Вестники Судного дня

Лернер тупо уставился на него.

– Здесь не далече. До околицы и сразу направо, – комендант не спеша откинул крышку кобуры, вытащил из неё свой увесистый маузер и большим пальцем взвёл курок. Дуло пистолета, прочертив невидимую траекторию, уставилось в живот немецкого майор. Прищуренные глаза красноармейца следили за каждым движением абверовца.

Грузно повернувшись и циркулем расставляя одубевшие ноги, Лернер, пошатываясь, шаг за шагом побрёл по дороге, загребая снежную пыль. Лицо его было безучастным. Обмануло на сей раз милое его душе Рождество, погасли на еловом венке недогоревшие свечи, канул в Лету озорной, когда-то открытый добру баварский мальчик, исчез из памяти людей. Кончилась недоговоренная волшебная сказка.

– Пожалуй, хватит, – прервал его грустные размышления голос неумолимого русского десантника. – Стань вон к той берёзе и говори, куда тебе выстрелить.

Наблюдавшие с любопытством за этой странной сценой советские разведчики молча курили.

Вдавив плотнее в снег, чтобы не упасть, бесчувственные ноги, немецкий майор поднял голову и спокойно, с вызовом посмотрел на коменданта. Затем, проталкивая сквозь оледеневшее горло слова, просипел:

– В рот не стреляй. Не люблю, когда зубы крошатся. Стреляй в левый глаз. Правый мне ещё пригодится.

По-своему это был несомненно мужественный человек.

Пахом немного театрально и для большей устойчивости выставил вперёд правую ногу и неспешно поднял руку с маузером. Сухо щёлкнул одиночный выстрел. Эберхард Лернер, не сгибаясь, раскинув руки, рухнул спиной на снежный сугроб. Пуля прошла навылет, выжгла левый глаз и расколола затылочную кость. Под головой немецкого офицера на снегу медленно стало расти кроваво-красное пятно. Комендант подошёл к распростёртому телу и вновь направил на него дуло пистолета. Потом, всмотревшись в стекленеющий глаз, опустил маузер, так и не выстрелив. Засунул оружие обратно в кобуру и вернулся к своим товарищам. Сразу несколько рук протянули ему набитые табаком самокрутки.

– Выбросьте тело в овраг, – сказал Фёдор двум присутствовавшим при расстреле деревенским мужикам. – Негоже ему на погосте лежать.

Закончил свой земной путь Эберхард Лернер. Не выслеживать ему больше на альпийских склонах крутобокого оленя-ревуна с ветвистыми рогами, не трубить победно в охотничий горн, радуясь трудной добыче. Не топтать никогда подкованными сапогами русскую землю. Перестало биться засыпанное пеплом сожженных сёл и залитое кровью замученных людей его жестокое сердце.

Эпизод второй

Апрель, апрель, второй месяц долгожданной весны 1942 года. Солнечные лучи принялись всё решительнее пятнать снежный покров, прожигая в белом сале причудливые контуры проталин и помогая заждавшейся земле взглянуть на чистое голубое небо и задышать полной грудью. Вьюги и пороши сползли по крутоярам вниз и спрятались на дне глубоких оврагов, чтобы отлежаться там до будущей зимы. Заброшенные с осени поля и пашни высвобождались из-под плена ледового войска, которое медленно, огрызаясь последними залпами своих снеговых орудий, уползало всё дальше на север. Придёт ли вольный хлебопашец на их застывшие горбины, чтобы вскрыть их своим плугом и бросить в обнажившуюся зябь животворящее зерно? Или не примут они его, не откликнутся на зов возрождения жизни, отринут от себя небесную влагу, так как уже вдосталь успели напитаться человеческой кровью?

Приободрившееся к этому времени политическое и военное руководство Германии успело списать свои предыдущие неудачи под Москвой на пресловутого русского генерала Мороза и теперь интенсивно готовилось к масштабной летней кампании. После долгих размышлений мудрецы с берлинской улицы Тирпицуфер решили ещё больше растянуть Восточный фронт и перенести направление главного удара на Юг России.

Вот славно может получиться, если удастся перерезать главную хлебную и топливную артерию русских – Волгу – и оседлать отроги Кавказского горного хребта. Тогда выход к грозненским и бакинским нефтепромыслам обеспечен. Мечты германских стратегов уносили их ещё дальше к берегам Каспийского моря и Персидского залива. Вот где настоящий простор, вот где сомкнутся клещи русско-германского фронта с аравийской армией Роммеля. Дух захватывает от таких перспектив, которые означают только одно: конец британскому колониальному могуществу и лишение русских их энергетической и ресурсной базы. Тогда перелом в войне, и весь мир падёт ниц перед победоносным германским воином. Тысячелетний рейх во веки веков.

И промышленность покоренной Европы принялась с удвоенной энергией штамповать новые танки, винтовки и самолёты. Пришли в движение огромные массы вооружённых людей, стягиваясь в новые панцирные кулаки, призванные реализовать эти грандиозные планы.

К середине весны разведывательно-штурмовой батальон майора Коржа был основательно измотан почти беспрерывными боями, операциями по ликвидации гарнизонов и пунктов снабжения противника, но Центр требовал большего и продолжал заваливать десантников всё новыми и новыми заданиями, требуя во что бы то ни стало вскрыть замыслы врага на этом участке фронта.

