Вестники Судного дня

– И в рапорте я напишу, что был жестокий бой, – без колебаний, тоном, не допускающим сомнений, ответил Фёдор. – Не нужно, чтобы документы, порочащие нашего боевого друга, осели навечно в архивах и превратились в бомбу замедленного действия. Не по справедливости это – чернить доброе имя. Надеюсь, меня наше руководство поймет, а если нет, буду обращаться к начальнику разведупра штаба фронта. А теперь пойдем. Время терять не будем. Проблему, как и пожар, надо гасить в самом начале.

Оба офицера вышли из хаты во двор. Звёзд и луны уже не было. Небо затянули тяжелые грозовые тучи. На секунду Фёдор остановился и с наслаждением вдохнул в себя насыщенный дождевой влагой воздух.

Недели через две старшего лейтенанта Бекетова и лейтенанта Панкратова вызвали к вышестоящему начальству в штаб корпуса. Ожидавший их незнакомый начальник разведотдела, офицер с петлицами полковника, оказался довольно доброжелательным человеком. Встретил вошедших разведчиков у порога своего служебного помещения, проводил до приставного стола и даже отодвинул для них два стула. Возможно произвольно, но скорее намерено своими действиями он хотел подчеркнуть искреннее уважение по отношению к своим посетителям. Да и вообще, у разведчиков не принято мериться чинами.

– Ну что, здорово, герои-орденоносцы, надеюсь, хорошо отдохнули, оправились от ранений?

– Так точно, товарищ полковник, отдохнули, раны залечили, готовы к новым заданиям, – ответил за двоих Фёдор.

– Это хорошо, – полковник широко улыбнулся и расправил плечи. – А в отношении задания ты, Бекетов, в самую точку попал. А Вы как себя чувствуете здесь у нас, товарищ лейтенант? – начальник корпусной разведки оценивающе взглянул на Александра Панкратова, почему-то обратившись к нему на «Вы». Случайно ли полковник произнес эти слова или заметил, что стоявший перед ним лейтенант приготовил для него какой-то вопрос, но не решается его высказать, сказать было сложно.

– Всё хорошо, товарищ полковник. Всё, как сказал мой командир, но, – запнулся Панкратов, как будто не хотел расстаться с некой своей мыслью.

– Договаривайте, не смущайтесь. Здесь все свои, – подбодрил его начотдела и широко улыбнулся.

«Может быть, намерено он так улыбается. Как будто мы с ним давно знакомы и на дружеской ноге. А ведь всё запомнит, ни одного слова не забудет и потом ещё припомнит в самый неподходящий момент. С начальством ухо востро держать нужно. Пустых неуместных вопросов оно не любит», – подумал про себя Сашка и всё же решил больше не колебаться.

– Да вот, товарищ полковник, просто в глаза бросилось. У Ваших штабных тоже много орденов, не меньше, чем у нас, – больше не раздумывая ни о чем, выпалил лейтенант и застыл по стойке смирно, с уверенностью ожидая грозных реляций высокого начальства.

Полковник проницательно взглянул на Панкратова, одёрнул на себе и без того ладно сидящую гимнастерку и прошёлся по комнате, где замерли в ожидании его реакции подчинённые. Ещё раз оценивающе посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, и опять его лицо расцвело располагающей к откровенности улыбкой.

– Так, так, неплохо. Значит, всё приметил, а значит, и меня отнес к числу закоренелых тыловых сидельцев. Неплохо, Александр Константинович, – полковник опять вернул в русло разговора обращение на «ты».

«А он хорошо знает моё личное дело, коли помнит даже моё отчество, – пронеслось в голове у Сашки. – Он всё знает. Нельзя сказать, что протирает зазря штаны в штабе».

– Всё правильно, но ордена эти у штабных офицеров заслуженные. Они работали с вами можно сказать в одной команде. Только вы в тылу противника, а они здесь: сообщали вам местоположение немецких частей, вовремя предупреждали об опасности. Понятно, когда могли. Наводили ваши удары по объектам врага. Вы были нашими руками, так сказать, наш карающий меч. Поверь, что я завидую вам, вы были в самом горниле событий и по праву можете сказать: «я уничтожал солдат и офицеров агрессора, взрывал его штабы и поезда». Но без организующей работы центра этих успехов достичь было бы сложно. Так что давайте считать, что мы лучше познакомились друг с другом. Прошу присаживаться к столу. Я должен ознакомить вас с приказом, – полковник взял со стола лежавший на нём, заранее приготовленный документ.

