Истории странных (неофициальный перевод, с иллюстрациями)

Рен и голуби стали лучшими друзьями. Всю последующую жизнь самый уважаемый архитектор Англии никуда не ходил без кружившего поблизости голубя, который мог бы давать ему советы. Даже после его смерти птицы иногда прилетали навещать его в подземном царстве. По сей день вы можете увидеть, как собор, который они построили, по-прежнему возвышается над Лондоном, а странные голуби продолжают присматривать за ним.

ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ УМЕЛА ПРИРУЧАТЬ КОШМАРЫ

ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ УМЕЛА ПРИРУЧАТЬ КОШМАРЫ

Однажды жила-была девочка по имени Лавиния, которая больше всего на свете хотела стать врачом, как ее отец. У нее было доброе сердце и острый ум, и ей нравилось помогать людям. Она бы стала великолепным врачом, но ее отец утверждал, что это невозможно. У него тоже было доброе сердце, и он просто хотел уберечь свою дочь от разочарования, ведь в то время женщин-врачей в Америке не было вовсе. Казалось немыслимым, чтобы ее приняли в медицинскую школу, так что он настоятельно советовал ей сменить свои мечты на более осуществимые.

— Есть и другие способы помогать людям, — говорил он ей. — Ты можешь стать учительницей.

Но Лавиния ненавидела своих учителей. В школе, пока мальчиков обучали наукам, Лавинию и других девочек учили, как вязать и готовить. Но Лавиния не падала духом. Она воровала у мальчишек их научные книги и заучивала их наизусть. Она подсматривала в замочную скважину за отцом, когда он у себя в кабинете принимал пациентов, и она донимала его бесконечными вопросами о его работе. Она препарировала лягушек, которых ловила на заднем дворе, и изучала их внутренности. Однажды, поклялась она, она найдет лекарство от какой-нибудь болезни. Однажды она станет знаменитой.

Она и представить себе не могла, как быстро наступит этот день, или в каком виде. Ее младшего брата Дугласа всегда мучили кошмары, а в последнее время они стали только хуже. Он часто просыпался с криками, убежденный, что к нему идут монстры и хотят его съесть.

— Нет никаких монстров, — сказала Лавиния, успокаивая его как-то ночью. — Попытайся думать о каких-нибудь милых маленьких зверушках, когда будешь засыпать, или о Шустрике, резвящемся в поле, — она погладила их старого гончего пса, который свернулся в ногах кровати.

Так что на следующую ночь, перед тем как заснуть, Дуглас стал думать о Шустрике и о цыплятках, но в его снах собака превратилась в монстра, который откусил курам головы, и он снова проснулся с криками.

Беспокоясь, что Дуглас, возможно, заболел, их отец заглянул Дугласу в глаза, уши, и горло, и осмотрел его всего на предмет сыпи, но не смог найти никаких физических признаков того, что с мальчиком что-то не так. Ночные кошмары стали такими сильными, что Лавиния решила осмотреть Дугласа сама, просто на тот случай, если ее отец вдруг что-то пропустил.

— Но ты не врач, — возразил Дуглас. — Ты просто моя сестра.

— Помолчи и стой смирно, — велела она. — Теперь скажи «а-а-а».

Она заглянула ему в горло, нос и уши, и вот в них, глубоко внутри, при помощи света она заметила странную черную массу. Она ткнула в нее пальцем и повертела им, и когда она его вытащила, на кончике пальца было намотано какое-то черноватое нитевидное вещество. И пока она убирала руку, из уха Дугласа вытянулось еще целых три фута этой штуки.

— Эй, щекотно! — воскликнул он, смеясь.

Она скатала нить в руке. Та слегка извивалась, будто живая.

Лавиния показала нить своему отцу.

— Как странно, — заметил он, поднося ее к свету.

— Что это? — спросила она.

— Точно не знаю, — ответил он, нахмурившись. Нить, медленно извиваясь в его руке, тянулась к Лавинии. — Однако мне кажется, ты ему нравишься.

— Может быть, это новое открытие! — предположила она взволнованно.

— Сомневаюсь, — возразил ее отец. — В любом случае тебе не стоит об этом беспокоиться.

Он погладил ее по голове, сунул нить в ящик стола и запер его.

— Я тоже хочу изучить это, — заявила она.

— Время обеда, — сказал он, выгоняя ее из кабинета.

