Разрушительная красота (сборник)

— Встать! — после паузы тихо говорит мама Эли. — Выйди в прихожую и там жди свою маму. Вы уходите.

Нина открыла рот, явно для того, чтобы огрызнуться, но, посмотрев на всех, молча повиновалась.

— Рита, — сказала мама, — никаких претензий ни к твоей дочери, ни к твоему воспитанию. Просто в нашем доме такое произойти не может. Завтра возвращайтесь, никто ни о чем не напомнит. Не думаю даже, что Валя примет извинения Нины. Я бы не приняла. И не приму. Мы просто постараемся это забыть. До свидания.

Они вернулись на следующий день. Нина вела себя как шелковая. Вскоре они с Элей даже подружились. Но… Но тот день был.

— Валя-Валечка, — горько позвала шепотом Эля.

Это был удивительный человек с невероятной судьбой. Она жила в глухой деревне до поздней молодости. С какой-то деградировавшей родней. Сирота. Невероятной была красоты, Эля любовалась на нее в детстве. Валя не знала ни одной буквы. Никогда не выезжала за пределы своей деревни. Никогда не училась. Просто батрачила на родню. Мыла, стирала, доила корову, разводила птиц. Молоко, творог и масло носила продавать к дороге, которая вела в ближайший крупный поселок. Там с ней познакомилась бабушкина подруга, которая остановилась купить продукты по дороге на дачу. Стала ездить за ними специально. Они разговаривали. И когда бабушка сказала ей, что они ищут хорошую няню с проживанием для родившейся замечательной внучки, подруга сказала:

— Давай съездим к одной девушке. Она не умеет ни читать, ни писать. Но умница. И детей нянчить умеет.

— То есть как — не умеет читать и писать? А как же обязательное образование? — спросила бабушка.

— Я как-нибудь возьму тебя с собой в поездки по мертвым деревням России, о которых пишу книгу. И ты увидишь, в каком веке живут там люди. Как жили при феодализме, при крепостничестве, при сталинском режиме, при развитом и прочем социализме. Если не было со времен царя дороги до поселка, где есть школа, то ее нет сейчас, не будет потом. Как рожали бабы дома с повитухой или без, так и рожают. Когда были земские врачи, те еще ходили, ездили на извозчиках к любым больным. Теперь нет. А этой несчастной мать умерла при родах. Ее приютили родственники, но даже не подумали регистрировать. Вырастили батрачку.

Бабушка часто рассказывала тот разговор, как она сомневалась, стоит ли брать дикарку, но потом что-то всех очень зацепило в этой истории. Элина вспомнила однажды в путешествии по старой России тот рассказ. Она видела в двадцать первом веке, в эпоху высоких технологий и невероятных достижений настоящих Маугли в деревенских домах. Даже сейчас некоторые селяне покупают себе сирот в батраки. Кто в мире поймет, что такое выгребные ямы, как люди могут жить без света и воды, забивать скот, потому что нечем кормить.

Эля тогда с однокурсниками поехали в Ростовскую область, на Дон, хотели посмотреть знаменитых на весь свет элитных лошадей Буденновского конезавода. Эле всегда казалось, что кони — высшие, божественные существа.

Ребята не знали, что произошло там пять лет назад. А там они увидели не рысаков, а убитый, мертвый рай. Рейдерский захват из Москвы. Перед приходом нового «директора» ворвались на завод некто в масках и с оружием. Коней перебили. Потом отправили мертвых и живых под нож, на колбасу. Люди потеряли все: заработок, любовь, гордость от своей прекрасной работы. Кто не успел убежать, кому некуда, не на что и уже незачем уехать, тот остался доживать в собственных слезах среди руин воспоминаний. И лишь один человек был счастлив. Ему удалось спасти самого прекрасного, самого золотого рысака, победителя множества международных выставок… Так они и жили в своем нечаянном счастье, вдвоем, живые. И по убитой деревне своей неземной поступью ходил золотой рысак, помнящий свою славу, а его обнимал и плакал от любви и восторга этот странный человек, которому больше ничего не нужно, чем спасенная красота и эта, одна жизнь.