За шесть месяцев нахождения в немецком тылу разведотряд превратился в уникальную боевую машину. Вспоминая десантников Коржа, генерал Генрих фон Шонхорн только в ярости кусал губы и, боясь сознаться в своём бессилии, устраивал разносы подчинённым:

«Не на кого опереться, некому поручить ответственное дело. Вокруг меня только идиоты и слабаки. А тут ещё этот болван Лернер не нашёл ничего лучше, как умудриться подставить свой лоб под советскую пулю. Ну что ты будешь делать? Не везёт так не везёт. Ладно бы только один Корж со своими головорезами, так ещё и расплодившиеся партизаны, которые, как москиты, облепили израненное тело вермахта. Коллеги итак уже начали, не скрываясь, многозначительно подсмеиваться надо мной: ну что, Генрих, ты нам когда-нибудь покажешь живого красного десантника? А ещё это сомнительное удовольствие ездить на регулярные доклады в штаб войск группы Центр, превратившиеся в настоящую пытку: господа, если вам нужен яркий пример профанации служебных обязанностей, то вот он рядом с вами, наш незабываемый фон Шонхорн.

Да, совсем всё плохо. От полета в Берлин уже не отвертеться и придётся предстать перед ехидным взором генерал-полковника Гальдера. Как это непереносимо, выслушивать его язвительные ремарки и наблюдать за пренепрятнейшими манерами, как он, покачиваясь с каблука на мысок, намеренно долго протирает свой монокль, делая вид, что забыл о собеседнике. Уф, здесь уже ссылкой на моего родственника генерала фон Секта не отделаешься. – По спине Генриха фон Шонхорна пробежал противный холодок, а на лбу выступила липкая испарина. – Видимо, сползти с начальственного ковра так просто не удастся. “Verdammt noch einmal” – Проклятая Россия», – генерал вытащил из кармана галифе большой батистовый платок и промокнул вспотевший лоб.

То, что положение отряда было не блестящим, ясно как божий день. Александр Корж прислонился к могучему стволу старой мачтовой сосны и ладонью, то ли успокаивая себя самого, то ли испрашивая у лесного исполина совета, в раздумье неторопливо ласкал его чешуйчатую кожу.

«Бойцы устали и обносились, – размышлял он. – Батальон больше не похож на регулярную красноармейскую часть. Истрепались в обноски форменные гимнастерки и брюки. О маскировочных халатах и камуфляжных комбинезонах и говорить нечего. Всё словно истлело под влиянием времени. На каждом надеты самые разнообразные предметы из гражданской одежды: свитера, фуфайки, кепи для осени и зимы. Не редкостью являлись немецкие кителя, мешковатые брюки или шинель с отрезанными погонами и прочими знаками отличия. Особо ценились короткие с раструбами пехотные сапоги. Всё это комбинировалось с оставшимися красноармейскими гимнастерками и фуражками, превращавшими бойца в подобие партизана в лучшем случае, а в худшем, в образ лесного добытчика, промышлявшего разбоем и грабежом». – Майор даже крякнул от сожаления, что всё это происходит именно во вверенном ему подразделении, а коли так, то вопрос надо перекурить.

Изменения коснулись непосредственно и вооружения. Стандартные мосинские винтовки и пулеметы Дегтярёва сменили стоящие на вооружении немецкой армии автоматы «Шмайссера» и пулеметы MG-37. Редко кто сохранил для себя родной автомат ППШ или пистолет конструктора Токарева.

«Да всё бы ничего, и со всем этим разнобоем можно было бы согласиться, если бы не главные беды, которые преследовали десантников, – Корж уже не мог стоять на месте и, чтобы лучше думалось, принялся кружить по поляне, огибая, как опытный лыжник, каждое дерево. – За зиму люди основательно оголодали, и теперь их исхудавшие скуластые лица, втянутые щёки и ставшие выпуклыми глаза убедительнее всего говорили о том, что батальон надо выводить из тыла противника на отдых и переформирование. Снабжение из центра шло с большими перебоями: то самолет не долетит, то пришлют не то, что надо. Раньше съестное можно было у крестьян взять, а теперь за зиму и они обнищали хуже некуда. Да и как тут рука поднимется у них что-нибудь отнять, когда на тебя умоляюще смотрят голопузые и изголодавшиеся ребятишки, забывшие, что такое сахар и сладости, а бабы от страха и безысходности тихо воют, закрыв лицо измызганным передником. Та ещё сцена. А бойцов надо кормить. Без жрачки много не навоюешь. Обратиться к партизанам, так те сами с хлеба на воду перебиваются. Да и скисать явно стали. Опять надо боевой дух у них палкой поднимать».

Майор остановился и посмотрел на дымовые струйки, поднимавшиеся от костров, на которых в котелках булькало сомнительное варево. Итак, что сегодня на обед: суп из подгнившей картошки с сочной молодой травою, кусок прогорклого сала и, конечно, мокрые сухари. В качестве компота – берёзовый сок в неограниченном количестве. Превосходное меню, гарантирующее расстройство желудка на неделю вперёд. Да, так себе сюжет.

«Значит, надо опять направлять группу «интендантов», чтобы у полицейских или немцев раздобыли хотя бы крупы, хлеба. Сидят упыри по теплым хатам да обжираются колбасой и португальскими сардинами в оливковом масле. Сволочи, со всей Европы им харч да вино везут», – от таких мыслей кадык у комбата непроизвольно дернулся на отощавшей шее. Хуже нет мук голода, когда желудок влипает в позвоночный столб. Думать о тушенке из свиного мяса майор сам себе запретил как о явлении в их жизни редком и вредном. От мысли о кипящих в котле кусках жирного мяса, да ещё с мозговой косточкой, может у любого голова кругом пойти.

