Помоги проекту - поделись книгой:
— Конечно требуется время, чтобы немного привыкнуть, но это несравненно лучше, чем альтернатива.
— А что такого плохого в том, чтобы быть человеком? — теперь уже была очередь Чжэна чувствовать себя оскорбленным.
— Ничего, — ответил его отец, — если человек — это то, чем тебе суждено быть. Мне лично не суждено было быть человеком вечно, хотя многие годы я не мог смириться с этим. Я боролся с теми переменами, что происходили со мной... и что также происходят и с тобой. Я требовал помощи у докторов, а когда стало ясно, что они бессильны, я разыскал другие далекие народы и культуры и советовался с их колдунами и знахарями, но никто не мог остановить это. Это было невыразимо печально. В конце концов я не смог больше это выносить, и я оставил дом, нашел себе в океане клочок суши, на котором мог бы жить, и позволил своему песку рассыпаться, а своей траве расти и, о небеса, что это было за облегчение.
— И ты в самом деле счастлив, будучи вот таким?! — удивился Чжэн. — Кусок наводненных ягуарами джунглей посреди океана?!
— Да, — ответил его отец. — Хотя, признаю, быть островом порой очень одиноко. Единственный другой Кокоболо в этой части света — нудный старый брюзга, а те немногие люди, что посещают меня, хотят лишь выкачать мою кровь. Но если мой сын будет рядом со мной... ах, большего нечего и желать!
— Прости, — сказал Чжэн, — но я не поэтому приехал. Я не хочу быть островом. Я хочу быть нормальным!
— Но мы с тобой
— Ты просто слишком рано сдался, вот и все. Должно же быть лекарство!
— Нет, сын, — сказал остров, испустив вздох такой силы, что у Чжэна отбросило назад волосы. — Лекарства нет. Это наша естественная форма.
Для Чжэна эти новости были хуже, чем смертный приговор. Подавленный безысходностью и гневом, он злился и плакал. Его отец пытался утешить его. Он поднял постель из мягкой травы, чтобы Чжэн мог прилечь на нее. Когда начался дождь, он нагнул пальмы так, чтобы они укрыли его. Когда Чжэн вконец вымотался и уснул, его отец держал диких кошек на расстоянии, отпугивая их устрашающим рокотом.
Когда утром Чжэн проснулся, он оставил позади свое отчаяние. В нем была железная воля, и она отказывалась принимать его потерю человечности. Он будет бороться за нее, есть лекарство или нет, и если потребуется, будет бороться до самой смерти. Что же касается его отца — от одной мысли о нем Чжэну становилось невыносимо грустно, так что он решил никогда больше о нем не думать.
Он встал и направился прочь.
— Подожди! — позвал его отец. — Пожалуйста, останься и присоединись ко мне. Мы оба станем островами, ты и я — будет маленький архипелаг! — и у нас всегда будет компания друг друга. Это судьба, сынок!
— Это не судьба, — с горечью ответил Чжэн. — Ты сделал выбор.
И он ушел в джунгли.
Его отец не пытался остановить его, хотя с легкостью мог бы это сделать. Горестный стон поднялся из недр его рта-пещеры вместе с волнами горячего дыхания, которые пронеслись над островом. Пока он плакал, ветви деревьев качались и дрожали, что вызвало легкий дождь из рубинов. Чжэн останавливался то тут, то там, чтобы подобрать их, и набивал ими свои карманы, и к тому времени, как он добрался до бухты и вышел к кораблю, он собрал достаточно слез своего отца, чтобы оплатить жалование своего экипажа и пополнить дома свою опустевшую казну.
Его люди обрадовались, когда увидели его, думая уже, что его загрызли ягуары, по его приказу они подняли якорь и отправились в Тяньцзинь.
— Что насчет вашего отца? — спросил его первый помощник, отводя Чжэна в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз.
— Я удовлетворился мыслью, что он умер, — коротко ответил Чжэн, и помощник кивнул и больше об этом не заговаривал.