С тех пор Эля не читает розовые слюни о счастливой деревне. И никогда не ездила на «пленэр». Другую Валю-Валечку ей искать незачем. Некого нянчить.

После рассказа подруги бабушка и папа поехали посмотреть на странную протеже. Вернулись с Валей и ее хозяйственным мешочком в цветах. Читать и писать Валю учила Элина. Ни у кого не было такой благодарной и счастливой ученицы…

Мама оформила ей паспорт, сказав, что это ее дальняя родственница, у которой сгорели документы при пожаре. Папа для этого съездил в деревню, чтобы получить у древнего старичка, оставшегося от какого-то органа управления в полностью не работающей деревне, справку.

…Элина быстро вернулась в комнату, где звонил ее телефон. Легка на помине эта Нина.

— Слушаю, Нина.

— Я на минуту. Ты спрашивала про личную жизнь. Так вот мой Гриша, который, как ты знаешь, ушел от меня к этой кошмарной бабе, уже четыре месяца кормит червей.

— Не поняла тебя. Что ты имеешь в виду?

— Помер! Моими молитвами. Но успел перед смертью переписать квартиру свою на нее.

— Что с Гришей случилось?

— Рак. Говорю же, моими молитвами. Они его и там достанут. Ты поняла про квартиру?

— Что тут не так? Эта женщина — его законная жена.

— Ты не понимаешь? Он прожил со мной пять лет. А с этой — год. И уже таскался по больницам. Такая лямур-тужур.

— Поняла. Напиши мне в эсэмэс, пожалуйста, где он похоронен, участок, место. Я съезжу, попрощаюсь. А что тебе сказать, Нина, даже не знаю. То ли соболезнования, то ли поздравления по поводу твоих молитв, то ли пожалеть тебя из-за квартиры. Вопрос, зачем тебе вторая квартира, риторический. Это значит, отвечать не нужно. Спасибо, что сообщила.

— У нее тоже есть вторая, — выпалила Нина, пока Эля не разъединилась. — Однушка какая-то. То есть была. Она сразу ее продала. На операцию. Смысл — на последней стадии делать операцию?

Плохо болеть еще и потому, что выпадаешь из круга, защищенного регулярными делами, работой. Стоишь, лежишь тут, как мишень. И никто не промахивается. Память даже не ищет в душе свободные места — лупит по ранам. А Нина… Она всегда несчастный случай, который не может не состояться. Гриша, ее муж, был скромным, очень интеллигентным заведующим лабораторией одного НИИ. Они приходили вместе сюда еще при родителях Эли. Потом он иногда заезжал к Эле один, если оказывался поблизости. Он всегда хотел есть, оставаясь худым, торопливо рассказывал о работе, смотрел беспомощно и вопросительно глазами в сильных очках, плохо покашливал. Дело было не в легких, понимала Эля. Это что-то похожее на сильный, запущенный гастрит. Или язву. Она как-то позвонила Нине и сказала:

— Нина, Гришу надо показать врачу. Ему нужна диета и частое питание.

— Он что, жаловаться к тебе приходил? Что не кормлю?

— Нет, — ответила Эля. — Мой вывод.

Это была ошибка — позвонить ей. Проблема Гриши могла быть связана и с тем, что ему нельзя нервничать. Нина уже уморила свою достаточно молодую маму. Она однозначно моральный вампир. Жалко, что он так поздно решился уйти к своей сотруднице, к которой его привела не столько любовь, сколько желание спастись. Но и любовь тоже была, конечно. Просто он выглядел все хуже и хуже. И перед тем, как уйти от Нины, приехал к Эле.

— Мне хотелось бы узнать, как ты к этому относишься. Я люблю Свету. А она любила меня еще до того, как я на Нине женился. Потому и замуж не вышла.

— Я скажу, как отношусь. Беги к Свете прямо сейчас, не заходя домой.

Он побежал… Нина еще попила кровь с разводом. Ей все не давала покоя его квартира, маленькая квартира, по поводу которой она все время строила какие-то планы. Их было так много, что из-за этого не успела осуществить. Света, значит, пыталась его спасти. А Нина, разумеется, продолжала их изводить, мстить, нести подлую ахинею, типа: «Смысл — на последней стадии». Жалко очень Гришу. Убитая жизнь кроткого человека. Жертвы.