Получив предписание срочно вылететь в Москву, чтобы там поступить в распоряжение Павла Судоплатова, начальника первого разведывательно-диверсионного управления НКВД-КГБ, неразлучные друзья уже через два дня вместе выходили из дверей станции метро «Белорусская». Намеренно так договорились, чтобы иметь возможность пройтись пешком по знакомым с детства улицам, вглядеться в лица москвичей, понять, что они чувствуют и как пережили зимнее безвременье боев под Москвой.

Родной город изменился. Стал спокойным и уравновешенным. Исчезла недавняя октябрьская растерянность и оторопь от того, что враг ступил на его порог. Огромное сердце советской столицы билось ритмично и ровно. Теперь каждый знал, что ему делать и как действовать, хотя по окраинам ещё щетинились рельсовыми боками противотанковые «ежи», а на Воробьевых горах и Красном холме всё так же, как и восемь месяцев назад, вперили в небо свои тупорылые дульные срезы зенитные орудия. Но в центре города военных патрулей уже не было. Никто не мытарил прохожих излишней подозрительностью. В небе больше не болтались нелепыми «кабачками» аэростаты противовоздушной обороны. Москва ещё оставалась прифронтовым городом, но её жители уже осознали, что могут сделать всё, чтобы одолеть самого напористого и неуёмного противника в её истории. Сумели обрести навыки, как сражаться в мерзлых необорудованных окопах и как работать на предприятиях в пять смен. Они уже ощутили вкус первой победы и теперь знали, какую цену надо за неё платить. Так рождался народ-победитель.

Слишком наивно считать, что существовал план отступления из Москвы. Если даже умозрительно вообразить, что танки Гудериана и пехотинцы дивизии «Дас Райх» прорвались на её улицы, то москвичи взорвали бы все свои здания и свою святыню Кремль и развернули бы воды канала Москва-Волга и подмосковных хранилищ, чтобы завалить каменными обломками и утопить всю армию нашествия. Потеря группы армий Центр, лучшей части всего воинства Гитлера, стала бы невосполнимой утратой для Германии. Так что с большим основанием можно сказать, что перелом в Великой отечественной войне состоялся в битве под Москвой в 1941, а потом уже на героических руинах Сталинграда в 1943. Именно тогда народ в полной мере осознал, с кем он имеет дело, и вспомнил свою историческую славу. Забыли германские стратеги непреложную истину, предупреждение своего «железного» канцлера графа Отто фон Бисмарка и мудрого провидца генерала-полковника Ханса фон Секта: «Никогда не воюйте с Россией, тем более на её территории».

Молодые, опаленные огнём фронтовики шли свободно, чуть раскачиваясь на крепких, обутых в щёгольский хром ногах. Новая с иголочки форма местами ещё топорщилась складками, но боевые ордена и медали на широкой груди мелодично и тихо уже вызванивали первые аккорды будущего марша торжественного парада в честь Великой Победы. Загорелые обветренные лица излучали радость и то особое наслаждение от жизни, которое возникает только в том случае, если ты выжил под встречным пулеметным дождем, а прилетевшая из ниоткуда граната раскрыла свои смертельные объятия не перед тобой, а скатилась вниз под спасительный бруствер, который принял её кинжальные осколки. Ты вновь можешь смотреть на солнце и смеяться над грубой шуткой товарища, который чуть дрожащими пальцами протягивает тебе скрученную самокрутку. А сейчас идёшь по родной Москве и безотчетно улыбаешься всем и всему, и щёки встречных девушек вспыхивают в ответ алым рассветным румянцем, а их аккуратные головки поворачиваются вслед, как шапки подсолнухов на закипающих жарой донских полях.

Лейтенанты шли по улице Горького, заходя чуть ли не на её середину, и редкие автомобили, не сигналя, объезжали их, а постовые забывали о своих свистках, будто догадываясь, что у этих парней настал их день и есть на то особое право. А идущие навстречу офицеры, даже старшие по званию, заранее прикладывали к фуражкам вытянутые в приветствии ладони сразу, как только их внимательный взгляд заканчивал подсчет количества боевых наград, сияющим каскадом рассыпанных на гимнастёрках этих задорных и очень уверенных в себе молодых героев войны.

Фёдор и Александр уже приближались к Манежной площади, когда Панкратов вдруг резко остановился и воскликнул:

– Погоди, Фёдор, вот же дом, где академик наш живёт!