А налет на любую комендатуру или гарнизон – это, как правило, потери, да если бы только они. Даже если будут ранения средней тяжести, то в полевых условиях их не вылечишь. Рассовывать подстреленных бойцов по незнакомым деревням всегда дело рисковое. Что за люди? Примут ли, дадут ли кров и уход? Это как повезёт. Брать на испуг – тоже дело двоякое. Один ужмется, а другой ещё шибче дёрнет к полицаям и всех сдаст с потрохами. А у партизан «Старика» в отряде ничем не лучше – из медикаментов только застиранные тряпичные бинты да самогон, и лежат их болезные и калечные или в холодной землянке, или в продуваемом насквозь шалаше. Скорее залечат, чем вылечат. Да вот ещё что – вши расплодились.

«Не радостно, – Корж полез пальцами в волосы и, почесывая голову, опять стал что-то прикидывать в уме. Затем из внутреннего кармана ватника достал сильно измятую и засаленную записную книжку в дерматиновой обложке и, слюнявя палец, принялся её перелистывать. – Это что же выходит? За шесть месяцев рейда в строю осталось не более пятидесяти процентов десантников, из которых едва ли половина отвечает физическим кондициям для масштабных операций. Плохо, очень плохо. А тут ещё Центр заваливает радиограммами – вынь и положь ему на стол сведения, для чего немцы стягивают под населённый пункт Руденя сразу три танковые дивизии. Ведь это же мощнейший бронированный кулак, который может натворить массу бед. Надо бы зайти к Фёдору. Он как раз начал допрос пленных, приведённых из последнего рейда», – решил Корж и направился в сторону лесной сторожки, сколоченной на скорую руку, у которой, как он видел, уже суетился ординарец Фёдора – Гордеич.

Комбат знал, как его заместитель уважал и ценил этого немногословного сдержанного человека. Оно, конечно, и понятно. Оба встретили 22 июня в одних окопах, вместе отступали и т. д., но когда между начальником и подчинённым существует не формальная субординация, а настоящая дружба, то это безусловно привлекает внимание, если не сказать больше – вызывает добрую зависть.

«Надо отдать должное Фёдору, – Корж перепрыгнул на очередную кочку, чтобы не угодить в небольшой бочажок, заполненный застоявшейся талой водой. – Он удивительным образом умеет располагать к себе людей и завоевывать их доверие, которое держится долго-долго. Вот и лейтенант Сашка Панкратов прикипел к нему – не оторвёшь. Как только идти на операцию, тянет руку – я с Фёдором. Интересные люди. У меня таких друзей нет, – комбат слегка вздохнул с сожалением, – ну что ж, может быть эти качества Бекетова и помогут нам раздобыть информацию, которую так ждёт Центр».

А что Гордеич? Боец каких поискать. Как был охотоведом-звероловом в красноярской тайге, так и на войне им остался. Солдат противника выслеживал не торопясь, с оглядкой, так же, как когда-то ходил по звериной тропе. И из своей обыкновенной винтовки, которую постоянно чистил и подгонял, бил так, что любой натренированный снайпер позавидует.

Убей того, кто пришел убить тебя, – единственно возможный закон на войне, и ум Гордеича, не обременённый лишними знаниями и жеманными ужимками интеллигента, воспринимал это правило спокойно, как само собой разумеющееся. Он знал, что если начал дело, то надо довести его до конца. Тогда есть смысл жить. По-другому никак нельзя. Не он выбрал войну. Она сама позвала его. И теперь он должен был делать и эту свою мужицкую работу, и делать как всегда хорошо, так как привык по жизни основательно относиться к любому делу, за которое брались его мозолистые мужские руки: следить за лесом, чтобы не было летом пожаров, подкармливать зимой зверьё, чтобы не подохло, ходить, когда надо, на промысловую охоту, а бывало прихватывать охочих до дармовщины браконьеров. Знал он, что это значит – смотреть в немигающие стеклянные бусины глаз медведя-шатуна, и читал по ним откровение, что на лесной тропе может остаться из них только кто-то один.

Далече смоленская земля от истоков Оби и Енисея, куда добрели во времена стародавние предки Гордеича. Валили необъятные, в несколько обхватов могучие кедры, на века ставили просторные избы, расчищали под пахоту девственную, никем не потревоженную землю, ловили «красную» рыбу и били пушного зверя. Тяжко было, по-разному. Кто-то так и прожил, не беря греха на душу, свой земной срок и отошёл в иной мир, лёжа под образами на широкой дубовой лавке. А другой так и не сошёлся с царской властью и её законами и тешил своё сердце разбойничьим посвистом, брал в руки кистень и выходил на большую дорогу. Но теперь здесь, в междуречье Дона и Волги, для таёжного мужика Гордеича другой земли и другой родины не было.

Ну а Фёдор Бекетов сидел в своей сторожке и занимался тем, что просматривал документы, изъятые у захваченных немцев. Иногда прерывал это занятие и принимался обстругивать грязные ногти финским ножом. Закончив приготовления к допросу, они смахнул мусор со стола, поправил гимнастёрку, из которой торчал ворот давно не стиранного свитера, и крикнул:

– Гордеич, давай первого. – Из пятерых пленных трое были рядовыми фузилерами из пехотных частей, один лейтенант-артиллерист и фельдфебель. Набор не ахти какой. – Имя, фамилия, звание, номер части, воинская специальность. Стандартный набор вопросов, на которые звучали такие же стандартные ответы. – Нет, сегодня на толковые полезные сведения вновь рассчитывать не приходится. – Фёдор даже начал массировать себе виски, стараясь унять головную боль, которая от огорчения опять вылезла откуда-то из затылка. Последствия июльской контузии прошлого года настойчиво напоминали о себе. – Не везёт, ну что ты будешь делать? Уже третья группа военнопленных за пару недель ничего не могла сообщить вразумительного. Даже попавший в руки майор-обозник, на которого возлагались такие надежды, оказался пустой жирной бочкой. – «Господа, на моем складе есть всё: шнапс, сигареты, тушёнка. Я всё вам расскажу. Я всё вам покажу». – Опять по нулям. Группировка из трех танковых дивизий вермахта, казалось, была окружена заколдованной стеной, за пределы которой наружу не попадали никакие сведения. Никто ничего не знал.