…Жертвы. Эля была в девятом классе, когда их учительница по математике Лидия Михайловна сказала в конце урока:

— Ребята, я хочу с вами поговорить и посоветоваться. У меня есть сын вашего возраста. Павел. Он болен. У него ДЦП — детский церебральный паралич. Он не очень хорошо ходит, неважно говорит. Но он неплохо учился в интернате, не отстал от вас по программе. Мы с ним решили, что он может вернуться домой, быть рядом со мной и обычными ребятами, такими, как вы. Скажу больше: он не может быть в интернате. Это сказывается на его состоянии плохо. Короче, Екатерина Васильевна, наш директор, согласна взять его в ваш класс. Если вы не возражаете.

— А чего нам возражать, — пожал плечами один мальчик.

— Ну, не всем приятно смотреть на больных людей. Но если вы не возражаете, то я вам очень благодарна.

Павлик пришел. Плохо говорил и плохо ходил. Но действительно был неплохо подготовлен. И, главное, он был счастлив. Новые одноклассники все ему так нравились. Почти после каждого урока к нему прибегала мама, после школы они вместе уезжали домой. В страшном сне не приснится то, что произошло…

…Есть Элине по-прежнему не хотелось, работать тоже не получилось. Она решила выйти все же в ближайший магазин. Вспомнила мамины советы об обильном питье. Ни воды, ни молока в холодильнике не было. Собралась. И тут позвонило ее настоящее.

— Привет. Ты где? Заехал за тобой на Каширку, сказали, что ты заболела.

— Здравствуй, Сережа. Это правда. То ли грипп, то ли простуда.

— Ты дома? Я приеду! Что привезти?

— Дома… Но, знаешь, у меня все есть, я в жутком виде, и температура, нужно просто поспать.

— Ну, спи. Я приеду и подожду, пока проснешься.

— Спасибо. Не нужно. Мне не уснуть, если ты будешь ждать, чтобы я проснулась. Не обижайся. Я обязательно позвоню, когда немного лучше станет. Или, наоборот, хуже.

— Выздоравливай. Звезда детского сада номер сто.

Он резко разъединился, не дослушав ее ответа. Элина устало присела на подлокотник кресла в прихожей. Не понял. Такой простой расклад. Ей нужно полежать, ей нужно это сделать одной, ей сейчас не нужен Сергей… И последняя причина объясняет первые две. Потому что если бы был нужен, лежать и не быть одной казалось не так уж плохо, наверное. Как веселятся, видимо, судьбы, когда навстречу одному тяжелому человеку посылают другого, не менее тяжелого.

Сергей Карев, хороший писатель, с хорошей популярностью у интеллигентной, критичной, избирательной аудитории, встретил Элину в МИФИ, куда его пригласили на встречу со студентами, аспирантами и преподавателями. Элина эту встречу вела. Почитала перед ней его последние книги. Ей понравилось. Что-то очень понравилось. Иногда возникал странный эффект: как будто в чужом тексте ты узнаешь свои мысли, слова, слышишь свои интонации и даже попадаешь в темп пауз, абзацев и знаков препинания собственных размышлений. Очень необычный жанр. По большей части это сатира, подробная и жестокая, которая поднимается до философской горечи серьезных откровений. Сильные, яркие образы. В одном романе-притче Элина узнала себя в рабыне с гордыней королевы. Были просто очень смешные рассказы. Когда Сергей их читал, в зале хохотали и аплодировали. Элина задавала ему вопросы, говорила о своих впечатлениях — коротко и четко. Встреча закончилась. Они вышли вместе.

— Было бы интересно договорить, — сказал он. — У нас неравное положение. Вы задавали мне вопросы, а у меня не было такой возможности.

И она поехала за его машиной в дом на Тверской, в скромную холостяцкую квартиру. Тогда еще несколькими этажами выше жили его бывшая жена и сын. Это был хороший вечер. Сергей поставил на стол бутылку красного вина и розовый виноград. Задал свои вопросы. Они выпили на брудершафт, он шепнул ей в губы: «красотка». Через несколько часов она посмотрела на часы.

— Есть причина торопиться домой? — спросил Сергей.