– Какой ещё академик?

– Ну тот, биолог, который к нам на фронт приезжал в составе группы поддержки. Вместе с артистами, рассказчиками. Он тогда так забавно прочёл лекцию о всяких жучках, паучках. Всем понравилось.

– И что с того?

– Как что? Отличный, душевный старикан. Помнишь, как он благодарил нас и настойчиво просил заходить к нему, когда в Москве будем. Даже домашний адрес дал.

– Вот вспомнил некстати, – хмыкнул Фёдор. – Одно дело человек говорил в прифронтовой полосе, и другое здесь, в Москве, в глубоком тылу. Неудобно как-то, тем более без предупреждения. Да и времени у нас немного. Сам знаешь, начальство опозданий не любит.

– Это ты напрасно, – продолжал настаивать Александр. – Времени у нас ещё полчаса. Хватит. И зайдем мы к нему только на пять минут. Ведь обещали ему тогда. А может быть, его и дома нет, тогда просто привет попросим передать от нас. И всё. Ну как?

– Ладно, зайдём, – согласился Фёдор, искренне надеясь, что академика дома не будет.

Друзья вошли в подъезд большого помпезного дома, созданного по лучшим архитектурным канонам того времени, и поднялись на четвёртый этаж. На звонок никто долго не откликался, потом послышались торопливые шаги и дверь широко распахнулась. На пороге возникла чуть запыхавшаяся миловидная девушка со слегка растрепанной прической, судя по рабочему переднику, выполнявшая роль домашней прислуги.

– Вам кого? – спросила она и приветливо улыбнулась.

– Да вот мы такие-то, с фронта, – ответил Панкратов, с интересом разглядывая ее румяное лицо. – Академик Бусыгин дома?

– Одну секундочку, – прощебетала горничная. – Я всё узнаю, – и упорхнула вглубь коридора, оставив дверь в прихожую слегка приоткрытой. Через минуту, как эхо, послышались голоса, среди которых выделялся один, с фальцетом, несомненно принадлежавший их знакомому члену академии наук.

– Скажите, что меня нет дома, – донеслись до друзей слова учёного мужа.

Друзья молча переглянулись и стали спускаться вниз, не дожидаясь возвращения прислуги. Шли молча. Потом наконец Фёдор проговорил:

– Я же предупреждал тебя. Неприятный случай.

– Вот же хомяк. Не ожидал я от него, – возмущенно откликнулся Александр. – Забился в свою нору и знать никого не хочет.

– Забудь его, Саша, – постарался успокоить приятеля Фёдор. – Мало ли жлобов на свете. Хлебнул академик лишние сто грамм, когда приезжал к нам с фронтовой бригадой, и наговорил пустое. Кстати, вот уже и Лубянка показалась.

Друзья ускорили шаг.

Может быть, академик Бусыгин был совсем не плохим человеком и несомненно полезным для общества и науки как серьезный исследователь особенностей ночной жизни богомола. Вряд ли можно осуждать его за привычку вести затворнический образ жизни в комфортной домашней обстановке. Неохота впускать в свою жизнь малознакомых фронтовых офицеров. Куда как покойней не думать о том, что война грохочет где-то там, далеко, за триста километров – это ужасное несчастье, которое вот такие же обычные парни в солдатских и офицерских гимнастерках отталкивают своими руками и телами подальше от порога твоего дома.

Впереди их ждало очередное задание командования, участие в легендарных разведывательных операциях под Ровно, ликвидация жестокого гаулейтера Белоруссии Вильгельма Кубе, спасение заминированного Кракова, форсирование Одера, пленение генерала-отступника Андрея Власова.

А сейчас они просто шли по Охотному ряду мимо монументальной гостиницы «Москва» и Большого театра, в котором ещё никогда не были, и любовались, как рассветное солнце заливает жёлто-алой краской сентябрьские московские улицы. На душе у них было спокойно. Они знали, что надо делать. Голова была свободна от никчемных вопросов и тревоги о своей судьбе. Раз надо, то надо, потому что пришел их час защищать свою Родину, как до них сражались и умирали за эту землю бесчисленные поколения предков. Вечером короткая встреча с родными и близкими, а завтра рано утром на аэродром особого назначения под Щелково. Спецборт ждать не привык.

Впереди было ещё много войны. Кто выживет из них, тот увидит над Красной площадью в далеком пока что 1945 году цветные брызги победного праздничного салюта. И ошалевший, задрав вверх голову, будет стоять посреди хмельной от радости толпы и как все кричать во всю глотку «Ура, ура, ура!», потому что это будет общая Победа для всех: и мертвых, и живых.

