Вестники Судного дня

Командир батальона Александр Корж, слушавший доклад капитана как бы вполуха, занимался тем, что, согнувшись, внимательно изучал карту. Не вставая из-за стола, он распрямился и произнёс, обращаясь к присутствующим офицерам и старшим групп:

– Местность, по которой нам придется идти, сложная: леса, перелески с буреломами, холмы, поймы многочисленных ручьев и речушек. Встречаются также блюдца небольших озёр, а главное обширные заболоченные участки, состояние которых после недавних дождей нам неизвестно. Поэтому отряду надо крепко постараться, чтобы за трое суток преодолеть в пешем порядке 180 километров по занятой врагом территории. Батальон, в котором на сегодняшний день в строю 151 человек, разобьём на две группы. Первую, сто человек, поведу я. Беру с собой больных и раненых. Второю возглавляет старший лейтенант Бекетов. Его группа будет передовой. Твоя задача, Фёдор, прокладывать и расчищать путь для основной группы. – Корж с теплотой во взгляде посмотрел на своего заместителя. – Движемся в походном порядке, друг за другом, сохраняя дистанцию между группами примерно 500 метров. Замыкает построение, как всегда, группа «Надежда».

Так в батальоне прозвали группу, которая всегда прикрывала отход или передвижение отряда, сбивала преследующего противника на ложный след и вступала с ним в отвлекающие боестолкновения.

Комплектовалось это небольшое по численности подразделение только из добровольцев. Вернее сказать, добровольцев из числа добровольцев, так как в батальон Коржа люди были подобраны именно по этому принципу. При зачислении в эту особую часть все кандидаты давали личное письменное согласие.

Группа «Надежда» всегда объединяла в своем составе самых умелых и смелых бойцов, и тем не менее её боевые потери были самыми высокими, потому что она являлась последним заслоном, который прикрывал действия всего отряда. Поэтому десантники между собой группу называли не просто «Надежда», а «Последняя надежда».

– Если всем всё ясно, прошу командиров разъяснить десантникам порядок движения. На отдых и сборы дается двенадцать часов, – комбат завершил свою короткую речь, предлагая командирам подразделений вернуться к исполнению своих обязанностей.

Как легко и просто планировать и предполагать, сидя в каком-нибудь штабе, но война ежеминутно вносит свои коррективы в самые просчитанные и выверенные замыслы. Это хорошо понимал и сам командир батальона. В чем он не сомневался – это в том, что обеспечить незаметность передвижения довольно многочисленной группы вооруженных людей практически невозможно. Обязательно кто-то из местных жителей или прикормленных немцами осведомителей что-то заметит, разнюхает и наведёт на них полицейские и жандармские части. Да и вечные преследователи разведывательного отряда, немецкие егеря, тоже на месте не сидели. В летний период их активность явно возросла, и им так или иначе почти каждую неделю удавалось пощипывать десантников, что очень существенно отвлекало их от выполнения основных задач. Последние полтора-два месяца коржевцы почти не взрывали мосты и железнодорожные узлы. Редко уже им удавалось разгромить штаб какого-нибудь незначительного подразделения вермахта или наказать не в меру ретивых полицейских, пособников оккупационных властей. Всё чаще батальон втягивался в мелкие стычки со своими гонителями, егерями да жандармами.

И что немаловажно: ускоренный марш-бросок по занятой противником местности вымотает людей, силы которых итак были на исходе от постоянного напряжения, недоедания и бесчисленных боевых заданий. Всё было ясно Александру Коржу. Оставалось только надеяться на ту силу духа, которая порой просыпается в самых тяжёлых испытаниях в людях, которые знают, за что, за какие идеалы и цели они приносят в жертву свои жизни.

Офицеры, толкаясь, стали один за другим выходить из землянки своего командира, оставив Коржа наедине с прибывшим капитаном, те опять присели к столу и с карандашами в руках вновь принялись что-то колдовать над картой.

Завершив организационно-подготовительные мероприятия и разделив со своим верным ординарцем Гордеичем более чем скромный ужин, состоявший из нескольких картофелин и пары луковиц, Фёдор решил пойти отлежаться в своем временном укрытии, представлявшем собой копанку, укрытую сверху плотным еловым лапником. С наслаждением скинув разбитые сапоги, он с блаженным выражением лица растянулся на хвойном ложе и сомкнул веки с твёрдым намерением заснуть. До рассвета оставалось не более шести часов, и молодой, но уже измотанный бивуачной жизнью организм требовал передышки. Ночи в августе стояли прохладные, если не сказать промозглые из-за скопившейся в воздухе влаги, а оживившиеся после недавних дождей комары, сгруппировавшись в разбойничьи полчища, вновь устремились за своим кровавым лакомством, забираясь то под воротник, то в волосы, всюду, где их безошибочное обоняние могло учуять притягательное тепло человеческого тела.

Фёдор беспокойно заворочался и поглубже натянул на голову сохранившийся с зимы, рваный в нескольких местах полушубок. Посчитав, что таким образом он обрёл уют и спокойствие, старший лейтенант расслабился, предоставив утомленному мозгу свободу выбора, как быстрее забыться в объятиях солдатского Морфея. Но вместо долгожданного сна перед глазами стали проплывать картины из прошлой мирной жизни и образы дорогих ему людей. Это был не сон, а, наверное, зыбкое забытьё, то есть та удушливая дремота, которая только выматывает силы человека, а не восстанавливает их. Растревоженное сознание начинает произвольно ворошить сюжеты прошедших событий, выискивая, как правило, именно те, в которых задержались недосказанные слова, утраченные надежды, незаживающие обиды, то есть всё то, что в реальной жизни хотелось бы изменить, улучшить, найти ошибкам слова оправдания. Сделать всё, чтобы восстановить мир в неуспокоенной израненной душе, но разве это возможно?