— Нет, — ответила Эля.

…Элина встала с кресла и поняла, что просидела, совершенно выпав из времени, не меньше двух часов. Была вновь там и тогда. Встала и покачнулась. Ей больше не хочется выходить за обильным питьем. Нужно что-то с собой делать. Заставить спать и есть. Вернуться к работе. И спрячь меня, физика, от меня. Теперь Сергей сам не позвонит ни за что. А когда она позвонит, будет разговаривать тяжело и мрачно. Он тоже из тех, которые ищут спасения от себя. Ну, что же. После этого появляется хорошая книга.

Элина вошла в гостиную, зажгла свет, включила любимое «Адажио» Томазо Альбинони, с тоской посмотрела на спящий компьютер. Если бы найти в поиске безграничный и совершенный проводник… Не найдется — нащупать тропинку к созданию его уравнения, решить его. Какая беда. Наука бессильна. Таким проводником может быть только человек. Один человек, связывающий гром и тишину, уединение и встречи, детство, зрелость и старость. Доверчивость и цинизм, страсть и целомудрие, жалость и ярость. Несчастных и счастливых — в один момент. Здоровых и больных. Живых и ушедших. Крайние взгляды и разные вкусы. Людей и животных. Мужчину и женщину, которые спасаются от себя и отталкивают друг друга. Спасение и гордый протест против него. Даже против него. Есть всего три вещи, которые следует исключить из числа любых контактов и компромиссов. Это агрессия, алчность и беспросветная тупость души. Их легко увидеть издалека, ощутить по запаху, услышать по топоту сапог. Чаще всего это неразделимое трио.

…В тот ясный с утра день произошло следующее. Преподаватель истории Петр Петрович вошел в класс с хмурым и недовольным выражением лица. Кивнул, ни на кого не глядя, вместо приветствия. Открыл журнал. Он был неплохим преподавателем, но что обозначает это выражение, знали все старшеклассники. Близится запой. Перед тем как приступить к теме урока, он всегда проводил короткий, выборочный тест-опрос. Ему отвечали с места по прошедшей теме.

— Ильин, — сказал он, не поднимая головы, и выстрелил свой вопрос.

Павлик Ильин всегда хорошо знал тему. Он любил историю, может быть, больше всех в классе. Для него это было путешествие по временам и событиям. Единственно возможным путешествием. Он очень много знал и сверх программы. Но очень волновался. Ему надо было преодолеть столько барьеров, в том числе в движении и речи, чтобы поделиться тем, что он знает и думает. А в это утро еще и преподаватель не в духе… Павлик не сразу смог встать и заговорить…

— Черт знает что! — рявкнул Петр Петрович. — Как можно работать, если ученики мяукают под партой? Надо таких убирать. В нормальной школе должны учиться нормальные дети.

Павлик не смог встать. Но самым ужасным было вот что! Одноклассники Эли, расслабленные солнцем, обрадовались этой сцене, как развлечению! К тому же столь быстрый срыв Петра Петровича означал, что остальные могут быть за себя спокойны. До них очередь сегодня уже не дойдет. Учитель был настолько пунктуален, что в своем горении срывался, как правило, только один раз. И все хохотали и падали. Повторяли выражение Петра Петровича с удовольствием.

На следующий день Павлик в школу не пришел, его состояние резко ухудшилось. Мама написала жалобу на преподавателя директору с просьбой рассмотреть на педсовете. Назвала в нем и фамилии учеников, которые уже после урока, на ее глазах, смеялись Павлику в лицо и выкрикивали фразу о «мяуканье под партой». Поэтому на педсовет были приглашены преподаватель, эти ребята, их родители и Элина, как староста класса. Петр Петрович, разумеется, не явился. Ему повезло: появился повод влететь в свое блаженство до надвигающихся майских праздников. Педагоги сначала говорили правильно и возмущенно. Ребята вяло оправдывались. Но вдруг их родители пошли в атаку.

— Наконец хоть один человек сказал правду, — кричала мамаша самого тупого парня в классе. — Тут что, больница? Мой ребенок должен это терпеть и видеть?! Мы — нормальные люди и не дадим своих детей в обиду. Напишем куда надо, что школа устроила тут дурдом.