Тот, выживший, ещё услышит во внутренней тюрьме на Лубянке стенания лихого рубаки времён Гражданской войны, казачьего атамана генерала Андрея Шкуро незадолго до его казни за пособничество германскому фашизму, умолявшего теперь следователя организовать ему встречу с маршалом Советского Союза Семёном Михайловичем Будённым:

– Нам есть что вспомнить, – сдавленным голосом говорил он и для чего-то раскачивался на неустойчивом стуле, будто опять был на коне и сидел на мягкой кожаной подушке родного казачьего седла, крепко упираясь в стремена и ловко подхватив поводья дончака, – нам есть что вспомнить. Поговорили бы о том, как я его рубал, как он меня. – И замолкал, повесив голову, на минуту, смелый до отчаяния атаман, словно вспоминал, как когда-то с визгом и гиканьем летел он на врага впереди конной казачьей «лавы», широко раскинув руки со сверкающими грозным блеском кавказскими шашками. «Ау, ау!» – орали, подражая волчьему вою, бородатые казаки-староверы, ломая линию атаки. Только бы быстрее добраться до обезумевшего от страха противника. И радостно было слышать герою Первой мировой за собой эти голоса. Ещё быстрее вращал он запястьями крепких рук смертельные полоски стали, которые, наподобие раскрутившихся мельничьих лопастей, со свистом разрезали воздух; ещё сильнее билась на ветру за плечами украшенная тонкой тесьмой овчинная бурка.

– Эх, не на того коня я сел. Надо было на красного, а я на белого. Сейчас бы я был маршалом, а не Сенька, – и седая чубатая голова горестно падала на скрещенные ладони, обхватившие стол тюремной камеры, замызганный многими прикосновениями её несчастных сидельцев. Безмолвный и безучастный свидетель их горя и позора.

Многих своих праведников и непутевых сыновей растеряла Россия на своём тернистом пути. Многие подолгу стояли у заветного былинного камня, выбирая себе дорогу. Много судеб растворилось в неверии и сгинуло во мраке безвестности, так и не поддержав своей силой народную силу в самую страшную для отчизны минуту.

Когда же наконец понял русский человек, что новая война, неслыханная по своей жестокости и разрушительности, является и его войной? Когда удалось ему преодолеть обиду от того, что от него в семнадцатом отступился царь-батюшка, за которого он столетиями проливал свою кровь? Когда всё же стёрлись из памяти народной кровавые жертвы гражданской войны, бессмысленной и испепеляющей родниковые истоки? Когда притерпелись тяготы вынужденной ускоренной индустриализации и перекосы земельного и имущественного передела? Когда, наконец, он понял, что бесконечные «чистки» партийных и государственных рядов и мутные разоблачительные процессы тридцатых годов есть зло меньшее, несравнимое с тем, что принёс с собой на родную землю зверь нового националистического образца, и сумел превозмочь и это помрачение разума?

Не случилось ли это прозрение на устланных безымянными трупами красноармейцев и полковых командиров снежных равнинах Подмосковья в то время, когда и пятиться было уже некуда, так как спина уперлась в остроконечные шпили Московского Кремля и покосившиеся луковичные купола златоглавых церквей? Не тогда ли докатилась до сердца русского солдата стоязыкая молва, вырвавшаяся из далёких, оставленных неприятелю окраин на Юге, Западе и Севере, о том, что разрушены прежде счастливые города и посёлки, что обезлюдели и сожжены до закладного венца пятистенные избы, а их пепел удобрил не застывшие поля для златовенценосного пшеничного колоса будущего урожая, а выстлал черной траурной лентой дорогу к эшафоту, на котором мерно раскачиваются на зимнем ветру в пеньковой петле выгнутые заледенелые тела его односельчан и побратимов? Не тогда ли потянулась натруженная мужицкая рука к топору и вилам, а непривычные и огрубелые от крестьянского труда пальцы научились плавно нажимать на курок, и глаза прилегли как надо к прицелу винтовки?

Если так, то можно сказать, что пресловутый приказ Верховного за № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад» был вымучен страданиями народа и в дальнейшем определил судьбу миллионов людей. Простая в своей суровой бесхитростной логике фронтовая реальность не оставила другой альтернативы, как принять вынужденные бескомпромиссные меры, последние в арсенале всех богов войны.

