премию претендует часовщик Гаррисон, создавший очень точный хронометр. Вам стоит его опередить.

— Почему Вы меня об этом предупредили?

— Гаррисон где-то в Англии и я его не знаю. А Вы находитесь передо мной и я уверен, что Вы достойный человек.

— Как можно это определить? Мы увиделись 10 минут назад….

— Кто-то из великих арабов сказал: для того, чтобы понять, нравишься ли ты женщине, достаточно одного взгляда, а для того, чтобы оценить мужчину — десять ударов сердца.

В университетском городе гость из Ганновера пробыл два дня, оказываясь вместе с Отто то на дружеской пирушке в кругу избранных преподавателей, то в ресторане при постоялом дворе, то в студенческой пивной…. На третий день Сашка решил, что пора ехать домой — сколько можно испытывать терпение правоверной профессорской жены? На то, что небо посерело, и дорогу переметала поземка, ни он, ни Егор не обратили внимания. А зря….

После обеда (они были уже километрах в 30 от Ганновера) метель настолько разгулялась, что видимость сузилась до 10 метров, а свежие сугробы заняли почти все полотно дороги. Какое-то время их кибитка ехала, держась в кильватере двух повозок, но потом те свернули в сторону, и они остались одни в белой мгле. Дорога еще угадывалась, и Егор мог направлять ход лошади. Но вот кибитка остановилась, и голова Егора просунулась внутрь возка:

— Извиняй, Алекс, дорогу я потерял….

Сашка вылез с ворчанием наружу (ветер ринулся ему под капюшон) и стал тыкать своей тростью (он завел ее давно в соответствии со статусом дворянина) в снег туда-сюда. Метод проб и ошибок дал положительный результат — узкая твердь под снегом обнаружилась, и Сашка стал медленно двигаться по ней, обозначая путь кибитке. На нем были зимние сапоги (а также шуба и перчатки), но лучше бы это были валенки…. Вскоре ноги, утопавшие в сугробах, стали замерзать. Пару раз Сашка заскакивал в кибитку, снимал сапоги и растирал ступни руками, но помогало это мало. Стоять же на месте было смерти подобно — занесет, сморит и наутро три трупа (вместе с лошадью). Так что приходилось идти и идти.

Вдруг где то сбоку пролаяла собака. Сашка встрепенулся, стал всматриваться в вечернюю мглу и вроде приметил мерцание огонька. Точно, огонек и собака там снова пролаяла. Слава тебе, господи! Спасены! Он стал щупать в том направлении и набрел на занесенный съезд. Минут через десять показался фахверковый домик в два этажа, огороженный забором, но всего один. Невидимая собака заливалась лаем, из дома вышел человек с масляным фонарем в руке. Сашка подошел к калитке и вступил с человеком в переговоры, которые закончились тем, что кибитка оказалась внутри изгороди, лошадь в пристроенном к дому сарае, а путники в теплом, хоть и едва освещенном доме.

Сашке в нем сразу не понравилось: сначала какой-то затхлый запах, потом скудный освещение от единственной свечечки, свет которой все же выявил убогость обстановки дома, а также неблагополучных его обитателей числом три: тщедушного мужичка в затрапезном одеянии, согбенную хозяйку и придурковатого парня лет 20-ти. Хозяин стал было говорить что-то об ужине, но путники от него отказались: отогреться бы да утра дождаться в постели…. Тогда он провел их на второй этаж, в небольшую, столь же неуютную комнату об одном окошке и с одной кроватью, на которой лежал неприглядный сенной матрас. Плевать, главное здесь тоже было тепло. Спать, спать, спать…. Уже засыпая, Сашка подумал, что надо подкинуть завтра мужику талеров, будет чем ему поправить свое хозяйство. Хоть и неприятные у него глаза: тот араб достойным бы его не назвал….