Вот и сейчас. Ни намёка на стоящую информацию. Докладывать Коржу нечего. Остался последний, ефрейтор-связист. Хотя смысла нет, но допросить придется. Старший лейтенант Бекетов отодвинул заслонку из наполовину разломанных старых досок, которая должна была изображать дверь сторожки, и махнул ординарцу рукой: давай этого.

Зашедший в сторожку немец оказался довольно высоким молодым белобрысым парнем. Сделав несколько шагов, он остановился только потому, что наткнулся на стол, за которым сидел старший лейтенант, и замер, видимо находясь в полном замешательстве и не понимая, как он должен себя вести. Его густо поросшие рыжеватыми волосами руки с такими же рыжими веснушками на четверть высовывались из рукавов форменного кителя и беспрестанно дрожали. Пальцами он оглаживал накладные карманы и бесцельно то расстёгивал, то опять застегивал металлические пуговицы.

– Да Вы садитесь, – Фёдор Бекетов указал на колченогий деревянный стул. – Ваше имя?

– Вернер Баумгартнер, 1915 года рождения, артиллерийский полк «Ульрих», 17 пехотной дивизии, ефрейтор взвода связи, – сбиваясь, как по заученному, протараторил немец.

«Куда он торопится? – про себя удивился Фёдор и повнимательней посмотрел на связиста. Тот сидел выпрямившись, руки неподвижно лежали на столе и только пальцы продолжали шевелиться, будто пытаясь что-то найти. Глаза смотрели не мигая прямо поверх головы старшего лейтенанта в какую-то точку на противоположной стене. – Завоевать расположение что ли хочет?» – Фёдор взял лежавшую перед ним Soldbuch (солдатскую книжку), открыл её, пару секунд рассматривал прошитую железными скрепками фотографию и вслух по-немецки прочёл:

– Обер-ефрейтор, не так ли? Зачем же Вы приуменьшаете Ваше звание?

– Извините, господин офицер, – сорвавшимся голосом поправился Баумгартнер. – Случайно. Больше не повторится. Готов отвечать на Ваши вопросы.

– Ведь Вы же связист? – Так точно. – Ну вот, значит можете больше знать, чем другие солдаты, о Вашей части. Вот и расскажите об этом и не забудьте самое главное – сообщить, где располагается полк и каковы его ближайшие задачи.

– Я только командир отделения. Мы отвечаем за поддержание устойчивой связи между батареями. Это моя основная задача. Позиции полка располагаются вдоль реки Вопь. О задачах полка я почти ничего не знаю, но в моём присутствии командир полка, полковник Гётц, недавно сказал офицерам штаба, что полк перебрасывается куда-то на Волгу, но куда точно, я не знаю.

«Ну хоть что-то, – Фёдор взял карандаш и внёс какие-то поправки в своём блокноте. – О танковых дивизиях он, почти наверняка, вообще ничего не знает, но спросить надо».

– А что можете сказать о танковых дивизиях вермахта в районе городка Руденя? А?

– Этого я не знаю, – сразу заволновался связист, понимая, что это был главный вопрос. И если он не ответит, то его судьба может оказаться очень печальной. – Мои обязанности состоят в том, чтобы прокладывать проводную линию от штаба полка к его подразделениям и поддерживать её надёжную работу. Если бы я знал об этих танках, господин офицер, я бы Вам всё рассказал. Поверьте, я всего лишь простой полевой связист. Я ни в кого не стрелял и никого не убивал. Не убивайте и Вы меня. Я могу рассказать Вам о моей семье. У меня очень хорошая семья: замечательная мама, она ждет меня, и маленькая сестра. Отца уже нет, он умер перед войной. Я сам из города Ульм. Если бы видели, какой это прекрасный город. Я работал там на телефонной станции, помогал людям разговаривать друг с другом. Это только в армии меня зачислили в артиллерийский полк. Я знаю, что отпустить Вы меня не можете, но отправьте меня в лагерь для военнопленных, или я здесь буду Вам помогать. Я многое умею. Могу дрова рубить, могу грузы таскать. Я даже готовить могу, – на лице Вернера Баумгартнера появилось некое подобие улыбки. Видимо, припомнилось ему что-то хорошее из прошлой гражданской жизни. – Да, да, не удивляйтесь, господин офицер, я отлично готовлю уху. Я очень люблю рыбачить. Наш дом стоит на берегу Дуная, и я с детства привык плавать по нему и ловить рыбу. Поверьте мне. Я говорю правду. А войну я не люблю. Зачем людям столько страданий.

Слушая горячечный монолог обер-ефрейтора, старший лейтенант понимал, что этот ставший совершенно бесполезным допрос надо прекращать и пора вызвать Гордеича, но что-то удерживало его от того, чтобы отдать последний приказ. Сочувствовать врагу, как правильно говорит Корж, дело пустое и непозволительное, но этот растерянный юнец с индюшачьей шеей, у которого мама на Дунае, совершенно не подпадал под образ карателя и насильника. Ему далеко было до Лернера и его отморозков. Но ведь разговор с ним ведётся не где-то под его родным и прекрасным Ульмом, а здесь, на многострадальной смоленской земле, в двух тысячах километров от Германии.