Рассердившись, она потопала в свою комнату. На этом история могла бы закончиться, если бы не одно но — у Дугласа не было кошмаров ни в эту ночь, ни в последующие, и он считал, что его выздоровление было полностью заслугой Лавинии.

Их отец не был так уверен. Вскоре, однако, к нему обратился пациент, жалующийся на бессонницу, вызванную дурными снами, и когда ничего из того, что прописал ему доктор, не помогло, он неохотно попросил Лавинию заглянуть пациенту в ухо. Одиннадцатилетней девочке, да еще к тому же слишком маленькой для своего возраста, ей пришлось встать на стул, чтобы сделать это. И конечно же, ухо было закупорено этой черной нитевидной массой, которую ее отец не мог увидеть. Она сунула внутрь мизинец, покрутила им, а потом вытянула нить из уха пациента. Она была такой длинной и так крепко держалась внутри его головы, что для того, чтобы вытащить ее, ей пришлось слезть со стула, упереться пятками в пол и дернуть ее изо всех сил обеими руками. Когда нить наконец выстрелила из его головы словно резинка, то Лавиния упала на пол, а пациент свалился со смотрового стола.

Ее отец подхватил черную нить и затолкал в ящик своего стола вместе с предыдущей.

— Но это мое, — запротестовала Лавиния.

— Вообще-то это его, — сказал ее отец, помогая мужчине подняться с пола. — А теперь иди и поиграй со своим братом.

Мужчина вернулся через три дня. У него не было ни единого кошмара с тех пор, как Лавиния вынула ту нить из его уха.

— Ваша дочь просто кудесница! — объявил он, обращаясь к отцу Лавинии, но глядя сияющими глазами только на нее.

Слава о загадочном таланте Лавинии стала распространяться, и в их дом потек непрерывный поток посетителей, желающих, чтобы Лавиния забрала и их кошмары. Лавиния пришла в восторг, возможно именно таким образом она сможет помогать людям{24}.

Но ее отец всех их отправлял обратно, а когда она потребовала ответить почему, все, что он сказал, это: «Леди не подобает совать пальцы в уши незнакомым людям».

Лавиния, однако, подозревала, что у его неодобрения была и другая причина: к Лавинии приходило больше людей, чем к ее отцу. Он завидовал.

Обиженная и злая, Лавиния стала ждать удобного случая. На ее удачу, несколько недель спустя ее отца вызвали куда-то по срочному делу. Поездка вышла неожиданной, и у него не было времени договориться с кем-нибудь, кто бы присмотрел за детьми.

— Пообещай, что ты не станешь.., — сказал ее отец, указывая пальцем на ухо. (Он не знал, как назвать то, что она делает, и в любом случае не хотел говорить об этом).

— Обещаю, — сказала Лавиния, скрестив за спиной пальцы.

Врач поцеловал детей, подхватил сумки и ушел. Его не было дома всего несколько часов, когда раздался стук в дверь. Лавиния открыла ее и увидела на пороге несчастную молодую женщину. Она была бледной как смерть, а под ее затравленно глядящими глазами лежали темные круги.

— Это ты та девочка, что забирает кошмары? — робко спросила она.

Лавиния пригласила ее внутрь. Кабинет ее отца был заперт, так что она проводила женщину в гостиную, уложила на кушетку и принялась вытягивать из ее уха длинную-предлинную черную нить. Когда она закончила, женщина расплакалась от благодарности. Лавиния дала ей носовой платок, отказалась принимать какую-либо плату и проводила до двери.

Когда женщина ушла, Лавиния обернулась и увидела Дугласа, который следил за ней из коридора.

— Папа не разрешил тебе это делать, — сказал он строго.

— Это мое дело, а не твое, — заявила Лавиния. — Ты ведь не расскажешь ему, правда?

— Наверное, — сказал он вредным голосом. — Я еще не решил.

— Если ты так сделаешь, я сразу же верну это туда, где взяла! — она подняла клубок нити из кошмаров и притворилась, что собирается засунуть ее Дугласу в ухо, и он выскочил из комнаты.

Пока она стояла там, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что напугала его, нить в ее руке поднялась, словно зачарованная змея, и указала дальше по коридору.

— Что такое? — спросила Лавиния. — Ты хочешь куда-то пойти?

Она пошла туда, куда указывала нить. Когда они дошли до конца коридора, та указала налево — на кабинет ее отца. Едва они остановились у запертой двери, нить потянулась к замку. Лавиния подняла ее и дала вползти, словно червяку, в замочную скважину, и через несколько секунд раздался щелчок, и дверь открылась.