Победить имеет право не просто сильнейший, а тот, кто есть более стойкий духом, кто сумел отринуть от себя всё самое личное, мелкое, эгоистичное, способный, не дрогнув, переступить зыбкую границу между жизнью и смертью.

Именно благодаря этому беспощадному закону войны гордо вздымались победоносные орлы легионов Древнего Рима над поверженным Карфагеном, у египетских пирамид и в далёкой Персии. Каждый воин на поле брани от претора до простого велита знал, что в основе победы лежит, прежде всего, дисциплина. «Ни шагу назад – если нет такого приказа». Поддавшиеся панике и оставившие свои позиции воины подвергались децимации. Весь легион отвечал за нескольких трусов из своих рядов. Каждый десятый, даже безупречно храбрый, ложился под сверкающий топорик ликтора.

Такова воля общества, воля всех его граждан.

Молох войны потребовал от советского народа принятия таких же мер. Многократно выросло число штрафных рот, батальонов, эскадрилий. Выстроились за ними заградительные отряды, и свои же пулеметчики в фуражках с синим верхом легли за «максимы», уперев их стальные дула в спины своих же собратьев-красноармейцев. Атака не должна захлебнуться. Окопы первой линии обороны врага должны быть взяты во что бы то ни стало, не считаясь с потерями. Нельзя повернуть назад, бросить винтовку на землю, просочиться вспять в спасительный тыл с помощью самострела.

Приговор один для каждого и для всех малодушных и капитулянтов. Положили ладони на пистолетные кобуры чекисты и встали рядом с командирами полков, дивизий, корпусов, чтобы каждый из них был уверен в том, что возмездие за трусость и преступную ошибку будет неотвратимым.

Такова воля народа. Мы за ценой не постоим.

Стал биться он тогда, не щадя ни себя, ни врагов, за горькую свою Родину, за вспаханную им и политую солёным потом кормилицу-ниву, за босоногих в коротких рубашонках малых детей, за любимую жену, с волнением ждущую новую радость. Не остановить тогда этот народ, не успокоится он, пока не завершит свое праведное дело. И скоро безошибочным чутьем поймет необратимость приближающейся долгожданной и выстраданной Победы, когда наконец отложит солдат автомат в сторону, расстегнет тугой кожаный ремень с краснозвёздной бляхой, стянет через голову не раз штопанную гимнастёрку и скинет с распухших ног надоевшие кирзовые сапоги. Смотает пропотевшие портянки, чтобы пальцами, всей ступнёй почувствовать живительный холодок земли-матери, вскормившей и вспоившей его, которую он сберёг ценой собственной крови.

И тогда, расстегнув ворот холщовой нательной рубахи, присядет солдат на ствол поваленного берёзового дерева, и скрутит в палец толщиной цигарку с терпким донским табаком, и не торопясь выпьет стакан мутного бурачного самогона. Первый за Победу. Второй за упокой души павших братьев-товарищей, которые в этот момент все незаметно соберутся вокруг него и поведут с ним неспешный молчаливый разговор.

* * *

Не здесь ли, у берегов канала Москва-Волга, в двадцати километрах от Красной площади, собралась та удивительная, будто выросшая из ниоткуда сила, которая одолела-таки вселенскую нечисть и сломала хребет самой совершенной в мировой истории военной машине? И освобожденные народы многих краёв и земель, облегченно вздохнув, склонились перед советским солдатом в поясном поклоне и благодарили его за вновь обретённую жизнь.

Беспощадное время сотрет из памяти людей и бескрайнее горе, и безмерные лишения, оставив навечно только светлый лик небывалой и невиданной никогда ранее Победы.

Октябрь 2016 года

II. Хочешь дотянуться до Рая, загляни вначале в Ад (Повесть)

«Бооом», – тревожный удар колокола вырвался из-под бронзового купола, заполняя тягучим гулом всю землю и небо. «Бооом», – опять качнулось языковое било, досылая новые звуковые волны вслед затухающему эху. Должно быть, это дядька Захар, пономарь Николаевской церкви, что в городе Старобельске, взобрался на свою колокольню и вызванивает к вечерней службе, а может и к заутрене. Неймется старому. Видимо, разболелась его калечная нога, вот и попутал время. Только для чего он сегодня обрядился в широкую цветастую рясу с красно-жёлтыми разводами и размахивает ею перед моими глазами, ровно испуганная баба своим подолом перед мордой хуторского бугая?