Разве мы приглашали тебя, солдат Баумгартнер, приходить сюда? Нет! Ты сам вторгся в наш дом со своими пушками и самолётами, сея всюду смерть и разрушения. Ты, конечно, не фельдмаршал фон Бок и не генерал Гудериан. Ты маленький, но всё же такой полезный винтик в большой военной машине. И парадокс в том, что без тебя всё сокрушающие стальные катки войны с места бы не сдвинулись. Выходит, и на тебе лежит вина и вина немалая. А то, что ты не дергал за спуск орудийного затвора, сути дела не меняет. Разве не по твоим проводам артиллеристам поступали координаты городов и сел, по которым надо было открыть огонь? А то, что ты сейчас дрожишь за свою жизнь, то дело не новое. Не ты отдал приказ о вторжении армии твоей страны на нашу территорию. Не ты. Но до этого ты ходил по улицам своего любимого города, братался и горланил со всеми другими, радуясь избранию нового вождя. Ты не был против, когда один за другим к твоей Германии стали прилипать куски чужой земли. Разве не восторгался ты, когда в твою страну потянулись нескончаемой чередой караваны железнодорожных составов с награбленным в далёких странах добром и едой? Тогда было хорошо и очень весело пить бодрящее пенистое пиво и прославлять «мудрое» правительство великой Германии.

– Я понимаю Вас, обер-ефрейтор Вернер Баумгартнер, – Фёдор поднял глаза на солдата, теперь поднявшегося со стула и неподвижно застывшего перед ним, словно перед оглашением обвинительного приговора. – Вот скажите мне, почему у Вас на плече болтается этот шнурок с фигурками дубовых желудей? Ведь это знак отличия за меткую стрельбу. Не так ли? Как я вижу, на Вас не парадная, а обычная полевая форма, на которой не подобает носить этот аксельбант. Выходит, Вы гордитесь этим, и кто-то даже одобрил это отступление от уставных норм. За что и почему? Не потому ли, что Вы большой любитель пострелять, так сказать, по живым мишеням? Может быть, я не прав?

Обер-ефрейтор почувствовал внезапную слабость в ногах, отчего наклонился и вцепился пальцами в край стола, чтобы не упасть. Голова его опустилась ниже плеч. Ответа старший лейтенант так и не дождался. Доносились только какие-то судорожные всхлипы и лишь невнятно прозвучало одно слово – “Mutter”. А может быть, Фёдору только послышалось, что немец зовет свою мать?

Всё так же величаво течёт голубой красавец-Дунай. Как всегда, весной зацветёт на его холмистых склонах виноградная лоза, и уже другие мальчишки побегут с удочками по его крутым берегам вываживать из глубоководных ям неповоротливых толстопузых сомов-усачей и быстроходных жерехов. Раскроются бутоны ярких цветов в маленьком саду родного дома, и ласковая, добрая женщина выйдет из его дверей, чтобы срезать несколько веточек пахучей черемухи и поставить их в прозрачную стеклянную вазу у изголовья кровати своего единственного сына. Пройдут годы, но она по-прежнему с великим материнским упрямством будет надеяться и ждать возвращения своего единственного и дорогого Вернера, как тогда, в далеком предвоенном году, когда он ушёл покорять чужие земли и города.

Не донесёт до неё иволга весточку о напрасной гибели её кровиночки в дебрях безымянного русского леса, потому что не хватит сил для крыльев у малой лесной пичуги, чтобы одолеть две тысячи вёрст и долететь до далёкого альпийского луга, на котором рябиновой шапкой красуется крыша одинокого дома.

Думал ли немецкий парень Вернер Баумгартнер, что придёт срок и приговор своей короткой жизни он прочтёт в хмурых глазах незнакомого русского солдата.

Старший лейтенант перевел глаза с военнопленного на дверь и позвал, также поднявшись из-за стола:

– Гордеич.

Ординарец мгновенно появился в проёме. Тронул обер-ефрейтора за плечо и, придерживая за руку, вывел его из сторожки. Для того чтобы отойти от утомительной процедуры допроса немецких военнопленных, Фёдор вышел вслед за своим адъютантом и долго неподвижно стоял, подняв голову к небу, наслаждаясь свежим весенним воздухом. Когда ординарец вернулся, старший лейтенант молча протянул ему самокрутку и закурил сам. Говорить ни о чём не хотелось, итак всё было ясно.

– Гордеич, – наконец произнёс Фёдор, – я что-то выстрелов не слышал.

– А зачем пулю тратить, – нехотя, чуть растягивая слова, откликнулся ординарец. – Патронов у нас мало.

– И как же ты обходишься?

– Да как обычно. Вот этим, – Гордеич вытащил из кожаных прошитых затейливым узором ножен охотничий нож с прочной березовой рукоятью.

– А они что же? Их же несколько человек. Неужто не разбегаются? – удивился старлей, рассматривая чуть конопатое от многочисленных оспенных отметин лицо своего боевого друга.

– Да нет, народ дисциплинированный. Я их выстраиваю рядком по краю оврага, а потом одного за другим спускаю вниз, – лицо бывалого охотника скрылось за клубком выпущенного табачного дыма.

– И что, они так и стоят?