Вот и теперь неожиданно для него самого в сознании Фёдора возник образ любимой невесты Татьяны, необыкновенно яркий, живой, словно наполненный особым теплом и весенним яблоневым светом. Где она, в какой действующей армии? Десять месяцев рейда – десять месяцев отсутствия какой-либо связи с родными и близкими. Помнит ли она его, не забыла? Ведь и объясниться толком друг с другом так и не успели. Не решился сказать самые трепетные и нужные слова. Всё скомкал, сорвал белые свадебные наряды военный вихрь. Что может она подумать, не имея от него ни вестей, ни писем? Какая уж тут сентиментальная переписка из вражеского тыла?

Неужто посчитала, что он убит или забыл, а может, не оправдал её ожиданий? Ведь женщины не умеют прощать собственного разочарования в своих избранниках и трудно расстаются с придуманными идеалами. Как хотелось бы увидеть её сейчас воочию. Рассказать о том, что любит только её одну, и другой у него не будет. Прижать к груди, оградить от несчастий и лихолетья тревожной жизни. А Москва, любимый город, где он родился, жил и учился… который теперь защищает от надвинувшейся на него беды. Как хорошо бы пройтись пешком по его сейчас невольно притихшим улицам и площадям. Вглядеться в лица прохожих, вслушаться в размеренный ритм одетой в солдатскую гимнастёрку столицы. А затем очутиться в отчем доме, где скрипят, но держатся его дорогие старики. Как жаль, что за молодыми страстями он так мало уделял внимания им и их просьбам чаще писать и хотя бы изредка видеться с ними. Как бы он хотел очутиться сейчас с ними рядом, присесть на застланный протертым плюшевым покрывалом старый диван и просто смотреть, как мать собирает на круглый, с белой скатертью стол под раскидистым абажуром незамысловатый семейный ужин. Какое это несравненное удовольствие – видеть, как она старческими морщинистыми руками разливает заварку из пузатого, с отбитым с краю носиком фарфорового чайника и изредка посматривает на него, и улыбается той особой улыбкой, которой могут улыбаться только матери при виде своего единственного и любимого чада.

Фёдор почувствовал, как сладкая истома подкралась к самому сердцу и сжала его своей облапистой рукой. Бешеное желание жить охватило всё его существо. Выжить любой ценой, несмотря на свистящие пули и разрывы снарядов, выжить, невзирая на боевые схватки и опасные оперативные задания, выжить лишь только для того, чтобы хоть краем глаза увидеть эту прекрасную мирную жизнь, где столько света, доброты и обычного человеческого счастья. Разве не для этого рождаются люди на этой Земле?

Тревожное щемящее чувство разом охватило Фёдора, лишив его остатков сна. Он резко присел на своем импровизированном ложе из елового лапника.

– Что же это со мной? – он словно испугался своих неожиданных сновидений. – Так нельзя. Чего это я разнюнился, размечтался? Неужели близость к позициям Красной Армии так расслабила меня? Но ведь до них почти двести вёрст, которые ещё пройти надо. Это же не прогулка по ялтинской набережной с девушкой под ручку, а огневой прорыв. Смерть летает везде и повсюду и может подстерегать за любым деревом. Почему я забыл о старом солдатском правиле, что на войне надо думать только о войне, а все сантименты побоку? Иначе быть беде. Война – ревнивая дама.

От недовольства самим собой Фёдор даже сердито затряс головой и, обмотав ноги портянками, принялся засовывать их в сапоги, притопывая каблуками в земляной пол. Делал он это повседневное, но весьма ответственное дело со всей тщательностью. Конечно, голова вещь важная, но именно ноги должны прошагать эти километры и, если приключится, вынести его из-под огня на поле боя. И потому чистые высушенные портянки и хорошо подогнанные сапоги – самая необходимая солдатская справа.

Как всегда вовремя, в землянку Фёдора просунулся Гордеич.

– Пора, командир, светает. – Бесценный человек. Голос ординарца взбодрил старшего лейтенанта. Ночные наваждения растворились вместе с ночной мглой, и посвежевший после недолгого отдыха, налитый здоровой молодой силой Фёдор Бекетов вышел наружу: теперь в путь.

На исходе третьих суток головной отряд, который вел Фёдор, вышел на опушку леса. Впереди просматривался перелесок, протянувшийся сплошной полосой вправо-влево, насколько глаз хватало.

Примерно метров триста до него, дальше шоссе. Наверняка место охраняемое. А за ним ещё около семи километров до спасительной линии фронта. Старший лейтенант приказал всем залечь и не высовываться из леса.

– Вот что, Александр, – Бекетов подозвал к себе Панкратова, – ты остаёшься за меня. А я должен прогуляться и осмотреть обстановку. До перелеска метров триста. Совершенно открытое место. Просматривается во все стороны. Здесь могут быть скрытые дозоры. За ним сразу асфальтовое шоссе. По сути – стратегический объект, а это значит, что по нему с определенной периодичностью должны передвигаться на мотоциклах или бронеавтомобилях немецкие патрули. Наша задача – пересечь пространство до перелеска и там выждать, чтобы определиться, каким реальным временным окном мы располагаем, чтобы без лишнего шума пройти это шоссе. Поэтому я сейчас всё проверю, а ты следишь за моим сигналом. Если всё нормально, я подниму руку. Тогда дашь команду группе на выдвижение из леса. Понятно?