– Hey Du, Ivan, bist Du tot, oder? /Эй, Иван, ты мертв или?/ – донесся странный голос откуда-то сверху.

«Почему это наш звонарь разговаривает со мной не по-русски? – из мерцающей дали выплыла первая несвязная мысль. – А может быть, это и не он, а кто-то другой хочет поговорить со мной? – пробудившееся сознание принялось собирать воедино разорванные осколки. – Надо открыть глаза и посмотреть на этого человека», – до того неподвижные глазные яблоки задергались под тонкой кожицей сомкнутых век.

– Also, der Kerl ist noch am Leben. Sehe mal, er versucht die Augen zu offnen /Смотри-ка, парень, кажется, жив. Пытается глаза открыть/, – стоявший над распростёртым телом Семёна Веденина немецкий пехотинец опустился на корточки, положил на колени автомат и рукой с закатанным до локтя рукавом потряс его за подбородок.

– Du, Ivan, stehe doch auf! /Ты, Иван, вставай же наконец!/

– Lass ihm im Ruhe. So wie so ist er halb tot. Besser erschisse ich ihm. Der Kerl stinkt wie ein geschlachtetes Schwein /Оставь его. Всё равно он наполовину мёртв. Лучше я пристрелю его. Воняет, как дохлая свинья/, – до того безучастно смотревший на распростёртое в пыли тело Семёна коренастый веснушчатый капрал передернул затвор и приставил карабин к голове красноармейца.

– Warte mal, Kurt. Unserer Hauptman sagte uns das wir die Gefangenen als Hilfsarbeiter brauchen /Подожди, Курт. Наш капитан сказал, что нам нужны военнопленные для вспомогательных работ/, – первый немец предупреждающе поднял руку. – Der ist schon wach /Он уже очухался/.

Семён, ещё лежа, судорожно задвигал вначале ногами, затем руками, потом с усилием приподнялся на колени, упираясь ладонями в колючую дорожную пыль.

– Auf, auf, auf die Fusse /Вставай, вставай, вставай на ноги/, – рыжий капрал цепко схватил короткими, поросшими волосами пальцами воротник гимнастерки Семёна и с усилием потянул его вверх. – Schneller, Du stinkendes Scwein /Быстрее, ты, вонючая свинья/. Gehe doch /Иди же, наконец/, – стальное дуло винтовки больно ударило в копчик.

Качаясь, Семён выпрямился и понял, что ему с трудом удаётся удерживать равновесие. Голова невыносимо болела, колокольный звон в ушах, казалось, не кончится никогда, колени дрожали так, что ноги постоянно подкашивались, грозя уронить ослабевшее тело обратно на землю.

«Только бы не упасть. Тогда смерть. Это немцы. Фашисты. Значит, я в плену», – с невероятным усилием Семён сделал один шаг, подтянул вторую ногу, и вот ещё шаг.

«Что со мной случилось? Должно быть оглушило взрывом. Верно, мы наехали на фугас или прилетела нежданная мина. А где Василий? Ведь мы вместе с ним ехали на мотоцикле. Он был за рулём. Неужели это он лежит в придорожном кювете с оторванной ногой? А где наш мотоцикл? Да вот он, но куда подевалась люлька, в которой я сидел? Неужели этот смятый бесформенный кусок металла – это она? О господи, кто бы унял эту изматывающую бесконечную боль во всем теле и этот надсадный жуткий шум в голове? Хотя бы на минуту, на две, но чтобы вновь почувствовать себя прежним здоровым человеком. Кстати, а почему у меня на одной ноге есть ботинок, а на другой нет? Куда он подевался? Кто его снял, неужто сорвало взрывом? И эта жажда, которая с каждой минутой становится всё более непереносимой. Воды, воды, хотя бы глоток спасительной жидкости».

Семён с трудом повернул голову и посмотрел на конвоиров. Он не знал немецкого.

– Воды, дайте воды, пожалуйста, – и указательным пальцем указал на свои распухшие потрескавшиеся губы. Конвоиры переглянулись, придержали шаг. Один из них в звании рядового достал пачку сигарет и оба с удовольствием закурили, не обращая внимания на странные жестикуляции этого случайно попавшегося им на пути русского солдата. Теперь майся с ним и тащись по этой пропечённой солнцем херсонской степи. А в батальоне, должно быть, уже обед выдают, и добродушный весельчак повар Циммерман с прибаутками разливает своим оловянным черпаком по мискам густой и наваристый гуляш с мясом. А потом, звучным завершающим аккордом, можно выпить чарку душистого вишневого рома.