И пошло-поехало. Преподаватели вопросительно смотрели на директора Екатерину Васильевну, дородную даму с халой на голове. Она уставилась в стол перед собой. Некоторые из этих родителей платили больше других по всяким школьным нуждам. Ребята оживились. Опять началась потеха. Мама Павлика встала и вышла. Было самое время заполнить паузу Элиной. Ее позвали к столу педсовета.

— Из того, что я сейчас здесь услышала, — ровно сказала она, — меня удивили два слова: «человек» и «люди». Не вижу здесь таких. Вы подонки, — она посмотрела на ребят, которые под ее взглядом как-то прижухли, затем храбро встретилась с застывшими взглядами взрослых. — Петр Петрович должен быть уволен. Эти мои одноклассники-фашисты должны быть отчислены. Я хочу учиться с самым добрым, умным и беззащитным человеком в классе — Павликом Ильиным. И буду за это бороться.

— Ты что себе позволяешь, Гордеева? — выпалила наконец директор. — Ты мне команды будешь давать: кого увольнять, кого отчислять? Смотри, как бы тебя не отчислила. Ответишь в любом случае за такое хамство.

— С удовольствием отвечу, — сказала Элина. — А отчислить меня попробуйте. Вы же на каждой встрече говорите нам о том, что надо говорить правду. За правду отчислите?

…Затем было несколько дней кошмара. Родителям Эли без конца звонили другие родители, какую-то жалобу на нее писали, директриса вызывала маму, а в школу на скандал слетелись журналисты. Приехало телевидение — брать интервью у ребят, учителей и Эли. Она произнесла четыре слова, твердо глядя в объектив своими такими не детскими глазами:

— Это дискриминация. Это преступление.

Только эти слова и яркая внешность Эли запоминались в путаном и тусклом контексте. Их растащили другие газеты и каналы в геометрической прогрессии. В результате были уволены не только Петр Петрович, но и директор. Ребята, замешанные в плохой истории, перевелись в другие школы сами. Но Павлик уже не смог вернуться. Он вскоре умер. Дистанция между Элей, старостой, избранной классом, и этим классом стала заметной невооруженным глазом.

…Ночью Эля строго рассматривала темноту и тишину. Она думала о том, что утром нужно позвонить Сергею и попросить его привезти ей обильное питье. Или самой купить, а потом позвонить Сергею. Встала она рано утром. Приняла горячий душ, выпила чашку крепкого кофе, надела черные брюки, черный свитер и поехала на кладбище попрощаться с Гришей. Нашла его могилу, положила к памятнику темно-красные розы. Поговорила молча с Гришей на фотографии. Хороший памятник поставила ему Света. А ведь бросил Гриша именно ее, женившись на Нине. Если бы это не произошло, возможно, у них был бы ребенок, возможно, Гриша был бы жив, а Света точно была бы счастлива. И страшные «молитвы» Нины не находили бы кроткую Гришину душу. Если бы это не произошло.

Домой Эля вернулась опять с температурой, не зашла в магазин, не позвонила Сергею. Упала без сил на кровать, провалилась в тяжелый сон, брела по его узким дорожкам, искала Гришу, Свету, Павлика Ильина… Оглянулась на голос и увидела Игоря Валентиновича, нового директора своей школы, учителя физики. Проснулась от телефонного звонка, номер был незнакомый.

— Элина Леонидовна? Это говорит консьержка дома Сергея Андреевича. Мне ваш номер сказала его бывшая жена. Они с сыном на связи по другому аппарату. Валерия Николаевна спрашивает, не у вас ли Сергей Андреевич. Они не могут до него дозвониться со вчерашнего вечера. Телефон отключен.

— Позвоните ему в дверь, — удивленно сказала Элина.

— Так нет его. И машины нет. Я уже смотрела. Они звонят мне не первый раз. Так не у вас?

— Нет.

Как-то странно. Сергей не имел привычки отключать телефон. Он и оставаться на ночь у друзей не любил, даже если играл в шахматы за полночь. Тем более его бывшая жена с сыном звонят ему из Америки очень часто. И всегда нужно что-то срочное. Валерия в своем репертуаре: поговорить с Элей через консьержку.