— Ну надо же! — восхитилась Лавиния. — А ты оказывается умненький маленький кошмарик.

Она проскользнула внутрь и затворила за собой дверь. Нить выползла из замка, упала ей в руку и указала через комнату на ящик стола, куда отец Лавинии спрятал остальные нити. Она хотела быть со своими друзьями!

Лавинию охватило чувство вины, но она быстро отогнала его — они всего лишь забирают себе то, что по праву принадлежит ей, вот и все. Когда они подошли к ящику, нить снова повторила свой фокус, открыв навесной замочек, которым тот был заперт, и ящик открылся. Увидев друг друга, новая нить и старая напряглись и отпрянули назад. Они закружили по столу, осторожно обнюхивая друг друга, словно собаки. Каждая, похоже, решила, что другая настроена дружелюбно, и в мгновение ока они переплелись и образовали шар размером с кулак.

Лавиния засмеялась и захлопала в ладоши. Как чудесно! Как замечательно!

Днями напролет люди шли к двери их дома, чтобы просить помощи Лавинии: мать, мучаемая снами о том, что пропал ее ребенок; малыши, которых приводили встревоженные родители; старик, который каждую ночь раз за разом переживал сцены той кровавой войны, на которой он воевал полвека назад. Она вытянула из них десятки кошмаров и добавила к шару. По прошествии трех дней шар стал большим как арбуз. Через шесть он был уже размером почти с их пса, Шустрика, который скалил зубы и рычал всякий раз, когда видел его. (Когда шар зарычал в ответ, Шустрик выпрыгнул в открытое окно и не возвращался).

По ночам она не ложилась допоздна и изучала этот шар. Она прокалывала его, отковыривала от него кусочки и рассматривала их в микроскоп. Она внимательно штудировала медицинские учебники своего отца в поисках упоминания о нитях, живущих внутри ушного канала, но не нашла ничего. Это означало, что она сделала научное открытие — что, возможно, и сама Лавиния была научным открытием! Вне себя от волнения она стала мечтать о клинике, где она могла бы использовать свой дар, чтобы помогать людям. Все, от нищих до президентов, приходили бы к ней, и может быть, однажды кошмары остались бы в прошлом! От этой мысли она почувствовала себя такой счастливой, что несколько дней порхала как на крыльях.

Между тем брат большую часть времени избегал ее. Шар заставлял его чувствовать себя ужасно неуютно: то, как он постоянно извивался, даже когда находился в покое; тот еле уловимый, но распространяющийся повсюду запах тухлых яиц, который он источал; то равномерное низкое жужжание, которое он издавал, и которое невозможно было игнорировать по ночам, когда в доме не слышно было больше никаких других звуков. А также то, как он повсюду следовал по пятам за его сестрой, словно преданный питомец: вверх и вниз по лестнице, в кровать, за обеденный стол, где терпеливо дожидался объедков, и даже в ванную комнату, где наскакивал на дверь до тех пор, пока она не выходила{25}.

— Тебе нужно избавиться от этой штуки, — сказал ей Дуглас. — Это всего лишь мусор из человеческих голов.

— Мне нравится, когда Бакстер поблизости, — ответила на это Лавиния.

— Ты дала ему имя?!

Лавиния пожала плечами:

— По-моему, он милый.

Но правда была в том, что Лавиния не знала, как от него избавиться. Лавиния пыталась запереть Бакстера в сундуке, чтобы она могла выйти в город без катящегося позади нее шара, но он разломал крышку и выбрался. Она кричала и злилась на него, но Бакстер только подпрыгивал на месте, в восторге от того, что ему уделили столько внимания. Она даже попыталась завязать его в мешок и, выйдя с ним на окраину города, бросить его в реку, но Бакстер каким-то образом освободился и вернулся в ту же ночь: ввинтился в щель почтового ящика, вскатился вверх по ступеням и прыгнул ей на грудь грязной мокрой массой. В конце концов она дала этому разумному шару имя, что сделало его постоянное присутствие чуть менее нервирующим.

Все это время она прогуливала школу, но когда прошла неделя, больше пропускать она не могла. Она знала, что Бакстер покатится следом за ней, и вместо того, чтобы объяснять ее клубок из кошмаров учителям и одноклассникам, она затолкала Бакстера в сумку, повесила ее через плечо и взяла с собой. Пока сумка была рядом с ней, Бакстер сидел тихо и не создавал проблем.