Капрал Курт Зеехоффер чуть не поперхнулся от злости от одной этой мысли и сапогом пнул Семёна в зад, прикрытый сползшими и протертыми до белизны на худых ягодицах солдатскими штанами.

– Gehe schon, Du verdorbenes Stueckfleisch /Иди же, ты, прогнивший кусок мяса/.

Не удержавшись на ногах, Семён плашмя упал на проселочную дорогу, больно ударившись головой и распоров до крови щёку не к месту подвернувшимся камнем.

– Siehst Du, mein Lieber, mit welschem Dreck wir kaempfen sollen. Ich bin sicher in einem Monat werden wir Moskau erobern und dann kehren zurueck nach Heimat /Видишь, мой дорогой, с каким дерьмом нам приходится сражаться. Я уверен, что через месяц мы захватим Москву и сможем вернуться домой/, – самодовольно произнес рыжий немецкий капрал, с презрением оглядывая распростёршегося на земле красноармейца, явно недовольный тем, как тот медленно и безуспешно пытается подняться на ноги.

«Я должен встать, обязательно встать, – командовал сам себе Семён. – Я не доставлю удовольствия этому жирному борову долго издеваться над моей беспомощностью».

Южное августовское солнце стояло в самом зените и жарило немилосердно. Семён шёл медленно, в одном ботинке, волоча за собой раскрутившуюся обмотку. Босая нога временами соскальзывала в неглубокие выбоины, заполненные обжигающей, будто нарочно нагретой на жаровне пылью. Семён мучительно ощущал воздействие на себя этого пекла, которое прокалило его тело до самой макушки. Перед глазами опять поплыли разноцветные круги. Внутри возникло тошнотворное чувство, он вот-вот потеряет сознание, и тогда точно наступит его конец. В случае повторного падения конвоиры не будут больше церемониться и пристрелят, как немощного и ни для чего непригодного военнопленного. А пока что немецкие пехотинцы, разомлевшие на полуденном зное, уже не чертыхались и ни о чём толковом не думали, а, расстегнув воротнички кителей и закинув «Шмайссеры» за спину, шли, постоянно прикладываясь к флягам и поливая свои головы водой.

Наконец с пригорка стала открываться огромная, вытоптанная бесчисленными парами ног луговина, на которой почти впритык друг к другу, спина к спине, сидело и лежало множество людей. Тысячи и тысячи, а за ними ещё столько же. Некоторые из них предпочитали стоять или прохаживаться, стараясь не наступить на раскинувшиеся на земле человеческие тела. Это был временный лагерь для захваченных в последних сражениях солдат и офицеров Красной Армии. Эти люди из разгромленных советских частей, потерявшие своих командиров, уже не представляли никакой угрозы. Их воля к сопротивлению была сломлена, дух подавлен, теплилась лишь последняя надежда как-то выжить и попытаться дождаться освобождения. Эти мысли ещё как-то поддерживали их исчезающие силы. Немцы прекрасно понимали угнетённое состояние красноармейцев и особо не заботились о надлежащей охране места размещения своих военнопленных. Кое-где, правда, попадалась колючая проволока, наспех намотанная на корявые сучковатые палки, неглубоко воткнутые в сухую, растрескавшуюся за долгие летние месяцы херсонскую землю.

Внешние парные патрули охраны мало обращали внимания на это скопище ничем неинтересных для них пленных и больше озаботились тем, чтобы каким-то образом смастерить для себя примитивное укрытие от грозного палящего солнца. Поэтому то тут, то там виднелись навесы, сооруженные из подручного материала – сучьев деревьев, досок, покрытых соломой и высохшей пожухлой травой. Временами лаяли собаки, да и то как-то глухо, недовольно. Видимо, всех окончательно разморило дневное ярило.

Вся эта огромная человеческая масса совсем ещё недавно представляла собой внушительную воинскую силу, обряженную в единую униформу, оснащённую грозным оружием, гордую своими знаменами и былой славой предков. Все вместе они легко могли бы смять нелепую малочисленную охрану и разбежаться, совершив попытку пробиться к своим. Не все, может быть, выживут, многие падут в неравной борьбе, но выжившие добьются успеха. Ведь фронт громыхал где-то рядом. Недалеко, за теми холмами, долинами. Добежать в суматохе можно. Наверное. Тот, кто выживет, наверняка будет воевать за двоих. Зло и умело, не щадя ни себя, ни врагов.