– Понятно-то, понятно, – недовольно нахмурился лейтенант, – но что-то не нравится мне твой план, Фёдор. Зачем такая демонстрация? Выпятишься на этом поле, как одинокое пугало. Если там немцы засели, то они снимут тебя с одного выстрела. Так, ради разминки, для потехи, а потом ещё будут посмеиваться, попивая свой шнапс, над очередным профаном-русским партизаном. К чему доставлять им такое дешёвое удовольствие? Давай лучше выждем. Вышлем по флангам смотровые группы для визуального определения присутствия немцев. Они, конечно, где-то здесь рядом, и на шоссе присутствует активное движение. Слышишь, как ревёт дизель какого-то грузовика? Выдержим час и разберёмся в обстановке.

– Действительно, Терентич, – включился в разговор Гордеич, который неотступно находился при своем командире. – Давай не будем горячиться. Если уж на то пошло, то лучше идти мне. У тебя и других забот хватает. У меня и глаз острее, и винтовку здесь оставлю. Немцы так просто по безоружному стрелять не будут. Зачем им себя объявлять раньше времени. А если захотят в плен взять, так при мне мой нож. От троих легко отобьюсь. А по разуму, повременить бы надо. Чего на рожон соваться? – Ординарец привстал, снял с плеча винтовку и задвинул за спину висевший у него на поясном ремне нож.

– Отставить. Нет у нас времени, други, – ухмыльнулся старший лейтенант Бекетов, скептически наблюдая за приготовлениями Гордеича. – Нет у нас этого часа. Смотрите, вот и луна уже засветилась на небе. Ещё пара часов и совсем всё смеркнется. А если тучи подтянутся, то в этой глухой августовской темноте мы и десяти метров не пройдём. А впереди нас ждут, как предубеждал капитан, и болотистые территории, и заминированные необозначенные участки – всё, что осталось от недавних боёв. А главное, немцы уже догадываются, куда идём. Наследили мы по дороге предостаточно. Так что они нас и сзади егерями прижмут, и спереди успеют к утру заслон выставить, через который прорваться шансов не будет ни у кого. Всех легко положат. Выходит, что линию фронта мы должны прорвать сегодня. Другого варианта нет, а значит надо рисковать. Тем более что скоро подойдёт основной отряд Коржа. Так что прекратить разговоры. Сделаем так, как я сказал.

Фёдор встал, поправил висевший на груди ППШ, ещё раз посмотрел на своих замолчавших товарищей и, раздвинув длинные ветви куста орешника, вышел на поляну. Кругом было абсолютно тихо. Не было даже ветра, который в эту предосеннюю пору всегда шевелит кроны деревьев, осыпая с них пожелтевшую листву. Не слышно было и гомонящих птичьих базаров, которые, почувствовав первое прохладное дыхание осени, бывают в это время особенно шумными, так как птенцы уже окрепли и всем нужно дружно готовиться к дальним перелётам в тёплые края. Ни скрипа, ни шума мотора не доносилось даже со стороны закрытого перелеском шоссе. Точно вся природа замерла в ожидании какого-то важного события.

Сделав первые несколько шагов, Фёдор почувствовал, что его ноги стали ватными, а в голове от неприятной давящей тишины возник звук, похожий на комариный писк. Неужели опять контузия проснулась? Он прошел ещё пятьдесят метров. Кровь быстрее побежала по венам, одеревеневшие было мышцы в ногах и руках расслабились, голова прояснилась, а обострившиеся до предела чувства отслеживали всё, что происходило вокруг него.

Вот сбоку зашуршала трава, потревоженная каким-то лесным жителем: может быть ежом или просто мышью-полёвкой. Вот впереди разноцветные бабочки устроили любимую игру в догонялки. Жизнь шла своим чередом. Спиной он физически ощущал напряжённый взгляд пятидесяти пар глаз своих товарищей-десантников, и от того на душе становилось спокойней. С каждым пройденным метром перелесок все больше подрастал, и уже можно было увидеть просветы между деревьями и выискивать проходы между кустарниками.

Дойдя до середины поля, Фёдор словно упёрся в невидимую стену. Будто кто-то или что-то удержало его от следующего шага. От неожиданности он даже присел на корточки, чтобы собраться с мыслями и лучше оценить обстановку. Ему стало казаться, что кто-то издалека внимательно наблюдает за ним, и не просто смотрит, а взял в перекрестье прицела. Это возникшее из ниоткуда странное и такое противное чувство оказалось настолько острым, что мурашки неприятной судорожной волной пробежали по всему его телу от головы до пяток. Делать нечего. Сидеть и выжидать – значит выдать своё подозрение и проявить свой страх. Тогда будет всё кончено. Враг поймёт его состояние и решит все возникшие вопросы одним выстрелом. Остается только одно – только вперёд, короткими рваными перебежками, петляя из стороны в сторону, как заяц, с тем чтобы как можно быстрее выйти из зоны обстрела. Туда, в направлении перелеска, где скорее всего и засел его недруг. Всего-то осталось метров сто пятьдесят. Сделать это так стремительно, чтобы своими действиями вызвать у засевшего стрелка панику, неуверенность в себе. Тогда он или промолчит, или откроет хаотичную стрельбу, а это значит промах и шанс остаться в живых. А раз так. Тогда только вперёд.