Посреди ночи он внезапно проснулся от того, что не хватает дыхания. В висках бухали молоточки, глаза ломило, сил не было совершенно. Что за хрень?! Да это же угар, у меня было раз такое в деревне…. Надо срочно на воздух! Сашка стал расталкивать Егора, но тот еле мычал. Тогда он бухнулся с кровати на пол, крабом достиг двери, но, как ни бился, открыть ее не смог. Подперли, сволочи? Шатаясь и мотаясь, Сашка вернулся к кровати, где сложил свою одежду, нащупал трость и ударил ее концом в окно: раз, другой, третий…. Окно вылетело вместе с рамой, в комнату хлынул холодный воздух и Сашка стал жадно его вдыхать. Более или менее очухавшись, он стащил с кровати Егора и тоже подсунул под струю воздуха, дополнительно растирая его уши. Наконец, реанимировал и его.

Одевшись, стали ждать хозяев, но те все не шли за телами постояльцев — только внизу опять заливалась лаем собака. "А ведь оружие наше в кибитке осталось, — сообразил Сашка. — И теперь, наверное, находится в руках злодеев. Может, они им и не шибко владеют, но все-таки, все-таки…. Надо, видимо, сейчас выбираться, пока они не сообразили, что мы уцелели. Егор еще слаб, пойду один". Ухватившись за оклад, он высунулся до пояса в окно и огляделся. Метель уже стихла и на ясном небе светила луна. До земли, покрытой снегом, было метра три, до крыши полтора, но цепляться не за что, да и крыша еще нависает. Придется прыгать, хоть там где-то еще собака. Трость вперед, сам за ней и сразу кувырок! Удачно. Ну, палку наперевес и к входу. Пес скачет, заливается, но только пугает. А вход-то закрыт!

Вдруг в доме в районе второго этажа раздался выстрел. А-а, сволочи! Что с Егором? Сашка подскочил к окну первого этажа, выбил тростью стекло и, подпрыгнув, полез внутрь, обдирая об осколки одежду и руки. Внизу была только женщина, которая пронзительно закричала. Сашка взлетел по лестнице на второй этаж, столкнулся с массивной фигурой, ткнул ее тростью в низ живота и, подсев с поворотом, сбросил вниз. Тотчас дверь в комнату, где они ночевали, открылась, и из нее высунулся слабо освещенный сзади мужичонка. В его руках был двуствольный штуцер, который он вскинул к плечу, но пока не стрелял — видимо, не понял еще, кто перед ним возник. Сашка ударил снизу концом трости по стволу, тот подскочил и выстрелил, ну а потом в переносицу мужичонки воткнулся жесткий кулак.

Отбросив вялое тело противника в сторону, Сашка заскочил в комнату, освещенную стоящим на полу фонарем, и увидел лежащего Егора, подтягивающего к груди ноги. Он стал сноровисто его ворочать и срывать одежду, добираясь до раны, которая оказалась в правом боку, но выше живота. Выглядела рана отвратно и сильно кровила. Сашка резво снял с себя белую рубашку, в момент разорвал и наложил тугую повязку на грудь. Не обращая внимания на стоны товарища, быстро его одел, взвалил на спину и понес из комнаты, прихватив по дороге валяющийся штуцер. Внизу ему пытался препятствовать дебилоид, но под дулом ружья (разряженного, но для дебила очень грозного) он куда-то слинял. Минут десять Сашка потратил на то, чтобы устроить Егора в кибитке, одеться нормально самому и запрячь лошадь, которая, наконец, тронулась прочь от этой нищеты, вздумавшей разбогатеть путем убийства им доверившихся. Вскоре он выбрался на полузанесенную, но приметную в лунном свете дорогу и помчал по ней к Ганноверу. Авось, Гертруда сделает все возможное, чтобы выходить Егора, — ну а лекаря ему я обеспечу….

Часть вторая. От Ганновера до Дрездена

Глава первая. Дороги Хильдесхайма

Медленно, но Егор поправлялся. В его лечении сильно помог Отто, который прислал листочки каких-то растений для компрессов, а потом и бальзам, собственноручно приготовленный. Прошло около месяца (наступил март), как вдруг из Петербурга Алексу Чихачеву пришел пакет, где было письмо с распоряжением отбыть в город Дрезден, вексель для погашения в дрезденском банке, а также официальное послание императрицы Елизаветы Петровны курфюрсту Саксонии с просьбой посодействовать "моему инженеру и изобретателю" в изучении чудес города Дрездена и его окрестностей. Тайнописью в письме сообщалось, что деятельность Алекса в Ганновере признана удачной, каковую следует продолжить в Дрездене — для блага России и Саксонии.