Даже когда Кокоболо постепенно исчез вдали, Чжэн все еще мог слышать плачь своего отца. Борясь с накатившим на него сильным чувством жалости, он стоял на носу корабля и отказывался оглядываться.
Целый день и всю ночь стая китов полосатиков мчалась вслед за кораблем и пела ему.
Он заткнул уши и изо всех сил старался не слушать их.
За время своего долгого плавания домой Чжэн стал одержим сдерживанием изменений, которые происходили с ним. Он брил ноги и выщипывал водоросли из подмышек. Его кожа была почти всегда припудрена слоем мелкого песка, который источали его поры, так что он начал носить одежду с высоким воротником и длинными рукавами и каждое утро купался в морской воде.
В день, когда он прибыл домой, перед тем как увидеться с женой, Чжэн отправился к хирургу. Он велел ему сделать все необходимое, чтобы сдержать его трансформацию. Хирург дал Чжэну сильное снотворное, а когда Чжэн проснулся, то увидел, что его подмышки заполнены липкой смолой, его кожа покрыта клеем, чтобы заткнуть его поры, а его стопы ампутированы и заменены деревянными протезами. Чжэн оглядел себя в зеркало и преисполнился отвращением. Он выглядел странно. Все же, с мрачным оптимизмом он считал, что жертва, которую он принес, спасла его человечность, так что он заплатил доктору и захромал домой на своих новых деревянных ногах.
Когда жена увидела его, то чуть не упала в обморок.
— Что ты с собой сделал?! — воскликнула она.
Он сочинил историю о том, как пострадал, спасая в море одному человеку жизнь, а заклеенную кожу объяснил плохой реакцией на тропическое солнце. Он повторил эту же ложь своей семье и его партнерам по бизнесу, прибавив к ней ложь о том, как он нашел на Кокоболо тело своего отца{20}. Лю Чжи, сказал он им, был мертв. Их больше интересовали рубины, которые он привез с собой.
Какое-то время его жизнь была нормальной. Его странная поросль перестала расти. Хромая на своих деревянных ногах, он сменил свое причудливое несчастье на вполне мирское, и это его устраивало. Рубины снискали ему славу не только богача, но также и исследователя: ведь он нашел Кокоболо и вернулся, чтобы поведать об этом. В его честь устраивались банкеты и званые вечера.
Чжэн пытался убедить себя, что он счастлив. В надежде, что это поможет заглушить тоненький голосок сожаления, который звучал в нем время от времени, он постарался убедить себя, что его отец и в самом деле был мертв. Это все в твоей голове, сказал он себе.
Но временами, когда дела приводили его на причалы, ему казалось, что он все еще слышит песни китов, зовущих его обратно на Кокоболо. Временами, глядя на океан в подзорную трубу, он мог поклясться, что видел на горизонте знакомые очертания, и это был не корабль, и ни один из нанесенных на карту островов. Постепенно, по прошествии нескольких недель, он начал чувствовать, как внутри него нарастает странное давление. Особенно сильно оно ощущалось, когда он был недалеко от воды: она словно напоминала его телу, чем оно хочет стать. Когда он стоял на краю причала, устремив взгляд на океан, он чувствовал, как трава, песок и водоросли, которые он запер внутри себя, стараются выбраться наружу.
Он перестал подходить к воде. Он поклялся, что нога его больше не ступит на палубу корабля. Он купил дом в глубине суши, где ему никогда не пришлось бы смотреть на океан. Но и этого оказалось недостаточно: он чувствовал это давление всякий раз, когда принимал ванну или умывался, или попадал под дождь. Он перестал принимать ванны и умываться и никогда не выходил на улицу, если на небе было хоть одно темное облачко. Он даже не пил воды из боязни, что она может пробудить в нем желания, которые он не сможет контролировать. Когда ему совсем уж требовалось пить, он посасывал мокрую тряпицу.
— Ни капли, — велел он своей жене. — Я не позволю в этом доме ни единой капли.