Зажав в кулак нервы и прижав автомат к груди, Фёдор стремительно зигзагами бросился вперёд. Прошла секунда, вторая, третья. Молчание. Потом резко, будто кто-то начал часто-часто стучать палками по железному клавесину, прозвучала очередь. Одна, другая. Старший лейтенант явственно услышал шмелиный полет пуль рядом с головой. Мимо, опять мимо. Так, может быть, повезёт? И вдруг будто кто-то раскалённой спицей проткнул ему кирзовый сапог и Фёдор с разбега, перевернувшись два раза, распластался ничком на земле, накрыв грудью свой ППШ. Ранен, неужто ранен? Значит, он достал меня? Боли Бекетов вначале не почувствовал. Это было больше похоже на пронизывающий тупой удар в левую ногу. Постепенно стало нарастать неприятное ощущение, сапог будто наполнялся липкой тягучей жидкостью. Кровь? От щиколотки вверх через колено расползалась тянущая боль.

«Значит, всё-таки подстрелил меня. Это плохо. Вот она, расплата за поспешные мысли и преждевременные надежды, – как ни странно, несмотря на разламывающую боль в ноге, голова оставалась ясной и работала четко, как арифмометр бухгалтера дяди Паши, который он когда-то видел у того на московском шарикоподшипниковом заводе. – Выходит, это не просто снайпер, а пулеметная «кукушка», и предположительно находится от меня слева, а бил сверху. Понятно. Тогда он устроил себе засидку на развилке дерева, откуда для него открывается прекрасный широкий угол обзора. Возможно, он не один. Рядом может находиться его напарник – снайпер с оптической винтовкой. Тогда дела совсем кислые. На этом участке отряд не пройдет. А если они выстроили вдоль всей линии комбинированные варианты прикрытия шоссе? Не дай бог. Обложат со всех сторон, подтянут минометы и покрошат и нас и группу Коржа в мелкую пыль, а мы их так и не увидим. Не радостная перспектива. Нужно попробовать пробиться здесь, и время тянуть нельзя».

Пока старший лейтенант обдумывал все открывшиеся перспективы, вражеский пулеметчик дал для острастки ещё одну очередь. Перед глазами Фёдора вспучились земляные фонтанчики и по волосам, глазам, щекам ударили струйки сухих комочков глины и мелкие камушки, запорошив волосы и лицо.

«Надо лежать неподвижно. Не шевелиться. Если он ещё выстрелит и попадёт в меня, то ни в коем случае не выдать себя. Надо всё стерпеть. Превратиться в мертвого с тем, чтобы отвлечь его внимание, успокоить. Иначе не миновать очереди или контрольного снайперского выстрела».

Фёдор затих, его тело закостенело. В правый глаз воткнулась какая-то сухая былинка и причиняла дополнительную боль. Не вынуть, не сдуть. Остается одно: терпеть, только терпеть. В рот набилась сухая горькая пыль, а по верхней губе к носу пробирался какой-то наглый земляной мураш с явным намерением устроиться в ноздре на постоянное местожительство. Этого ещё не хватало. Что за очередной лазутчик, пособник неприятеля? В носу и груди стал скапливаться чихательный спазматический сгусток, который удержать под контролем не представлялось возможным. Всё, надо действовать. Медлить больше нельзя. Как говорится: или грудь в крестах, или голова в кустах.

Старшему лейтенанту даже почудилось, что со стороны леса, где залег его отряд, донесся чей-то сдавленный шёпот: «Бекетов убит, Бекетов убит». Фёдор резко перевернулся на спину и, не поднимая головы, наугад, руководствуясь только одной интуицией, открыл огонь из своего автомата.

– А-а-а-а-а, – указательный палец правой руки смял курок ППШ, вдавив его в спусковую скобу. Пули свинцовым жалящим роем понеслись в направлении злосчастной лесосеки, где засели немцы. Автомат судорожно дёргался и метался в руках, веером разбрасывая по сторонам свою смертоносную начинку. Наконец стрельба стихла. Со стороны перелеска послышался глухой звук падения, как будто кто-то сверху уронил железный лом. Затем с глухим стоном, обламывая сучья, на землю грохнулось что-то очень грузное. Один раз, потом другой, и всё затихло. Не слышалось ни шороха, ни восклицания, ни ответных выстрелов. Выждав минуту, старший лейтенант присел, чтобы обозначить своё местонахождение. Пожалуй, в такой ситуации этот рискованный шаг оставался единственной возможностью проверить присутствие других немцев – вызвать огонь на себя. Тоскливо, бесконечно долго потекли секунды ожидания. Тихо. Везде тихо. Бекетов поднял руку, давая знак отряду, что можно выдвигаться.

Первым к нему подбежал Сашка Панкратов:

– Ну как ты, Фёдор, жив, ранен?

– Да вот, нога пробита, но кажется, кость цела. А где Корж? Подошёл со своими ребятами?

– Здесь они, все здесь. А ты молодец, пра-слово. Двоих снайперов не глядя завалил. Все видели. Весь отряд выручил. Сам-то идти сможешь?

– Думаю, смогу. Мне бы ногу чем-то перевязать. Кровью вся брючина пропиталась. Ты вот что, Александр, переводи всех людей в этот перелесок и, если обстановка на шоссе позволяет, то давайте мелкими группами пересекайте его.

– А ты как же? – лейтенант обеспокоено взглянул на своего товарища.

– Ну и я вслед. Гордеич, у тебя есть чем перетянуть рану? – ординарец достал из своих скрытых в вещмешке запасов длинный кожаный шнурок и начал перевязывать своему командиру ногу пониже колена.

– Вот что, Фёдор Терентич, – в голосе ординарца прозвучали неподдельные уважительные нотки. – Давай мне свой автомат и поклажу. Я их понесу. А теперь дай-ка я помогу тебе подняться. Ну что, на ногу ступить можешь? Ну вот и хорошо. Даже почти не хромаешь. В том лесочке я тебе костыль из ветки сооружу, а там, глядишь, вдвоем и до своих доберемся. Уже недалече.