Однако не нашлось такого смельчака, не прозвучал его призывный клич, не откликнулись на него недавние братья по оружию и нынешнему несчастью. Всех придавила, распластала незнакомая ранее непреодолимая тоска. Расплескалось мужество в сточных канавах убогого лагерного быта. Теперь здесь не осталось ни красноармейцев, ни их командиров. Это была всего лишь безликая толпа, превратившаяся в робких и послушных рабов, готовых на любое унижение и покорность, подчиняющаяся прихотливой и издевательской воле победителей.

«Хлеба, кусок хлеба хотя бы. Воды, глоток воды хотя бы. Мне, мне, не ему. Ему не надо, а мне, потому что я хочу жить». – Умы всех этих несчастных страдальцев были заполнены безумными, жгучими, как ожог открытым пламенем, просьбами. За несколько дней прежде ладно подогнанная форменная одежда превратилась в грязные раздёрганные обноски, ботинки и сапоги скособочились и зияли рваными дырами, кубики и шпалы осыпались с петлиц, ремень то был, то нет, а фуражка или пилотка вдруг стали неожиданной редкостью. Но главное – лица. Ещё вчера то улыбчивые и радостные, то хмурые и сосредоточенные, но всегда не безразличные, а наполненные желанием делать свое дело: работать, воевать, помогать, а сейчас серые, с потухшими глазами, безучастные друг к другу.

Лишь немногие сохраняли энергию и волю к сопротивлению, их ум был занят поисками возможностей вырваться из этого котла, где правили бал опустошенность и неверие во вчерашние идеалы. Их можно было узнать по спокойным лицам, по внимательным взглядам, оценивающим окружение и порядок охранения лагеря, по участливым словам, направленным на поддержку падших духом товарищей. Таким хотелось безоговорочно верить, опереться на их твёрдую руку, вручить на их усмотрение свою горькую судьбу. Но видно, не пришёл ещё час для храбрости самых стойких, ещё должны будут прорасти через их несломленные сердца ростки беззаветного героизма. Не для себя, для других, через собственную жертву, личный пример того, кто первым примет отчаянное решение и объединит своим призывом прежде слабых и растерянных, превращая в рвущихся вперёд бойцов.

А пока они вынуждены прятать глаза даже от бывших товарищей, потому что это первое, кто может выдать их, так как не погасли в них насмешливые искры и уверенность в будущей Победе. Неожиданно и сразу много развелось разных дотошных соглядатаев, ехидных шептунов, готовых вымолить для себя добавочную миску жидкого супа за донос и очернительство своего ближнего. Как-то быстро сформировалась из «своих» же безжалостная лагерная полиция с белыми нарукавными повязками с издевательской надписью, нацепленными поверх форменной красноармейской гимнастёрки. Вот у кого взгляд острый, выискивающий. Вот кто быстрее всех иностранцев прочтет затаенные мысли своего соплеменника, почувствует его намерения, разгадает его планы. И сдаст врагу за пачку табака или порцию мясной тушенки.

Ничего не соображая, как в лихорадочном бреду, Семён Веденин прошёл через импровизированные ворота лагеря из ржавой переплетённой проволоки и, разглядев первый свободный пятачок в виде неудобного для сиденья глиняного бугорка, без сил рухнул на него.

«Надо заснуть, отключиться хотя бы на час. Тогда, может быть, вернутся силы, чтобы забыть ненадолго эту мучительную непереносимую жажду». – Семён откинулся на спину и приложил к глазам ладонь, надеясь защититься ею от навалившегося на него родного, но сейчас такого немилосердного солнца.

– Эй, пехота, проснись, – чей-то настойчивый голос вывел его из забытья. Над ним возникло колышущееся лицо. – Ты кто такой будешь? Звать-то как?

С трудом разодрав засохшие от пыли глаза, Веденин разглядел говорившего, им оказался мужичок средних лет, одетый в довольно опрятную форму с артиллерийскими петлицами ефрейтора.

– Так ты кто есть таков? – не унимался незнакомец.

– Се… Се… Семён, – с трудом, продирая спёкшееся горло, выдавил из себя Веденин.

– Ну вот. Уже хорошо. А чего сипишь, как несмазанное колесо?

– Пить. Воды. Пить хочу, – слова довались Семёну с таким трудом, что он вынужден был, чтобы их произнести, сдавливать свою шею руками.