И так это и продолжалось. Много лет провел Чжэн, не притрагиваясь к воде. Старый и сухой как пыль, Чжэн стал напоминать очень большую изюмину, но ни его поросль, ни желания не возвращались. У него с женой никогда не было детей, отчасти потому что Чжэн был заклеен с головы до пят, отчасти оттого, что он боялся передать свой недуг следующим поколениям.
Однажды, собираясь составить завещание, он разбирал свои личные вещи. На дне одного из ящиков стола он натолкнулся на маленький шелковый мешочек, а когда перевернул его, на ладонь ему упал рубин. Он продал все рубины уже давным-давно и думал, что этот последний потерялся, и все же он был тут, тяжелый и прохладный он лежал в его руке. До этого мгновения он не думал о своем отце почти полжизни.
Его руки начали дрожать. Он спрятал рубин с глаз подальше и вернулся к своим делам, но, похоже, он не мог остановить то, что начало подниматься внутри него.
Откуда придет влага, он не мог и представить. Он ведь даже тряпку не сосал уже три дня, но его зрение начало расплываться, а его глаза наполняться слезами, словно внутри него открылись какие-то скрытые резервы.
— Нет! — вскричал он, ударяя кулаками по столу. — Нет, нет, нет!!!
Он отчаянно оглядел комнату в поисках чего-нибудь, что отвлекло бы его мысли. Он отсчитал от двадцати в обратном порядке. Он спел глупую песенку. Но ничего не могло остановить это.
Когда наконец это случилось, событие это оказалось таким до скучного простым, что он подумал, не делает ли он из мухи слона. Одна единственная слеза сбежала по его щеке, скатилась к подбородку и упала на пол. Он стоял как вкопанный, и, не отрываясь, смотрел на темное пятно, которое она оставила на дереве.
Несколько долгих секунд все было тихо и спокойно. А затем то, чего больше всего боялся Чжэн, случилось. Оно началось с этого старого чувства ужасного давления внутри него, которое через считанные секунды стало просто невыносимым. У него было ощущение, что по его телу прокатывается землетрясение.
Покрывавший его клей растрескался и отвалился. Песок начал литься из его кожи. Смола, которая залепляла его подмышки, рассыпалась, и длинные жгуты водорослей выстрелили из него с огромной скоростью. Меньше чем за минуту они заполнили почти всю комнату, в которой он стоял, и он понял, что ему надо убираться из дома, или тот будет уничтожен. Он выбежал наружу... и попал прямо под ливень.
Он упал посреди улицы, и из него хлынули песок и водоросли. Люди, которые увидели это, с криками разбежались. Его деревянные ноги отлетели, а из культей вырвались бесконечно длинные стебли травы. Его тело начало расти, дождь и трава смешивались с песком, образуя землю, которая слой за слоем оборачивалась вокруг него, словно один слой кожи за другим. Вскоре он стал широким как улица и высоким как его дом.
Собралась толпа и напала на него. Чжэн с трудом поднялся на свои травяные культи и попытался побежать. Он упал, раздавив своим весом дом. Он снова встал и тяжело зашагал дальше, медленно двигаясь к вершине холма грохочущими шагами, которые оставляли на дороге глубокие дыры.
Толпа преследовала его, к ней присоединились и солдаты, которые выпускали стрелы ему в спину. Из его ран хлынуло жидкое золото, которое лишь побудило еще больше людей присоединиться к атаке. Все это время Чжэн продолжал неуклонно расти, и вскоре он стал вдвое шире, чем его улица, и в три раза выше, чем его дом. Его облик быстро становился все менее человеческим, его руки и ноги пропали внутри гигантского земляного шара, в который превратилось его туловище.
Он добрался до верхнего конца улицы, переваливаясь на крохотных обрубках. Через секунду поглотило и их, и без опоры его шаровидное тело покатилось вниз по улице, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Его стало невозможно остановить. Он расплющивал дома, повозки и людей на своем пути, вырастая все больше и больше.