Адъютант, как заботливая сиделка, ещё что-то участливое говорил и хлопотал вокруг своего лейтенанта.

Последние километры, как водится, оказались самыми трудными. В этих местах земля насквозь пропиталась водой и хлюпала при каждом шаге, стремясь просочиться за край голенища. Иногда попадались низменные участки, от которых поднимался удушающий сладковато-ядовитый запах разлагающейся человеческой плоти, уже смешавшейся с торфяной залежью, струившейся между редкими низкорослыми берёзками, стволы которых ещё хранили незажившие раны былых сражений. От него было не укрыться, не спрятаться, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы дышать только одним ртом, а не носом. Между выпуклых кочек, покрытых пушистым зеленым мхом и кружевной белесой паутиной, периодически попадались синеватые пятна голубики и перезревшей медовой морошки. Рука невольно тянулась к ним. Хотелось на ходу забрать в горсть ягодное лесное богатство и ощутить во рту кисло-сладкий вкус янтарных ягод. И в оторопи останавливалась, не решаясь сорвать их, от понимания, на какой плодородной и чем удобренной почве взросли они. Порой сапоги бойцов в поисках надежной опоры натыкались на непонятные черные брёвна и выдавливали из затхлой жижи чьи-то ноги и головы, которые опознать было уже невозможно. Кто это: немцы или, скорее всего, наши? Мёртвые прокладывали дорогу к спасению живым.

«Вперёд, ребята, – будто шептали они сквозь заросшую изумрудной ряской болотную тину. – Надо прорваться к своим, пройти немецкие заслоны. Там, за ними долгожданный отдых, баня, нормальная еда. Там не будет больше голода и бесконечных испытаний. Там вы придёте в себя, отмоете грязь и копоть, подлечите раны, наберётесь сил и потом вернётесь, чтобы отомстить за нас. А мы здесь пока полежим. Мы будем ждать. Удачи вам, братья».

Десантники, как могли, ускоряли шаг, чтобы пройти эту обитель смерти, и только болотные ирисы грустно смотрели им вслед и кивали поникшими увядающими бутонами с желтыми сморщенными лепестками, будто желали им доброго пути.

На стремительно темнеющем небосклоне одна за другой вспыхивали яркие звезды. Фёдор периодически поднимал вверх голову и почти молился: только бы не поднялся сильный ветер и не нагнал караваны туч, которые закроют луну, единственный надёжный прожектор, указывавший, как нить Ариадны, десантному батальону направление к избавлению от тягот и лишений. Простреленная нога почти притерпелась к мукам ходьбы и лишь изредка напоминала о себе резкими болевыми уколами в область то стопы, то бедра. Тогда колени непроизвольно подгибались, и он почти осаживался на землю. Ординарец Гордеич, видя неловкие движения командира, старался находиться поближе к старшему лейтенанту, чтобы успеть подхватить его под руки и не дать завалиться в какой-нибудь некстати подвернувшийся бочажок, наполненный стылой водой.

С каждым пройденным километром со стороны ставшего окончательно черным горизонта всё явственнее начали доноситься громовые раскаты артиллерийских залпов, а небо всё ярче подсвечивалось всполохами огня, трассирующими росчерками пулеметных очередей и фейерверками беспрестанно взлетающих осветительных ракет.

Впереди их поджидала последняя черта, отделявшая разведчиков от жизни. Когда до линии соприкосновения с противником оставалось километра два, над колонной взлетели три разноцветные ракеты, посылая весточку тем, кто их с нетерпением ждал на той стороне. Одновременно прозвучала команда рассыпаться и двигаться к нашим позициям самостоятельно, разбившись на мелкие группы. К этому моменту стало ясно, что немцы успели подготовиться к подходу десантников. Не миновала наших бойцов печальная участь, называемая утечкой информации. Где-то нечаянно засветились они, обозначили для неприятеля свои намерения: или на маршруте движения, или в последних радиограммах Центру, перехваченных противником, но факт оставался фактом, и что-либо изменить и внести спасительные коррективы в свои действия уже не представлялось возможным. К месту ожидаемого прорыва советской части был переброшен охранный батальон окружной жандармерии и выставлены танки, которые были развёрнуты в сторону бегущих им навстречу красноармейцев.

Это была атака в лоб на пулемёты, на дальнобойные орудия. Атака обречённых. Бежали молча, огрызаясь из автоматов, винтовок, гранатами. Падали раненые, убитые. Никто не останавливался. Приказ был – только вперёд. Любой ценой, невзирая на потери. Главное, чтобы спаслось большинство из той изнурённой горстки десантников, которая осталась от полнокровного вышколенного батальона, отправившегося в рейд по немецким тылам в конце сентября 1941 года. Луна, которая всю дорогу сопровождала бойцов, освещая им путь, более была не нужна. Её немигающий обманчивый свет теперь только помогал немецким пулеметчикам выцеливать бегущих по чистому полю людей.

Заревели немецкие танки, изрыгая из своих стволов длинные языки пламени. Стрекот автоматных и пулемётных очередей слился в одну жуткую какофонию, выкашивая в рядах наступающих смертельные бреши. То тут, то там раздавались вскрики и человеческие стенания, перекрывавшие звучавшим в них отчаянием непрекращающуюся орудийную канонаду. Пули носились повсюду и так близко, что начинало казаться, что они обдували лицо и вознамерились пригладить растрепавшиеся на бегу волосы. Пригибаться и шарахаться от них не было никакого смысла. В который раз смерть пустилась в безудержный перепляс и устроила для себя любимую игру в «пятнашки», не делая различия ни для кого: будь то смелый и мужественный, слабый и трусливый, герой или паникёр. У неё свои правила и предпочтения. Кому жить, а кому умереть, теперь определяло обычное везение. Как и обещало командование корпусом, фронтовая артиллерия открыла по флангам отвлекающий огонь. Всё пространство вокруг, насколько его можно было разглядеть в этой суматохе ночного боя, вскипало от разрывов мин и снарядов.