Сашка стал раздумывать, как поступить (о ранении Егора он написал, но почта туда-сюда ходит не быстро, а тут еще императорский двор опять в Москву переехал!), но вмешалась Гертруда (которой он пожаловался на свой скорый переезд) и заявила, чтобы Алекс ни о чем не беспокоился и ехал спокойно в "этот Дрезден". Егор же останется у нее до полной поправки, не чужой ведь человек! Сашка привычно поднял бровь, но ничего не сказал, а просто расцеловал добрую фею в щеки.

Расставание с семейством Арнольд было сердечным и даже чересчур. Надо ли говорить, что Сашка оставил Гертруде круглую сумму (100 талеров!): и на лечение Егора и для обеспечения ближайшего будущего Юлии и Тиля. Гертруда всплескивала руками, смеялась и плакала, но целовать руки Алекса не пыталась: знала, что он разозлится. Тиль скакал козликом и просил взять в Дрезден "вместо Егора". А тихоня Юлия, вновь начавшая обходить стороной герра Чихачева, подошла к нему уже у порога и попросила позволить его поцеловать. "Конечно, Юлия", — сказал Сашка и чуть нагнулся к ее личику. Тут она взметнула руки ему на шею и впилась в губы! Сашка оторопел, а поцелуй длился, длился…. Он возмутился и ответил своим да погорячей. Юля вдруг повисла в его руках и спрятала лицо на груди. Он чуть приподнял ее, пронес через всю кухню и усадил на стул. Потом погладил по щеке, по волосам и пошел к своей коляске.

С талерами у Сашки в последнее время было все в порядке. Заказ на изготовление рессор был выполнен и принес ему 200 талеров вместо кредитованных 100. Второй, бессрочный кредит действовал безотказно. Стали поступать денежки за использование его патентов (уже около 50 талеров). Ну, и присланный вексель позволял ему получить еще 100 талеров ("Ого, ценят, вдвое повысили сумму на расходы!").

Перед отъездом он навестил Генриха фон Мюнхгаузена и не напрасно: тот посожалел, что столь привычный уже обществу молодой человек из Ганновера уезжает ("Я, было, и невесту Вам приискал…."), и, немного подумав, написал рекомендательное письмо графу Брюлю — первому министру курфюрста Саксонии (и короля Польши по совместительству) Фридриха Августа 2-го (но Августа 3-го в качестве короля Польши). "Вот понапутали эти Августы…." — поморщился Сашка. Передав Алексу Чихачеву рекомендацию, канцлер добавил, что Брюля он недолюбливает (очень уж граф лицемерен и непомерно жаден), но без его ведома в Саксонии ничего не делается — так что на поклон к нему идти придется. Авось, рекомендация канцлера Ганновера поможет открыть дверь в приемную министра.

Через полчаса коляска, запряженная двумя лошадьми (а чего мелочиться, доходы позволяют!) выехала из приятного города Ганновера. Правил лошадьми молодой кучер, которого Алексу подыскала та же Гертруда ("Парня этого я знаю с детства, он не забалует, да и поможет при случае — кулаки-то у него ничуть не меньше Егоровых"). Поначалу ехали по равнине, огибая с востока широкую заболоченную долину реки Ляйне. Дорога была уже чиста от снега, и по суглинисто-щебнистому полотну они через 3 часа были в городе Хильдесхайме. По мощеным брусчаткой улицам добрались до рыночной площади, и здесь Сашка велел Петеру остановиться: больно уж вид этой площади ему приглянулся. Она была плотно замкнута с 4 сторон совершенно разнотипными и разноцветными зданиями, выстроенными в готическом, ренессансном и барочном стилях, и производила очень приятное впечатление. Сашка глянул на свои луковичные часы и заулыбался: дело к 12, пора обедать! Он крутнулся на каблуках и наметанным глазом приметил в цоколе одного из зданий Wirtschaus (харчевню), куда и направился, велев Петеру пока побыть у коляски: культура культурой, но и здесь увести транспортное средство могут влет.