Он скатился в гавань, пронесся по трескающемуся причалу и плюхнулся в море, подняв волну такую большую, что все лодки вокруг него захлестнуло водой. Погруженный в воду и относимый течением, он стал расти еще быстрее, его трава, и земля, и песок, и водоросли распространились по воде, формируя маленький остров. Трансформация была такой всепоглощающей, что он не заметил приближения нескольких императорских боевых кораблей. Однако он их почувствовал, когда они начали палить в него из пушек.
Боль была невероятной. От его крови море засияло на солнце золотом. Он уже думал, что его жизнь вот-вот закончится... и тут он услышал знакомый голос.
Это был его отец, который звал его по имени.
Кокоболо ворвался в их ряды с чудовищным грохотом. Волна, которую он поднял, раскидала императорские корабли, словно те были игрушечными. Чжэн почувствовал, как что-то присоединилось к нему под поверхностью воды, а затем его отец потянул его в открытое море. Как только они оказались далеко от опасности, и кругом стало тихо, его отец использовал кокосовые пальмы, нагибая их и метая землю, чтобы заполнить ею дыры, которые были прострелены в Чжэне.
— Благодарю тебя, — произнес Чжэн. Его голос превратился в громкий рокот, исходивший, он сам не знал откуда. — Я не заслуживаю твоей доброты.
— Конечно заслуживаешь, — ответил его отец.
— Ты продолжал наблюдать, — сказал Чжэн.
— Да, — произнес его отец.
— Все эти годы?
— Да, — снова произнес тот. — У меня было чувство, что однажды тебе понадобится моя помощь.
— Но я был так жесток с тобой.
Его отец помолчал какое-то время. А потом он произнес:
— Ты — мой сын.
Кровотечение Чжэна остановилось, но теперь он чувствовал куда худшую боль — невероятный стыд. Чжэн был хорошо знаком со стыдом, но этот был совсем иного рода. Ему было стыдно за ту доброту, что ему выказали. Ему было стыдно за то, как он обошелся со своим бедным отцом. Но больше всего ему было стыдно за то, как он стыдился самого себя, и что из-за этого позволил с собой сделать.
— Прости, отец, — заплакал Чжэн. — Мне очень-очень жаль.
Даже когда он плакал, Чжэн чувствовал, что продолжает расти, его песок, трава и земля расползались все дальше, его водоросли превратились в густой подводный лес из бурых ламинарий. Коралловый риф, что окружал его отца, примкнул к тому, что начал формироваться вокруг Чжэна, и этими нежными объятиями старший Кокоболо повел младшего еще дальше в море.
— Я знаю чудесное местечко возле Мадагаскара, где мы сможем отдохнуть в безопасности, — сказал старший. — Думаю, тебе нужен хороший долгий сон.
Чжэн позволил вести себя, и по мере того, как проходили дни, он начал чувствовать что-то замечательное и совершенно новое.
Он чувствовал себя самим собой.
ГОЛУБИ СВЯТОГО ПАВЛА
Давным-давно в странные времена, задолго до того, как в Лондоне появились башни, колокольни или вообще какие-либо высокие здания, все голуби жили высоко на деревьях, подальше от суеты и склок человеческого общества. Им было безразлично, как люди пахнут, или какие странные звуки издают своими ртами, и вообще весь тот беспорядок, что они устраивали, но они весьма ценили разные чудесные съедобные штуки, которые они роняли на улицах или выбрасывали в мусорные кучи. Поэтому голубям нравилось находиться неподалеку от людей, но не так, чтобы
Но затем Лондон начал расти, и не только вширь, но и ввысь, и люди начали строить наблюдательные башни и церкви с высокими шпилями, и разные другие штуки, которые вторгались в то, что голуби считали своими личными владениями. Так что голуби созвали совет, и тысячи и тысячи их собрались на пустынном острове посреди Темзы{21}, чтобы решить, что делать с людьми и их все продолжающими расти зданиями. Голуби были демократичными, они выступали с речами и выставили этот вопрос на голосование. Небольшой контингент проголосовал за то, чтобы примириться с людьми и разделить воздух. Еще меньшая группа высказалась за то, чтобы оставить Лондон и найти другое, не такое густонаселенное место. Но абсолютное большинство было за то, чтобы объявить войну.