Теперь это было не поле сражения. Это был Ад, пришедший на Землю, и сам Сатана тешил своё извращённое воображение и правил кровавый бал.

– Фёдор, как ты? Можешь самостоятельно дальше бежать? – почти прокричал Гордеич на ухо своему старшему лейтенанту. – Крепись, родной. Ещё немного. А я тебя слева прикрою.

– Как вы здесь? Как ты, Фёдор? – в вынырнувшем откуда-то из темноты бойце Бекетов узнал Панкратова.

– Сашка, это ты? А где Корж? Что с ним? – обрадовался Фёдор, на бегу рукой помогая раненой ноге.

– Комбат ранен. Серьёзно ранен. Его ребята из группы «Надежда» выносят, – скороговоркой проговорил Панкратов. – Теперь я с вами. Подстрахую тебя, Фёдор. Вместе прорываться будем.

Так они и бросились вперёд втроём на плюющиеся огнём немецкие танки. Слева сибирский охотник Гордеич, который согнулся, как рысь перед прыжком, с выставленной вперёд винтовкой с примкнутым штыком, со стороны похожий на хищного зверя, вступившего в последнюю схватку, чтобы защитить своё логово. По центру старший лейтенант Бекетов с бледным от боли лицом и с закушенными до крови губами, державший в правой руке на изготовке пистолет ТТ. Справа его товарищ с первого дня войны лейтенант Сашка Панкратов, стрелявший короткими очередями из своего ППШ одной рукой, а другой вцепившийся в ремень Фёдора, чтобы не дать ему споткнуться и упасть на сырую, вымокшую от дождя, солдатской крови и скупых слёз землю, с которой нельзя уже было подняться.

О чём думали эти люди? И думали ли они вообще в эти исходные, может быть роковые минуты своей жизни? Неизвестно. Можно только предположить, что Гордеич думал о том, как бы половчее воткнуть штык-нож в остервенелую вражескую харю, а старший лейтенант Бекетов, как в лихорадке, говорил и говорил себе: «Только бы не упасть», – чтобы не подвести своих товарищей и не стать им обузой, а Александр Панкратов, возможно, просил у судьбы дать ему шанс – если придётся умирать, то проявить благосклонность и позволить ему прихватить с собой на тот свет как минимум двух немцев. Кто знает?

Последнее, что запомнил Фёдор из этого боя, это воняющий гарью маслянистый бок железного монстра, между траков которого Гордеич успел засунуть противотанковую гранату. И то, как он сам умудрился метким выстрелом из ТТ сбить каску с головы немецкого пехотинца. А затем рядом охнул взрыв, и чьё-то тело грузно навалилось на него. И сознание оставило его.

Потом кто-то очень добрый и участливый раздвинул черные створки перед глазами и вытащил из ушей плотные затычки, и оказалось, что он лежит в большой избе, на просторной чистой постели, и ещё кто-то другой, очень похожий на его друга Сашку, тычет ему в зубы край оловянной кружки и по обыкновению проговаривает свою знаменитую фразу:

– Федька, рот-то разомкни. Это спирт – первое средство от контузии.

А рядом стоит его дорогой Гордеич и, улыбаясь, смолит в усы толстую самокрутку, окутывая душистыми клубами дыма высокий, из толстых бурых досок потолок.

Какое это счастье, оказаться в обстановке спокойствия и обыкновенного житейского уюта. Когда нет над головой грохочущего минами и снарядами неба. Когда нет никого, кто поводит автоматным дулом в твою сторону. Когда не надо натягивать на себя личину и униформу противника и пробираться за его секретами. Когда не приходится нажимать на пулемётную гашетку и смотреть, как складываются пополам хрупкие тела, безусловно, врагов, но тоже людей.

А можно вот так запросто лежать на кровати и чувствовать, что под тобой свежая простыня и хорошо взбитая подушка под головой. Пусть где-то далеко внизу саднит раненая нога. Это пустяки. Глядишь, заживёт. Никакая боль не лишит его наслаждения смотреть вверх и считать трещины на потолке или наблюдать, как в углу хаты трудолюбивый паучок доплёл для себя гамак из паутинных волокон и теперь знай себе качается в нём, подставляя лохматое брюшко под косые лучи заходящего солнца. Как приятно провести рукой по щекам и почувствовать ладонью не жесткую, прокопчённую на лесных кострах щетину, а гладко выбритую кожу. Что можно ценить ночь не за то, что она даёт укрытие от острых неприятельских глаз и помогает бесшумно и незаметно со спины подобраться к солдату противника с зажатой в руке финкой и молниеносным движением погрузить её в ложбинку у его шеи. А любить ночь за то, что она выстлала своим волшебным звёздным покрывалом ложе, на котором, озаряемое лунным светом, волнующе раскинулось трепетное тело самой дорогой на свете женщины, и с восторгом слушать и самому говорить бредовые горячечные признания, и иступлено ласкать и целовать её так, как будто это в последний раз, и представлять себе, что они оба уйдут в вечность при первых проблесках рассветного часа.

Фёдор чувствовал, как с него постепенно сползает напластовавшаяся за рейд шершавая короста и он возвращается в состояние открытого для людей и жизни парня, каким он был до июня 41-го года. От медсанбата он отказался, хотя с понятным для всех фронтовиков нетерпением ждал, когда прибежит к нему шустрая и востроглазая медсестричка, чтобы сделать обязательную регулярную перевязку. Надоело, право, общаться с одними мужиками. Надо и на прекрасное создание иногда посмотреть.