Он не спеша расправлялся с обедом и с удовольствием вглядывался через застекленное окно в детали диковинных зданий, как вдруг зацепил глазом какую-то суету на площади — как раз там, где оставил Петера с коляской. С острым предчувствием беды он встал из-за стола, бросил грош встрепенувшемуся слуге и с тростью в руке бросился к выходу. Выскочил и увидел, как трое детин в какой-то странной форме, но с ружьями за спиной (типа, солдаты?) тащат от коляски Петера и заламывают ему руки за спину. В несколько прыжков Сашка выскочил перед ними и крикнул:

— Stop! Was ist los? Это мой слуга!

Третий из солдат, который, видимо, среди них командовал, крикнул в ответ:

— В сторону! Это дезертир и мы ведем его на суд к епископу!

— Не верьте, герр Чихачев! — крикнул Петер. — Они хотят силой забрать меня в солдаты!

— Стой, я говорю! — вновь крикнул Сашка. — Я дипломат, посланник канцлера Ганновера к курфюрсту Августу!

— Нам плевать на твоего канцлера! Мы — слуги епископа Клеменса. Пошел прочь, пока цел!

И солдат ловко выдернул ружье со штыком из-за спины.

Кровь бросилась Сашке в голову: больше не рассуждая, он еще ловчее перехватил трость в обе руки, ткнул командира точно под ложечку, второго солдата, начавшего разворачиваться, под мышку и тоже под ложечку, а третьего — в мошонку. Тотчас он похватал два ружья (третье забрал сообразительный Петер), подбежал к коляске, бросил в нее добычу, прыгнул сам и рявкнул: — Гони, Петер!

Промчав через весь город без противодействия со стороны недоумевающих горожан, они вырвались на тракт и резво прогнали еще с полкилометра, после чего Сашка высунулся из коляски, но погони не обнаружил. Тогда они сбавили темп (долго ли загнать лошадей?) и перебросились соображениями. Петер сказал, что это поганое епископство давно всем плешь проело со своей самостоятельностью, а еще сказал, что через две лиги начнутся земли Брауншвейга, где слуги епископа потеряют право их схватить.

— Через две лиги? — спросил, недоумевая Сашка, и сообразил: — А от Ганновера до Хильдесхайма сколько мы лиг проехали?

— Так четыре, — выразил недоумение в свою очередь Петер.

— Тогда хорошо, — заключил герр Чихачев. — Может, выскочим без эксцессов.

Не получилось. Примерно через час из-за поворота дороги, метрах в 300 от коляски выскочила погоня: шестеро с ружьями на взмыленных конях.

— Стой, — сказал Сашка Петеру и взял свой дальнобойный штуцер. — Иди сюда и жди команды.

После чего вышел из коляски, положил двуствольный штуцер на ее боковину, подсыпал на полку порох и прицелился в переднюю лошадь. Бах! И лошадь в соответствии со сценарием покатилась через голову. Бах! Вторая лошадь шарахнулась вбок, теряя седока. Сашка крикнул Петеру "Заряди мне штуцер!", после чего взял трофейное ружье, подсыпал пороху и стал ждать приближения прочих всадников на 100 м — прицельную дистанцию гладкоствольного ружья. Те, однако, осадили лошадей, спрыгнули на землю и с ружьями в руках побежали к обочинам.

— Дай мне штуцер, сам на козлы и гони дальше! — крикнул Сашка. Коляска дернулась с места и набрала скорость. Сзади грохнули выстрелы, но свиста пуль беглецы не услышали: недолет.

Сашка посмотрел через пару минут назад и увидел, что всадники уже в седлах и погоню возобновляют. Он дозарядил штуцер и крикнул:- Стой, Петер!

Тотчас вышел из коляски и стал прицеливаться. Четверо всадников, бывшие не ближе 200 м. вновь стали осаживать коней, один из них что-то закричал. Сашка выстрелил, и очередная лошадь завалилась на дорогу вместе с хозяином. Раздались яростные крики и бойцы попрыгали на землю. Сашка подождал, когда они разбегутся в стороны и скомандовал ехать. Когда он вновь посмотрел на преследователей, те это звание уже потеряли, превращаясь все более в слабо шевелящиеся фигурки.