Эле она позвонила два года назад, через несколько месяцев после их с Сергеем встречи.

— Элина Леонидовна? Говорит бывшая жена Карева.

— Здравствуйте, Валерия.

— Очень тронута тем, что вы знаете мое имя. Могу задать вам вопрос?

— Конечно.

— Прежде чем заниматься активной вербовкой моего сына в ваш МИФИ, вы не могли спросить у его матери, хочет ли она этого?

— Интересная постановка вопроса. Дело в том, что я первый раз об этом слышу. И я в институте всего лишь аспирантка. Так что ни мотива, ни возможности для вербовки у меня нет. А…

— Откуда у меня ваш телефон? Не от Сергея. Легко узнала в вашей аспирантуре, о вас уже давно говорит пол-Москвы.

— Могу я вам чем-то помочь?

Валерия издала короткий смешок и разъединилась. Когда Сергей приехал к Элине, она спросила у него, поступает ли его сын в МИФИ. Сказала об этом звонке. Сергей улыбнулся.

— Лера любит поиграть в сыщиков-разбойников. Никита на самом деле хочет поступать к вам. И я на самом деле говорил с деканом факультета, который он выбрал. Хотя, если честно, сомневаюсь, что он потянет.

Никита и не потянул. Не набрав проходного балла, решил, что больше не хочет в МИФИ, сейчас учится и живет с Валерией в Америке. Сергей постоянно включен в решение каких-то их вопросов. Что значит, не мог заблокировать телефон. И что это? У него, конечно, не один номер. Но они, видимо, проверяли. Эля все же позвонила по очереди по трем номерам — везде вне доступа. Домашний не отвечает. Его друзьям Валерия, конечно, уже тоже позвонила. У Элины, правда, есть только один номер постоянного противника Сергея по шахматам, но она ему никогда не звонила. Но Валерия, наверное, сама с ним связалась. Элина нашла в журнале вызовов звонок консьержки, позвонила по нему. Ничего нового. То есть человека нет практически сутки. А он каждое утро в восемь часов обязательно садился за компьютер работать. Всегда, без выходных. Как звонят в поисках информации о ДТП? Элина вспомнила, что есть один аспирант, который знает, как звонят. Нашла его, сказала фамилию Сергея, номер его машины. Через полчаса он ей перезвонил. Нет информации.

— Спасибо, — ответила Эля. — Нет информации — это не значит, что ничего не случилось. Это значит, что данные такие отсутствуют. Пока. Слава, будь другом. Звони им время от времени. Я не слишком тебя обременяю?

— О чем разговор. Друг моего друга — мой друг.

Теперь нужно проверить хронику происшествий на всех новостных ресурсах и там, где новости появляются до или вместо новостных ресурсов. Фейсбук, ютуб, блогеры… Известный человек пропал.

Через несколько часов Эля настолько отчаялась, что пошла в аптеку, купила каких-то лекарств, несколько пузырьков валерьянки. Там же наконец вспомнила и насчет обильного питья, увидев бутылку с минералкой. Принесла домой, на кухне сразу глотнула несколько таблеток, плеснула в рюмку половину пузырька валерьянки, поморщилась и выпила. Минуту чувствовала себя оглушенной, как мартовская кошка, но потом пошел все же обратный от кошкиного эффект. Колени ослабели. Просто упала на кровать. Закрыла глаза и сразу увидела сцену своей внутренней экранизации романа Сергея. Того самого романа, в котором она почему-то сразу увидела себя, а Сергея еще даже не знала. На богатом ложе в пустой комнате — обнаженная рабыня. Ей приносят еду, фрукты и вино. И каждый день приходит купивший ее влюбленный властелин. Он не хочет брать ее как рабыню. Он долго и мучительно ее ласкает, вызывая страсть. Он хочет, чтобы страсть была настолько неукротимой, чтобы она сама попросила о любви. И рабыня его желает, изнемогает, но даже для спасения жизни не смирит гордыню, будет бороться и с ним, и с собой. Это страшное слово «порабощение»… Это фобия. Это причина тяжелейших отношений с мужчинами. Или наоборот: они причина фобии. Второе вернее.