Но Бакстер был не единственной ее проблемой. Новости о таланте Лавинии распространились и среди других учеников, и когда учитель не смотрел, толстощекий задира по имени Глен Фаркус нацепил ей на голову ведьмовской колпак, сделанный из бумаги.

— По-моему, это твое! — заявил он, и все мальчишки засмеялись.

Она сорвала колпак и швырнула на пол.

— Я не ведьма, — прошипела она. — Я — врач.

— Да ну? — съязвил он. — Это потому тебя отправляют учиться вязанию, пока все мальчики изучают науки?

Мальчишки засмеялись так громко, что учитель потерял терпение и заставил всех переписывать словарь. Пока они сидели и тихо писали, Лавиния залезла в сумку, вытянула одну ниточку из Бакстера и зашептала ей. Нить сползла по ножке ее стола, проползла по полу, поднялась по стулу Глена и забралась ему в ухо.

Он, похоже, не заметил этого. И никто другой тоже. Но на следующий день Глен пришел в школу бледный и трясущийся.

— В чем дело, Глен? — спросила его Лавиния. — Плохо спал ночью?

Глаза мальчика расширились. Он попросил разрешения выйти из класса и не вернулся.

В тот вечер Лавиния и Дуглас получили известие о том, что их отец возвращается на следующий день. Лавиния понимала, что ей нужно придумать способ, как спрятать от него Бакстера, по крайней мере, на время. Применив все знания, полученные на так ненавидимых ею уроках домоводства, она размотала Бакстера, связала из него пару чулок и надела себе на ноги. И хотя чулки чесались страшно, ее отец вряд ли бы что-то заметил.

Он возвратился следующим вечером, запыленный и помятый с дороги, и после того, как он обнял обоих своих детей, он отослал Дугласа из комнаты, чтобы поговорить с Лавинией наедине.

— Ты хорошо себя вела? — спросил ее отец.

Внезапно у Лавинии отчаянно зачесались ноги.

— Да, папа, — ответила она, почесывая одну ногу о другую.

— Ну тогда я горжусь тобой, — сказал ее отец. — Особенно потому, что перед отъездом я не привел тебе ни одной веской причины, почему я не хочу, чтобы ты использовала свой дар. Но я думаю, теперь я смогу объяснить лучше.

— Да? — откликнулась Лавиния. Она была ужасно рассеянна, ей потребовалась вся ее сила воли и концентрация, чтобы не наклониться и не почесать ноги.

— Кошмары не похожи на опухоли или пораженные гангреной конечности. Они, безусловно, неприятны, но иногда неприятные вещи служат какой-то цели. Возможно, не все они должны быть удалены.

— Ты думаешь, что кошмары могут быть хорошими? — спросила Лавиния. Ей стало немного полегче, когда она смогла почесать одну ногу о твердую ножку стула.

— Не то чтобы хорошими, — сказал ее отец. — Но я думаю, некоторые люди заслужили свои кошмары, а некоторые — нет, и как ты поймешь, кто есть кто?

— Я просто могу сказать это, — ответила Лавиния.

— А если ты ошибаешься? — возразил ее отец. — Я знаю, что ты очень смышленая, Винни, но даже самые смышленые люди порой ошибаются.

— Тогда я могу засунуть их обратно.

Ее отец опешил:

— Ты можешь засунуть кошмары обратно?

— Да... я..., — она чуть было не рассказала ему о Глене Фаркусе, потом решила, что лучше не стоит. — Думаю, что могу.

Он тяжело вздохнул.

— Это слишком большая ответственность для такого маленького ребенка. Пообещай, что ты не будешь пытаться делать ничего такого, пока не станешь старше. Гораздо старше.

Ее так мучил этот ужасный зуд, что она едва слушала его.

— Обещаю! — выпалила она и бросилась наверх, чтобы снять чулки.

Она закрылась в своей комнате, сняла платье и попыталась сорвать чулки, но те не снимались. Бакстеру нравилось оставаться приклеенным к ее коже, и сколько бы она не тянула и не дергала, он не сдвинулся с места. Она даже попробовала использовать нож для писем, но его металлическое лезвие согнулось прежде, чем она смогла отсоединить Бакстера от своей кожи хоть на миллиметр.

В конце концов она зажгла спичку и поднесла ее к ноге. Бакстер заскулил и съежился.

— Не заставляй меня это делать! — пригрозила она и поднесла спичку ближе.

Неохотно, Бакстер отклеился от ее ноги и снова принял сферическую форму.