– Да, так и стоят, – голос Гордеича был спокоен и естественен, как будто он говорил о самых обыденных вещах. Так не раз бывало и в глухой сибирской тайге, когда охотникам удавалось завалить матёрого кабана или изюбря, то всегда вначале надо было постоять у ещё теплой туши дикого зверя, покурить и неспешно поговорить о своем охотничьем везении.

– Ну ты всё же как-то давай поаккуратней, – слегка нахмурился Фёдор.

– А ведь ординарец твой прав, – совершенно неожиданно послышался со стороны деревьев до боли знакомый голос. Из-за большого, в полтора обхвата ствола берёзы вышел Александр Корж. Скорее всего комбат какое-то время стоял там, прислушиваясь к разговору своих подчинённых. Настроение всех в батальоне надо знать. Таковы уж обязанности любого командира. – У нас не только патронов не хватает, но и много чего другого. Давай отойдем в сторону, есть разговор. – Командир батальона нагнулся и подтянул голенище сапога. Вновь выпрямился, оправляя руками гимнастёрку под ремнём.

«Не иначе, готовится сказать что-то чрезвычайное, – промелькнуло в голове старшего лейтенанта. – Интересно, какой сюрприз комбат приготовил на сей раз?»

– Поступила очередная радиограмма, Фёдор, – наконец начал говорить Корж. – Центр рвёт и мечет. Уже на исходе вторая неделя, а ни мы, ни другие отряды не могут добыть информацию о планах немцев, которые стягивают в один кулак три танковые дивизии. Наш с тобой начальник, а ты не хуже меня знаешь характер Судоплатова, так он прямо обвиняет нас в том, что мы не умеем вести разведывательную работу, погрязли в благодушии и бездействии, и ещё ряд подобных замечаний. Как будто все наши прошлые успехи в зачёт не идут. Если хочешь, можешь подойти к радистам и прочитать эту шифровку Центра. Как я понимаю, допрос последней группы немцев результатов также не дал?

– К сожалению, нет, Александр Васильевич, – хмуро откликнулся Бекетов и с досады пальцами переломил сухой березовый прутик, который держал в руке. – Не тот немец пошёл. Ни одного штабного, ни одного танкиста. За две недели допрошено двадцать человек. Правда, есть полезные сведения, но вот главных, чёрт их возьми, нет. Голову ломаю, что ещё можно сделать. Остаётся, пожалуй, только одно. В десяти километрах от нас находится населённый пункт Зворыкино. Там стоит батальон связи десятого армейского корпуса немцев. Нужен ночной налёт. Может, там удастся раздобыть документы или взять нужных «языков», которые в курсе замыслов немецкого командования. Всё-таки связисты. Вполне могут знать то, что нам нужно.

– Нет, Фёдор, – командир батальона с явным раздражением, резко, словно отгоняя назойливую муху, отмахнулся правой рукой, а затем, повернувшись к своему заместителю спиной, добавил: – Сейчас это уже невозможно. В отряде лишь половина боеспособных людей от прежнего состава. Силы явно на исходе. Пополнения ждать не приходится. Бойцов лишь зазря положим, а толка не будет. Два месяца назад я сам бы первым поддержал тебя в этом вопросе, но только не сегодня. Есть другое предложение.

Комбат подошел к Бекетову и немигающими глазами стал пристально всматриваться в лицо своего подчинённого, как будто хотел прочитать что-то важное для себя в его глазах. Затем усмехнулся, взгляд его потеплел. Достав из кармана красивую пачку папирос «Герцеговина Флор», он протянул её Фёдору.

– Откуда это сокровище? – воскликнул поражённый увиденным старший лейтенант.

– Считай, что из НЗ, – майор ногтем распечатал лакированную продолговатую коробочку, раскрыл серебристые листки внутренней упаковки, под которой в идеальном порядке вытянулись длинные и стройные, как стволы артиллерийских орудий, папиросы. – Закуривай. Чего медлишь? Видимо, тебе в очередной раз придётся отправиться в гости к немцам, Фёдор. Что скажешь?

– Сходить можно. Знать бы куда, – без колебания отозвался Фёдор, с наслаждением смакуя во рту ароматный, слегка сладковатый дым от элитного табака.

– На этот раз задание будет значительно сложнее, чем ты думаешь. Речь не идёт более о деревнях и посёлках, где разбросаны небольшие немецкие части. Надо будет под видом немецкого офицера пробраться в посёлок Руденя, что в сорока километрах от нас. Там расположены штабные структуры нескольких немецких подразделений и, что очень важно, имеется наша проверенная агентура. Об этом до сих пор знал только я, ну а теперь и ты.

– Это надёжные люди? – старший лейтенант сразу посерьёзнел и внутренне весь подтянулся. В себе Фёдор не сомневался. Как-никак навыки преображения и вхождения в чужой образ он за время рейдов уже сумел закрепить на аналогичных операциях. Правда тогда действовать приходилось в пределах мелких гарнизонов противника, укомплектованных или отлынивающими от передовой тыловиками, или измученными зимними боями и безразличными к формальностям службы бывалыми фронтовиками. Теперь же придется действовать в плотном окружении противника, в городе, где много не только солдат и офицеров строевых частей, но, что хуже всего, придирчивых и постоянно недоверчивых ищеек из полевой жандармерии и органов полиции, а также проницательных штабных чинов. Культурные и поведенческие особенности немецких офицеров он изучил ещё до войны, а вот научиться владеть языком на уровне родного – это уже совсем другая статья. Не раз вспоминал он добрым словом своих инструкторов по лингвистической подготовке, которые часами и днями напролёт натаскивали его в уютной обстановке незаметного особнячка на Кисельном переулке в Москве.