Командир медицинской части, строгая и непреклонная доктор Вера Васильева, которую все боялись из-за железного характера, но и признавали её авторитет как большого специалиста в области полевой хирургии – все самые сложные операции она делала всегда сама, не доверяя скальпель своим молодым коллегам, – к этому молодому старшему лейтенанту почему-то проявляла наивысшую благосклонность, на которую была способна. Заходила к нему часто, придирчиво осматривала его ногу, прикладывала к ране дурно пахнущие мази и при этом что-то неслышно шептала себе под нос.

На исходе второй недели лечения Вера Васильевна, поправив на носу круглые, как маленькие блюдца, очки в тонкой оправе, смягчив наконец менторский тон и даже улыбнувшись, изрекла:

– Ну-с, молодой человек, всё очень неплохо. Нагноения в ране у Вас нет, а это уже хорошо. Надеюсь, что и дальше так будет. Любите танцевать? Ну вот и замечательно. Скоро сможете, – и, похлопав своими жёсткими ладошками по закрученной в бинты и пахнущей йодом ноге Фёдора, торжественно покинула его комнату.

Надо сказать, что разведчики во все времена всегда вызывали у других родов войск, не говоря о гражданских лицах, уважение, смешанное с долей восхищения. В воображении их жизнь, малопонятная и закрытая для непосвящённых людей, всегда протекала на острие лезвия, наполненная риском и боевыми приключениями. С этим можно было бы в основном согласиться, учитывая, что разведка – это глаза и уши фронта.

Командование, отдавая должное этим особым людям, как правило, проявляло к ним нетипичную для себя снисходительность и было склонно закрывать глаза на их вольности и отклонения от строгих уставных норм – вещь немыслимая, скажем, для славной матушки-пехоты. Оно и понятно. Разведка никогда не умещается в прокрустово ложе обычных команд и приказов. Разведка – это всегда импровизация, со своими специфическими законами, требующая от людей, посвятивших ей жизнь, особых творческих подходов и навыков.

* * *

В этот вечер Фёдор наконец решился написать письмо своей невесте. На столе, за которым он устроился с чернильницей и стопкой белой бумаги, громоздилась также увесистая горка писем в потертых конвертах.

– Это всё тебе, герой, читай, вникай, соображай, – ухмылялся начальник политотдела корпуса, вытряхивая из холщового мешка очередную россыпь треугольных и продолговатых конвертов. Тогда, недели две назад, когда старший лейтенант наконец обрёл способность соображать и нормально воспринимать окружающую действительность после второй по счету контузии, созерцание бесформенной кучи бумаги, в которой вместился весь тонкий мир чувств другого человека, потрясло Фёдора не меньше разорвавшегося поблизости снаряда. Значит, Татьяна помнила его всё это время, не забыла и писала ему чуть ли не каждый день. Писала в никуда, не получая ответа, пребывая в постоянной тревоге за него. Где он, что с ним. Ранен? Убит? Жив?

И вот теперь Фёдор Бекетов сидел за столом, склонившись над чистым листом бумаги. Его рука с перьевой ручкой то поднималась, то опускалась, втыкаясь острым концом пера в бумажный лист, и вновь в нерешительности замирала. Затем ныряла в приземистую чернильницу за новой порцией ржаво-фиолетовой жижи, чтобы опять бесцельно зависнуть в воздухе. На полу уже валялось несколько смятых в комок листов писчей бумаги. Ну не шло письмо. Хоть убей. Даже начальные, вступительные слова казались ему слабыми, обычными и малозначащими. А так хотелось сказать много. Неужели его душа настолько заиндевела, что уже не могла родить такие простые слова, что он любит её и другой у него не будет. Да, он человек войны, которая, как своенравная и ревнивая спутница, настолько крепко обвязала его, что не хотела отпускать от себя даже на время мирной передышки.

Фёдор хмурился от недовольства самим собой. Несколько раз вставал из-за стала и начинал мерить шагами комнату, прохаживаясь из угла в угол. Иногда останавливался, закладывал большие пальцы рук за поясной ремень и, покачиваясь, о чем-то напряженно думал, лишь изредка бросая косые изучающие взгляды на нетронутый бумажный лист. Может быть, на фронте окопная жизнь и дает солдату возможность отдохнуть душой в перерывах между боями и, согнувшись у чадящего пламени фитиля в медной гильзе от бронебойного снаряда, набросать сокровенные строки для дорогих ему людей, но в тылу противника, где враг везде, такой благостной возможности нет.

Занятый своими мыслями, Фёдор невольно вздрогнул от скрипа резко распахнувшейся входной двери. В проёме возникла крепко сбитая фигура Александра Панкратова. Бекетов с некоторым раздражением взглянул на своего друга, который излучал верх личного удовлетворения жизнью и нарочито не обращал внимания на лирическое настроение приятеля.

– Фёдор, ты чего здесь в одиночестве киснешь? – с порога выпалил он. – Заканчивай эти дела и пошли со мной. Там штабные устроили вечеринку и без нас начинать не хотят. Принесли патефон, пластинки с записями Эдди Рознера, ну и конечно девочек-связисток пригласили. Весело будет. И случай есть – наши наваляли немцам под Ржевом. Одним словом, идём.

– Сегодня без меня, – отмахнулся Фёдор. – Я, видишь ли, занят. Не до того.