…После увольнения Екатерины Васильевны в школу пришел удивительный директор — Игорь Валентинович, он же преподавал у старшеклассников физику. Еще до того, как он вышел на работу, у кого-то появилась информация о нем. Бывший летчик, которому удалось посадить самолет во время аварии в воздухе. Он сделал это так, что никто не пострадал. Кроме него. Была контузия, его вылечили, но к профессии вернуться уже не смог. Окончил экстерном физический факультет пединститута. Страсть к физике, вероятно, и стала его спасением. Все ждали какого-то героического, седого ветерана в кителе с орденами. А потом увидели в окна, как он выходит из машины и идет к школе. Ахнули. Молодой мужчина, среднего роста, широкоплечий, с очень яркими голубыми глазами на смуглом лице. Он был в красивом сером костюме, шел легко и свободно.

Уроки Игоря Валентиновича стали следующим потрясением. Он не держал обязательную схему урока. Столько минут опрос, столько объяснение новой темы, столько проверка пройденного. Игорь Валентинович мог все время урока увлеченно делиться с ними смыслом очередной страницы скучной для многих физики, как будто она была его личным открытием. Или только вызывать учеников, чтобы оценить, насколько они вовлечены в тему. Ему было просто интересно. Иногда не ставил оценок, чтобы это не мешало самовыражению ребят. И предмет скучным уже никому не казался. Элина тоже открыла физику для себя. Тем более что быть актрисой она уже не хотела. Расхотела после истории с Павликом Ильиным. Появилось отторжение перед необходимостью повторять выбранный не ею текст, выполнять чьи-то команды: «Работаем», «Мотор!», «Allez!».

Она, конечно, и стала любимой ученицей Игоря Валентиновича. И он, эмоциональный, открытый человек, очень быстро перестал скрывать свою откровенную влюбленность. Ничего особенного. Просто реакция на ее присутствие, его взгляд, голос, который менялся, когда он произносил ее имя. Учитель поступил интуитивно верно. Ничего лишнего. Просто мог войти в класс в день ее рождения с огромным букетом белых роз, сказать очень красивые слова. Он и другим ученицам дарил цветы в день рождения, а мальчикам какие-то интересные книги, но все понимали, что с Элей другое. А то, что откровенно и не скрывается… За чем не нужно охотиться, подглядывать и подсматривать — перестает представлять интерес для окружающих. Встраивается в разряд привычных вещей. И только родственница Нина всегда оказывалась рядом, когда Игорь Валентинович разговаривал с Элей в коридоре, в своем кабинете с открытой дверью. Говорил, как правило, об олимпиадах, к которым ее готовил.

Незадолго до летних каникул в выпускном классе появился новенький. Приехал из Приморья с родителями в Москву. Все заметили, что он до смешного похож на их директора. Голубые глаза, смуглое лицо, крепкий, коренастый. А Элина поразилась его сходству с ее идеалом красоты — Аленом Делоном. Через несколько дней Саша догнал ее на улице после уроков, проводил до дома. Так начался ее школьный вальс любви. Опять появилось это ощущение счастливого ожидания, только шагнуть из снимка как раз и не хотелось. Но она стала готовиться к этому снимку. У Саши — выпускной вечер. Элине заказали очень красивое платье у маминого знакомого дизайнера. Платье было летящим и воздушным — из тонкого шелка в крошечных незабудках. Элина решила отрастить волосы, чтобы добиться верного эффекта. У нее получилось. Темно-русые волосы с рыжеватым отливом легли красивыми волнами на плечи. Она так и приходила в школу, с такими волосами. Но однажды после уроков к ней подошла классная руководительница и сказала, что ее вызывает директор. Это было странно, потому что Игорь Валентинович в принципе никого не вызывал с помощью посредников. Если ему нужно было с кем-то поговорить, он заходил в класс сам. Школьники очень ценили его демократичность.

Эля вошла в его кабинет, он стоял у своего стола. Когда она вошла, Игорь Валентинович закрыл за ней дверь. Сесть не предложил. Они стояли. Директор сказал:

— Элина, преподаватель химии считает, что приходить с такой прической на ее урок просто опасно. Там лаборатория.

— Хорошо, не буду так приходить к ней.