– Ещё раз, ещё раз произнесите, Бекетов, эту фразу, – не унимались придирчивые мэтры языковой подготовки. – А теперь сядьте, встаньте, пройдитесь, произнесите приветствие, изобразите возмущение, отдайте приказ… Неплохо. Теперь ещё раз…

Выводы итоговой аттестационной комиссии были простыми, объективными и предупреждающими:

– Воспроизводить типичные качества германского офицера вермахта Вы умеете. Обладаете высокой психологической устойчивостью и умеете вживаться в облик другого человека. Однако активный разговор непосредственно с носителем немецкого языка Вы можете выдержать не более пятнадцати минут, что существенно ограничивает Ваши оперативные возможности. Правда, Вас выручает почти идеальный акцент, типичный для жителей земли Шлезвиг-Гольштейн в Германии. Откуда у Вас такое удивительное произношение, даже мы объяснить не можем. Однако на его основе Вы сможете выстраивать свою поведенческую модель и биографическую легенду. Тем не менее, в боевой обстановке мы рекомендуем Вам лишь непродолжительное общение в чуждой для Вас языковой среде. Просто старайтесь говорить максимально короткими фразами, избегайте сложных смысловых выражений и побольше слушайте, и конечно, будьте предельно внимательны к деталям любого рода.

И вот теперь:

– На сегодняшний день будем считать, что агентура, размещённая в посёлке Руденя, – люди надёжные, – ответил на вопрос Фёдора комбат. – Ну а в истинном положении вещей разберёшься на месте. Речь идет о двух лицах: некто Свиридов Геннадий, до войны учитель математики, внедрён в состав немецкой комендатуры этого города на должность делопроизводителя, и Ольга Аронова, в недавнем прошлом аспирантка МГУ. На неё прошу обратить особое внимание, так как она сумела устроиться переводчицей в штаб 451 танкового полка вермахта. Уж как ей удалось сделать это, я судить не берусь. Да это в принципе и не важно. Главное другое. По сведениям трехмесячной давности, Аронова имеет доступ к документам командира полка полковника Зеехофера и пользуется его личным доверием. А это дорогого стоит. На неё я возлагаю основные надежды как на источник нужной нам информации. Ты внимательно слушаешь меня, Фёдор?

– Разумеется, Александр Васильевич, – моментально откликнулся на вопрос Коржа молчавший до этого момента Бекетов. – В целом мне всё ясно. Когда я смогу получить условия связи с этими агентами?

– Пароли, адреса местожительства и внешнее описание получишь перед самим выходом. Кстати, ты продумал, в каком немецком мундире ты пойдёшь?

– За последние недели у нас скопилось много этого добра и, что важно, целая гора личных документов. Думаю остановиться на униформе гауптмана или обер-лейтенанта. Есть также шинели с погонами и надлежащие аусвайсы. Немного почистить, и можно хоть сейчас идти.

– Это хорошо, – Корж на секунду задумался. – Только вот что. Несмотря на срочность, на задание выйдешь через сутки. За это время, пожалуйста, приведи себя в порядок. Смой, сотри с себя всё лесное, чтобы никакого запаха костра. Приведи в порядок руки, бороду сбрей, да пусть ординарец тебе волосы подровняет. У комендантов возьмёшь немецкий одеколон и сигареты. Сапоги подбери поприличней. И на коне чтобы было немецкое седло.

– Конечно, Александр Васильевич. Как обычно. Не беспокойтесь, – улыбнулся Бекетов. – Главное, чтобы пароли для прохода немецких блокпостов у посёлка всё ещё действовали.

– Я не беспокоюсь, Фёдор, и верю, что ты всё сделаешь правильно. Но риск по-любому большой. Обычно смена паролей в полевой жандармерии происходит в этом районе раз в три дня. Последние мы получили сегодня от военнопленных. Но кто его знает. Правила могли измениться. Одним словом, до первого блокпоста тебя проводит разведгруппа во главе с твоим дружком Панкратовым. В случае необходимости они тебя прикроют огнём. Не возражаешь? Ах, даже рад? Ну конечно. Кто бы сомневался.

* * *

Через неделю на столе Павла Анатольевича Судоплатова, заместителя начальника первого управления НКВД-НКГБ СССР, лежал документ с выдержками из Директивы германского Верховного командования № 41 от 5 апреля 1941 года. Маститый разведчик читал его, и временами улыбка раздвигала его обычно упрямо сжатые губы и на красивом благородном лице отражалось удовольствие от прочитанного. Находясь один на один с собой, он не мог и не хотел сдерживать внутреннего удовлетворения. Молодцы десантники, классно сработала агентура. Не зря в её подготовку было вложено столько сил. Теперь не только план по использованию противником бронированного кулака из трёх танковых дивизий был понятен, но раскрылся и замысел германского генералитета на всю военную кампанию 1942 года.

А старший лейтенант Фёдор Бекетов сидел в кругу своих боевых товарищей и молча слушал одобрительные замечания этих обычно скупых на похвалу суровых людей. Значит, оправдал доверие, а потому можно не торопясь отхлебывать из оловянной кружки разведённый спирт и думать о красивой и яркой женщине Ольге Ароновой, отдавшей всю себя делу защиты Родины и продолжавшей мужественно выполнять патриотический долг за линией фронта, жертвуя всем дорогим, что могло бы быть у неё в жизни: надеждами встречать майские рассветы с дорогим её сердцу человеком, счастьем услышать когда-нибудь звонкие голоса своих ещё не родившихся детей, любить и быть любимой.