– Понимаю, чем ты занят. Одно другому не мешает. Поверь моему опыту, – не унимался Сашка, но, увидев предупреждающий взгляд Фёдора, осёкся и прекратил свои увещевания. – Ладно. Не настаиваю. Зайду к тебе потом. Не должен человек оставаться один в такой день. – И Сашка Панкратов исчез за закрывшейся дверью так же быстро, как и появился.

Когда Фёдор уже с облегчением заканчивал важное, как ему казалось, для дальнейшей судьбы письмо, в комнату опять ввалился неугомонный Панкратов. На этот раз на его лице не было озорной улыбки. Налёт беззаботного вечера испарился, как и не было. Светло-русые волосы были растрепаны, воротничок гимнастерки расстёгнут и уехал чуть ли не к затылку. Поясной ремень распущен. Одним словом, весь внешний вид Сашки свидетельствовал о том, что случилось нечто экстраординарное: или разухабистое застолье удалось на славу и перешло в ударную стадию всеобщей свары, или, наоборот, всё вышло хуже, чем ожидалось.

– Ну что, погуляли на славу, как я вижу? А, Сашок? – Фёдор изучающе, исподлобья посмотрел на своего боевого друга.

– Не то, не то говоришь, Фёдор, – сорванным, просевшим от выпитого алкоголя голосом просипел Панкратов. – У нас несчастье. Генка Филатов убит.

– Филатов? Генка? Убит? – Фёдор тяжело встал со своего места. Его правая рука, сжавшаяся в кулак, впечатала недописанное письмо в деревянную поверхность стола. – Сашка, ты что, перепил? Или не допил? Ты что несёшь?

– Ты знаешь, всё произошло внезапно, быстро, – взгляд Панкратов блуждал по комнате в поисках чего-то или кого-то. – У тебя водка есть? Или просто вода, наконец? Горло пересохло.

– Говори. Договаривай, раз уж начал, – Фёдор вплотную подошёл к растерянному лейтенанту и, схватив его за плечи, крепко встряхнул. – Рассказывай всё по порядку.

– Одним словом, сначала всё было нормально. Как обычно. Первый тост за встречу, чтобы все были живы и здоровы. Второй – за Победу. Затем рассказы, анекдоты, танцы. Потом что-то случилось. Раздались выстрелы. Когда я вернулся, то увидел, что одни девчонки-связистки испугано жмутся друг к другу, остальные прячутся под столом. Офицеры стоят по углам комнаты, двое держат в руках пистолеты, а Генка Филатов тоже со своим ТТ лежит на полу. Я к нему. Он не дышит. Пуля пробила грудину. Вот собственно и всё.

– Как это всё? – возмутился Фёдор. – Тебя что, в доме не было? Ты-то где пропадал?

– Да вышел я на улицу, – начал смущенно отнекиваться Сашка Панкратов. – С девушкой вышел. Понимаешь?

– Зачем?

– Звезды посчитать. Небо было звездное, ясно тебе, – начал закипать лейтенант. – Да ты что, Фёдор, меня допрашиваешь? Чего душу мне мотаешь? Ну выпил Генка, как и все. И что-то нашло на него. Выхватил пистолет и давай шмалять по всему что ни попадя. Вот ребята его и застрелили, чтобы не поубивал всех. Не наши, штабисты.

– Это твой недосмотр, Сашка, – не унимался Фёдор. – Ты же знал, что Генке нельзя пить водку. По медицине. Не принимает его организм алкоголь. Он весь рейд держался, даже флягу со спиртом ни разу не понюхал. А тут в своем доме погиб, от пули своих же. Дикий случай, непозволительный. И ты, лейтенант Панкратов, не доглядел за ним. Какого парня потеряли ни за что ни про что.

Перед его глазами возник образ лейтенанта Геннадия Филатова, умелого и смелого до отчаянности разведчика, за плечами которого были десятки боевых выходов. Ни разу ни одного срыва, промаха. Ни одного ранения или обморожения. Удачлив на войне был Генка. Судьба оберегала и прикрывала его в схватках, отводила в сторону вражеский прицел. Не было в батальоне более открытого и дружелюбного парня, всегда готового прийти товарищу на выручку. Все любили его. Вот только эта водка, будь она неладна. Не принимал её его организм. Травила и туманила обычно холодный и организованный ум лихого десантника. Превращала во взрывного, не помнящего себя человека. Вот такая беда. Сколько пользы смог бы принести ещё этот боевой офицер общему делу. И было-то ему неполных двадцать пять лет.

Старший лейтенант Бекетов горестно склонил голову.

– Да что я, нянька Филатову? – продолжал оправдываться Александр Панкратов. – Ты мне лучше скажи, старшой, что делать-то будем? Что матери его напишем? Ведь он единственный у неё. Ты ведь сейчас у нас за главного. Коржа самолётом увезли в госпиталь в Москву ещё утром. Сложная у него рана оказалась. Дай Бог, поправится.

– Во-первых, пойдем сейчас на место событий и будем во всем разбираться. Что, как и почему.

– Да куда идти? Ночь на дворе. Все уже разошлись и первый сон видят. А Генку медики забрали. Давай уж лучше завтра, спозаранку.

– А что матери напишем, мне лично ясно. Что её сын, лейтенант Геннадий Сергеевич Филатов, героически пал в неравном бою с немецко-фашистскими агрессорами, – твёрдо произнес Фёдор Бекетов. – И это будет правда. За рейд Геннадий награждён двумя орденами Красной Звезды. А правда эта нужна для всех его родных и близких, для его семьи, для всех нас.

– Хорошо. Согласен. Но в рапорте руководству тебе придется писать всё как было, – в чем-то ещё сомневаясь, откликнулся Панкратов.