Глава вторая. От Гослара до Вернигероде

Вторую половину дня путешественники ехали по северному предгорью еще заснеженного хребта Гарц, пересекая многочисленные половодные ручьи (но по каменным мостам) и минуя однотипные деревеньки и городки, застроенные белыми фахверковыми домами под красной черепичной крышей или темно-серой сланцевой. Уже поздним вечером они въехали, наконец, в знаменитый Гослар, намеченный заранее как пункт ночевки, нашли путем опросов редких прохожих постоялый двор, закрылись в своем номере для перекуса — благо, что добрейшая Гертруда снабдила их двумя корзинами провизии — и бай-баюшки.

После завтрака в обеденном зале постоялого двора (лучше бы обошлись своими припасами!) они выехали на освещенную утренним солнцем улицу, и тут Сашка восторженно заулыбался: перед ним предстала картинка из детской книжки — то ли Шварца, то ли братьев Гримм…. Велев Петеру неспешно ехать в сторону центра (знать бы еще, где этот центр?), он крутил влево-вправо головой и тихо млел. Все поражало его: ровная брусчатая мостовая, прихотливо расчерченные темными балками белые домики под остроугольными темными сланцевыми крышами, мансардочки, балкончики и башенки, аккуратные водостоки, окна с разрисованными ставнями, промежутки между окнами с барельефами и вывесками. Встречавшиеся неброско одетые мужчины были деловиты, женщины в глухих платьях и чепцах скромны.

Прохожие показали, как проехать к Рыночной площади (она же Ратушная), гости выбрались на нее, и тут Сашка окончательно выпал в осадок: настолько праздничный вид имела эта площадь! В торце ее высилась белая двухэтажная ратуша с арочным цоколем, стрельчатыми окнами второго этажа и двумя башнями над ней, на левой стороне стояло двухэтажное красноватое здание купеческой гильдии, тоже с арками, а еще с фигурками довольных жизнью властителей Священной Римской империи под грандиозной сланцевой крышей с башенками, правую же и ближнюю торцевую стороны площади обрамляли серо-белые трехэтажные здания с фахверковыми третьими этажами под красными крышами. В центре площади был обязательный для немецких городков фонтан с двумя ярусными чашами (сейчас, конечно, замерзший) — но навершием этого фонтана являлся позолоченный орел с аккуратной короной на голове. Вдоль площади стояли дощатые ряды, уже заполненные товарами, а возле них роились торговки и немногочисленные пока покупательницы….

Найдя словоохотливого бюргера, Сашка узнал, что основным занятием горожан является до сих пор подземная разработка полиметаллического месторождения Раммельсберг, находящегося в 1/3 лиги южнее, в долине ручья Абшюц, а также выплавка из его руд серебра, свинца, цинка, меди, а с недавних пор и золота. Ну, а добытое серебро и золото отправлялось на монетные дворы Брауншвейга и Пруссии, где из них чеканили рейхсталеры и гульдены. Кроме того, в лесах Гарца ведется прибыльная лесозаготовка, а в полях к северу от Гослара процветает сельское хозяйство. "Мы живем, дай Бог каждому — заключил бюргер. — Вот только Пруссия все ближе к нам подбирается: крепость Регенштайн уже в ее руках, да и Вернигероде под ее дудку пляшет….".

Словом, график движения опять нарушился, из Гослара удалось выехать только в 10 часов. Но в веке восемнадцатом путешественники редко торопились. Да и торопись, не торопись, больше 2 лиг в час (12 км) лошаденки в предгорье выдать не могли. К тому же солнце на небосводе сияло все ярче, ручьи бурлили и пенились, а разворачивающийся справа горный склон становился все живописнее, предлагая взору то одну скалу, то другую…. Вот за очередным поворотом распахнулось обширное лесистое урочище, на дальнем обрамлении которого нарисовался красивый компактный замок с круглой крепостной стеной, коническим донжоном и менее высокой надвратной башней, крыши которых тоже были из грифельного сланца. А нижнюю часть урочища занимало скопище уже привычных глазу фахверковых домиков и церковок. "Это, видимо, и есть Вернигероде" — подумал Сашка.