А всё потому, что вокруг, куда ни глянь, была война. И сытый и уверенный в себе враг всё ещё верил в свою победу и остервенело продолжал топтать сапогами эти такие простые и естественные людские надежды. А раз так, то выбора для нормального человека нет – надо воевать, забыв о себе самом, таком уникальном и неповторимом, который привык радоваться каждому мгновению жизни и обожает её во всех проявлениях, который умеет заразительно смеяться в кругу таких же беззаботных друзей и подруг, как он сам, подзадоривая других шутками и милыми необидными каверзами. Можно, конечно, забыв о присяге и долге, спрыгнуть на ходу с эшелона, идущего на фронт, и затеряться в народной гуще – Россия большая. Можно скрыться за спасительным листком «брони», придумывая для себя и родных тысячу самых весомых и объективных оправданий, но тогда для кого завтра взойдёт солнце на востоке?

На своём ещё в общем-то не продолжительном веку Фёдору Бекетову доведётся не раз повстречаться с проявлением такого внешне неброского, но всегда последовательного и уверенного в себе женского героизма, и имя мало кому известной разведчицы Ольги Ароновой навсегда останется в его памяти наряду с именами других скромных тружениц Великой войны: Ульяны Громовой, Зои Космодемьянской, княгини Веры Оболенской…!

Эпизод третий

Очередной день в августе 42-го выдался по-своему знаменательным. Ближе к вечеру, когда сумерки уже затягивали сереющий небосклон, из-за верхушек деревьев на бреющем полете, почти бесшумно, словно летучая мышь, вынырнул небольшой складный самолетик и, не раздумывая, почти сразу плюхнулся на заранее расчищенную от низкорослого кустарника лесную поляну и покатился по ней, уверенно преодолевая обрезиненными спицевыми колесами мелкие рытвины и бугорки. Добравшись до кромки импровизированной посадочной полосы, По-2 чихнул мотором и, добавив газа, развернулся в обратную сторону. Пилот не глушил двигатель, явно намереваясь не затягивать обратный вылет. Из пассажирского отделения на крыло самолета вылез незнакомый офицер в шлемофоне, который он, впрочем, незамедлительно снял и, нагнувшись, достал из нутра воздушного извозчика последовательно пилотку, сумку-планшетку и вещевой мешок. Затем спрыгнул на землю и, безошибочно определив, кто здесь старший по званию, слегка пружиня ноги, подошел для доклада к Коржу.

Сгрудившиеся вокруг своего командира десантники смолили самокрутки и с любопытством рассматривали бравого офицера, на котором были петлицы общеармейского капитана, а лицо дышало отчаянной молодостью и нерастраченным ещё задором. Особым диссонансом в глухой лесной чаще смотрелась новенькая, словно выданная только что со склада офицерская форма. Рукава гимнастерки из дорогого сукна были отлично проглажены и выведены в строгую строчку, а хорошо подогнанные галифе заправлены в немного смятые в голенищах щегольские яловые сапоги, которые были начищены до блеска. Новые хрустящие ремни портупеи плотно обтягивали атлетическую грудь, а под воротничком подшита безупречно белая подкладка. С первого взгляда могло показаться, что этот человек прибыл к ним из другого, уже крепко позабытого мира, где существует Красная площадь и замерли выстроившиеся на ней для торжественного парада в честь Первого мая ладные коробки частей и подразделений Московского гарнизона.

Впрочем, молодцеватый капитан из штаба армии оказался вполне деловитым офицером, который сразу предложил перейти к обсуждению вопроса, с которым он прибыл в расположение десантного батальона. На поверку у него оказалась не только опрятная форма, но и вполне продуманные и стройные выкладки, касающиеся предстоящей операции. Вестник надежды, воздушный трудяга По-2, махнув на прощание своими латаными от недавних пробоин крыльями, уже улетел. Развернув на столе в командирской землянке аккуратно расчерченную карту, штабист последовательно излагал предложения армейского командования по обеспечению прорыва батальона через линию фронта с целью выхода в расположение советских войск.

– Подытоживая сказанное, товарищи, – заканчивая своё выступление, сказал капитан, – хочу суммировать главное. До линии фронта 180 километров. При сохранении прямолинейного движения в юго-восточном направлении мы должны подойти к условной линии разграничения наших и немецких войск через три дня. Это крайний срок. – Для большей демонстративности капитан ребром ладони провёл по карте, обозначая направление будущего движения отряда. – На нашем пути нам надлежит, не привлекая чужого внимания, обойти пять населенных пунктов и выйти к шоссейной дороге № 12. Желательно к 19.00. Если удастся её пересечь без проблем, то до наших передовых заслонов останется километров пять-семь. По существу, это ничейная территория, представляющая собой поля прошлогодних сражений, на которых до сих пор находится брошенная и разбитая техника, неубранные трупы погибших.

При этих словах шея и скулы офицера побагровели. Словно испытывая удушье, он запустил указательный палец за воротник, стремясь ослабить его плотный охват. Выдержав непродолжительную паузу, добавил, – имеются также неучтенные заминированные участки. Существует угроза самоподрыва, – штабист развел руки в стороны. – Немцы в этих местах выставляют только подвижные дозорные группы ротного состава. При соблюдении скрытности передвижения у нас имеются хорошие шансы выйти в срок к своим. По моим расчетам, последний рывок мы должны совершить в ночные часы точно в промежутке между 451 и 311 высотами. Наш подход к линии фронта будет обозначен тремя ракетами: красной, белой, зеленой. В случае противодействия немцев наша армейская артиллерия готова поддержать нас встречным огнём по флангам. Прошу сообщить Ваше мнение.