Конечно голуби знали, что они не смогут выиграть войну против людей — да и не хотели этого делать. (Кто тогда будет выбрасывать для них объедки, если все люди умрут?) Но голуби были экспертами в искусстве диверсий, и с помощью продуманной комбинации разрушений и вандализма они начали многовековую борьбу за то, чтобы удержать людей на уровне земли, где им и место. Вначале это было просто, потому что люди строили все из дерева и соломы. Всего лишь пара тлеющих угольков, брошенных на соломенную кровлю, превращала раздражающе высокое здание в пепел. Но люди продолжали строить — их было чрезвычайно трудно разубедить — и голуби продолжали поджигать все строения выше двух этажей, едва только люди успевали их возводить.
Со временем люди стали умнее и начали строить свои башни и колокольни из камня, а потому сжечь их стало гораздо труднее. Тогда вместо этого голуби стали всячески мешать их строительству. Они клевали строителей в головы, сбивали вниз леса и испражнялись на архитектурные планы. Это немного замедляло работу людей, но не останавливало ее, и через несколько лет вырос величественный собор, который был выше, чем все деревья в Лондоне. Голуби посчитали его оскорблением взора и посягательством на их господство в небе. От этого они стали ужасно сварливыми.
К счастью вскоре на город совершили набег викинги и сровняли собор с землей — как и большую часть Лондона. Голуби просто влюбились в викингов, которым дела не было до высоких зданий и которые повсюду оставляли много вкусного мусора. Но через несколько лет викинги ушли, и строители высоких башен снова принялись за работу. Они выбрали высокий холм с видом на реку и построили там огромный собор, рядом с которым все казалось карликовым. Они назвали его Собор Святого Павла. Раз за разом голуби пытались сжечь его, но люди поставили на защиту собора небольшую бригаду пожарных, и все усилия голубей шли прахом.
Разозленные своей неудачей, голуби начали устраивать пожары по соседству, с подветренной от собора стороны, по ночам, когда дул особенно сильный ветер, в надежде, что огонь распространится. Ранним утром второго сентября 1666 года их попытки увенчались катастрофическим успехом. В тот день голубь по имени Несмит поджег пекарню в полумиле от собора Святого Павла. Как только пекарня занялась, свирепый ветер погнал огонь в сторону собора. Он сгорел полностью, все его нефы и все звонницы, все-все, а через четыре полных разрушений дня эта же участь постигла и восемьдесят семь других церквей, а также более тысячи домов. Город превратился в дымящиеся руины{22}.
Голуби и не предполагали, что разрушения будут настолько масштабными, и они чувствовали себя от этого поистине ужасно. В эмоциональном плане это совершенно отличалось от набегов викингов. Хотя разрушения были похожими, на этот раз это была полностью их вина. Они созвали собрание и принялись совещаться о том, не покинуть ли им Лондон вообще. Возможно, спорили некоторые, они больше не заслуживают жить в этом городе. Голоса разделились, и они решили слететься на следующий день и обсудить этот вопрос снова. Но в ту же ночь начались ответные нападения. Часть людей как будто догадались, что в пожаре виноваты именно голуби, и решили выгнать их из города. Они пропитывали хлебные крошки мышьяком и пытались отравить голубей. Они срубали облюбованные голубями для гнездования деревья и уничтожали их гнезда. Они гоняли голубей метлами и палками и стреляли в них из мушкетов. После такого ни один голубь не пожелал покинуть город, так как все они были очень гордыми. Вместо этого они проголосовали за продолжение борьбы.