Вдруг сзади из только что пересеченной коляской долины ручья на дорогу стали выезжать всадники и, галдя меж собой, двигаться в сторону города. Были они в костюмах, которые Сашка определил как охотничьи, но весьма богатые по качеству тканей и отделке. Дорога в этом месте была узкой, и путники решили остановиться и пропустить явных аристократов. Верх коляски по случаю теплого дня был откинут, и Сашка смог видеть всю кавалькаду не покидая насиженного места. Первым ехал пяток крутых перцев, не повернувших и "головы кочан" в сторону одинокого седока с кучером. За ними, следовали, видимо, егери, державшие под уздцы две пары коней, меж которыми висели на ремнях бурые медвежьи туши. Замыкал процессию десяток молодых людей, среди которых Сашка приметил и двух молодых дам, одетых и сидевших в седлах по-мужски.

Они уже проезжали мимо коляски, но женские повадки во все времена неизменны и потому две пары любопытных глаз вперились в Сашку. Он было изобразил из себя невозмутимого Будду, но тут его взгляд встретился со взглядом кареглазой чернобровой разрумянившейся, очень миловидной девушки лет 17–18, и тогда шкодливый студент, все еще сидевший в нем, сделал очередную глупость: поднял руки горе, коснулся правой рукой по очереди лба, губ и сердца и почтительно склонил главу. Всадница тотчас осадила лошадь у коляски и спросила удивленно:

— Вы что, турок?

— Нет, гнедиге фреляйн, — стал импровизировать дважды, трижды думмкопф. — Я недавно прочел книгу арабских сказок, и под их впечатлением мне иногда видятся пальмы вместо сосен, верблюды вместо лошадей, а также пэри, дэвы, гурии…. Вот и сейчас на миг показалось, что я вижу перед собой самую прекрасную из всех гурий, которые населяют мусульманский рай, и я непроизвольно приветствовал Вас по-арабски….

У всадницы, внимательно ему внимавшей, дрогнул взгляд, а щеки разрумянились, пожалуй, еще больше. Вдруг она сказала:

— У Вас ведь мягкое сиденье в коляске? Позвольте мне доехать до Вернигероде вместе с Вами — это седло меня всю истерзало!

— Что ты выдумала, София? — стала урезонивать ее более взрослая, под 30 лет дама, а бравый парень с военной выправкой нахмурился и стал буравить взглядом невесть откуда взявшегося унтерменша.

— Я так хочу! — упорствовала девица. — Помогите же мне сойти с этой кобылы!

Парень тотчас соскочил на землю, но Сашка оказался проворнее: в одно движение перебросил себя из коляски к лошадиному боку и протянул вверх руки. Девица без колебаний легла в его ладони и тоже в один миг перенеслась в коляску, на вожделенный диванчик. ("А мяконькая какая!" — восхитился Сашка, успевший затомиться по женским прелестям).

— Тогда и я поеду с тобой! — решила взрослая дева. — Франц, сними меня.

— "Вот обрадовала…. - вяло возмутился про себя владелец коляски, успевший выставить подруге Софии оценку "4". — Меня, значит, спросить западло?" Но, конечно, подал руку и помог самозванке устроиться рядом с "гурией". Сам же опять переместился на откидной стульчик. Петер тронул лошадей, и коляска плавно покатилась по дороге.

— Так кто Вы такой, сударь? — спросила в лоб бесцеремонная София.

— Позвольте рекомендовать себя, — в стиле Борисова-Голохвастова вздернул подбородок Сашка и ударил рукой по груди. — Алекс Чихачев, инженер ее величества императрицы Елизаветы Петровны! Сейчас нахожусь в командировке с целью изучения опыта "ди дойче национ" в сфере техники и быта для перенимания его на просторах России!

Слегка ошарашенная София всмотрелась в черты странного молодого человека и спросила опять:

— Вы Possenrеiser (фигляр)? Для чего?

— Для веселья, сударыня. В пути очень ценное качество. Правда, нам ехать с Вами вместе недалеко….

— А звание "инженер" Вы придумали для большего веселья?

— Когда я доставлю Вас в тот сказочный замок на горе, то вмиг обегу его снаружи и внутри и что-нибудь обязательно предложу для большего удобства Вашей жизни в нем.

— Замок Шлосс? Он красив, но для современной жизни мало приспособлен. К тому же он вовсе не наш. Мы едем в Люстгартенпалас, который построен недавно, во французском стиле. А вот отец, брат и дядюшки, в самом деле, направились в замок, где вместе с его хозяевами будут в стиле старонемецком жарить, коптить и тушить добытых медведей….

— А что Вы сказали про императрицу Елизавету? — вмешалась вторая дама. — Вы ее посланник?

— Условно говоря. Но на моей подорожной стоит ее подпись и пока все границы я с ее помощью пересекал без проблем.

— А что Вы говорили о каких-то арабских сказках? — вернула себе инициативу София.

— Как, сударыня, Вы не в курсе новинок французского книгопечатания? Книга Галлана "Тысяча и одна ночь" уже не раз переиздавалась во Франции. Даже у нас в России она была недавно переведена на русский — так что самые грамотные дворяне и некоторые дворянки смогли насладиться сотнями сказок, полными восточной экзотики. (Выдав эту галиматью, Сашка не в первый раз поздравил себя с верным выбором ВУЗа, в котором приходилось изучать много-много сведений о культурных достижениях прошлых веков).

— Нет, в Брауншвейге, да и в Берлине ничего об этой книге не говорят. У Вас она с собой?

— Увы и ах, сударыня, книга осталась в моем подмосковном поместье, на подоконнике. Я очень скорблю в связи с этим.

— Опять фиглярничаете? Немедленно прекратить: перед Вами отпрыски дома Брауншвейг, который некогда оспаривал у Барбароссы звание императора Священной Римской империи! — выдала вторая дама, но чуть улыбнулась.

— Простите, Ваши сиятельства! "Твой язык — твой враг" — так говаривали мне батюшка и матушка еще в детстве. Потом в отрочестве, а потом в юности. Простите, умолкаю.

— Умолкать не надо, Вы интересный собеседник. Просто держите себя в рамках благоразумия.

— Вы не согласитесь погостить вместе с нами в Люстгартене? — спросила вдруг София и чуть смутилась. — Всего несколько дней, до нашего отъезда в Брауншвейг….

Глава третья. Любовь или "аморе"?

Если б взрослые мужчины из родов Брауншвейг и Штольберг были в Люстгартенхаузе, София вряд ли бы решилась пригласить проезжего молодца в дом, к тому же чужой. Однако в данное время обширный палас остался во власти молодежи, которая воспользовалась случаем порезвиться "на всю катушку". И Алекс Чихачев в скором времени оказался вновь в эпицентре внимания и веселья, извлекая из своего багажа одну новинку, другую, третью…. (смотри первую часть романа, читатель). Ближе к концу вокально-танцевального вечера он был уже во власти того чувства, которое привык раньше полунасмешливо называть "аморе", то есть был готов к самым эквилибристским эротическим упражнениям с дамой сердца, которой, безусловно, стала сегодня Софи ("Опять Софи: что у немцев за напряженка с именами!"). Вот только имеет ли эта дама 17 лет, летавшая вокруг него как на крыльях, практические знания об этой самой "аморе"? Шарлотта, ее тетя 28 лет, точно имеет и в танце несколько раз касалась Алекса так интимно, что он начинал исподтишка озираться: не видел ли кто, за что только что брались ее шаловливые пальчики….

Уже при расставании Сашка спросил Софию, куда выходят окна ее спальни. Она смущенно спросила, зачем это ему знать и он ответил: для того, чтобы петь серенады целенаправленно, именно ей. "Вы разве знаете испанские серенады?". "Знаю даже немецкие, хотите убедиться?". "Да, но пойте прямо сейчас, чтобы ночью не мешать людям спать". Он пожал плечами и запел серенаду из "Пертской красавицы", которая ему самому нравилась и потому он ее загодя перевел:

Mein Aufruf (Мой призыв)

Sanft und leidenscha-aftlich (Нежный и стра-астный)

Oh, mein schone Freu-undin (О, друг мой прекра-асный)

Geh auf den Balkon (Выйди на балкон)

Wie schon ist (Как красив)

Der Rand des Himml,s Sa-atin (Край неба атла-асный)

Und Sterne und kla-are (И звездный и я-асный)