Голуби клевались и гадили, и разносили болезни, и делали все, что только было в их силах, чтобы сделать людей несчастными. В свою очередь люди ожесточили свою борьбу с птицами. По правде говоря, голуби не могли сделать чего-то большего, чем просто досаждать людям, но когда те начали восстанавливать собор — самый символ их высокомерности — голуби развернули полномасштабную войну. Тысячи и тысячи их слетелись на строительную площадку, рискуя своими крыльями и жизнями, чтобы прогнать рабочих. День за днем между людьми и птицами велись решительные сражения, и не важно, сколько голубей или людей погибало, на их место как будто всегда приходило еще больше. Они зашли в тупик. Строительство застопорилось. Казалось, что никогда уже на месте прежнего собора Святого Павла не будет возведен новый собор, и что голубей Лондона будут преследовать и убивать вечно.
Прошел год. Голуби продолжали сражаться, а их число — сокращаться, и хотя люди упорно восстанавливали остальную часть Лондона, они, похоже, отказались от планов насчет собора. Тем не менее, расправы продолжались, поскольку ненависть между людьми и голубями въелась очень глубоко.
Однажды, когда на острове у голубей было собрание, к берегу причалила лодка, в которой приплыл один единственный человек. Голуби встревожились и уже собирались наброситься на него всей стаей, но тут он вскинул руки и крикнул: «Я пришел с миром!» Чуть позже они узнали, что он был не такой как другие люди — сбивчиво, ломано, он мог говорить на родном языке голубей, состоящем из щебета и воркования. Он много знает о птицах, сказал он им, причем о странных птицах, так как его мать была одной из таких. Более того, он сочувствует их делу и хочет заключить мир.
Голуби пришли в изумление. Они проголосовали и решили не выклевывать этому человеку глаза... по крайней мере, не сейчас. Они принялись задавать ему вопросы. Человека звали Рен, что означало «королёк»{23}, и он был архитектором. Его друзья-люди поручили ему еще раз попытаться восстановить собор на холме.
— Ты зря тратишь время, — сказал ему Несмит — поджигатель и лидер голубей. — Слишком многие из нас погибли, чтобы не дать этому случиться.
— Конечно, без мира ничего не построить, — ответил на это Рен, — а никакого мира не достичь без взаимопонимания. Я пришел искать новое взаимопонимание между вашим и моим народами. Во-первых, мы признаем, что воздух — это ваши владения, и мы не будем в нем ничего строить без вашего разрешения.
— А с чего бы нам давать вам разрешение?
— Потому что новое здание будет отличаться от тех, что были раньше. Оно не будет предназначено исключительно для использования людьми. Оно будет также и вашим.
Несмит рассмеялся:
— А какая нам нужда в здании?
— Как же, Несмит, — сказал другой голубь, — если бы у нас было здание, мы смогли бы укрыться от холода и дождя, когда случится непогода. Мы могли бы вить там гнезда и откладывать яйца, и оставаться в тепле.
— Не тогда, когда повсюду будут люди, которые станут тревожить нас! — ответил Несмит. — Нам нужно наше собственное пространство.
— Что, если я пообещаю вам такое? — сказал Рен. — Я сделаю собор таким большим, что люди вообще не будут заинтересованы в использовании верхней его половины.
Рен сделал больше, чем просто дал обещания. Он вернулся на следующий день, чтобы обсудить свои чертежи, и даже изменил их, чтобы удовлетворить прихоти голубей. Они требовали разнообразные укромные уголки и закоулки, и башенки, и арки, которые едва ли пригодились бы людям, но для голубей были уютнее, чем любая гостиная, и Рен согласился. Он даже пообещал голубям сделать для них отдельный вход, который располагался бы высоко над землей и был бы недоступен для бескрылых созданий. Взамен голуби пообещали не стоять на пути у строительства, а когда собор будет построен, не слишком шуметь во время служб и не испражняться прихожанам на головы.
Так было заключено это историческое соглашение. Голуби и люди прекратили воевать и вернулись к тому, что просто слегка раздражали друг друга. Рен построил собор —
Поделиться книгой: