Разрушительная красота (сборник)

Элина не удивилась, что «евдошка», как любовно называли истеричную Евдокию Ивановну ученики, не сказала об этом ей, а побежала к директору.

— Да, — кивнул Игорь Валентинович. И впервые подошел к ней очень близко. И посмотрел так измученно.

Это было все, что произошло. Если не считать приоткрывшуюся дверь, в которой мелькнул острый нос Нины. И когда Эля вышла, то увидела, как Нина что-то быстро говорит Саше, который всегда ждал Элю. И это тоже в тот день было все, что произошло. В июне Эля пришла на Сашин выпускной уже в качестве всеми признанной невесты. Ей до восемнадцати оставался год. Саша летом должен был поступать в МАДИ.

Саша поступил. Виделись они ежедневно. Просто… Просто все пошло не так. Родителям Эли и ее бабушке уже давно было ясно, что это катастрофа на ее пути, западня, из которой надо выбираться. Это было совершенно очевидно и самой Эле. Ее жених постоянно боролся с собой, чтобы, образно говоря, не водить ее на поводке и в ошейнике. Она не могла спокойно ни смотреть по сторонам, ни говорить с кем-то. Да и с ним… Он ее постоянно в чем-то уличал. Ее жених оказался тяжелым психопатом, и школьный вальс уже не скрывал этот факт под своим сверкающим и заманчивым покрывалом первой любви. Эля понимала, что нужно бежать, а ноги были еще к побегу не готовы. И сердце не настолько закалилось. Она его жалела. Она скучала. Она привязалась и привыкла к его теплым рукам, твердым губам, к его красоте. А он начинал смотреть враждебно уже и на ее родителей. Бабушка так переживала, что, может, из-за этого обострилась ее астма. Она умерла. Никто не говорил, что из-за этого, конечно. Все так думали. Эля убрала со стола фотографию Сашиного выпускного вечера. Они там в центре, как на свадьбе, но только на снимке видно, какой у него тяжелый взгляд исподлобья.

Год стремительно помчался, как автомобиль, у которого отказали тормоза. А Саша каждый день напоминал о том, что, как только Эле исполнится восемнадцать, они понесут заявление в ЗАГС. Его абсолютно безмолвные родители никогда ни в чем ему не перечили. И это должно было Элю насторожить.

Ее выпускной вечер был очень красивым, печальным, каким-то душераздирающе теплым. Она была еще красивее, чем на Сашином вечере. Платье было строже и элегантнее. Она выбрала цвет чайной розы. Импульсивно, интуитивно выбрала. Потом подумала, что желтый цвет — цвет разлуки. Она была готова… Почти. Саша подобрал костюм и рубашку в тон ее платью. Он умел и любил красиво одеваться. Их пара была хороша до рези в глазах. Кто бы подумал, что Эле больше всего хочется сделать шаг назад? А еще лучше — шагов десять. К счастливой и уверенной в себе — звезде детского сада номер сто.

Мама с папой унесли домой Элину золотую медаль. А в огромном зале выпускники уже заказывали организаторам музыку. Танцы начинались и должны были закончиться школьным вальсом. Потом все собирались в Серебряный Бор: плавать на лодках, гулять и встречать рассвет.

Игорь Валентинович стоял тут же, в зале. Смотрел на всех, улыбался. Потом к нему подошел охранник, что-то пошептал. Он на минуту задумался, вдруг рассмеялся и подошел к Эле.

— Можно на минутку, Элина?

Они вышли в коридор, и он сказал:

— У ворот стоит Вася Некрасов с букетом. Просит, чтобы ты вышла, взяла.

Эля тоже рассмеялась. Вася Некрасов — детдомовец и главный хулиган района, — приходил к ней таким образом не один год. Просто шел сзади. Иногда они перебрасывались парой фраз. При Саше переходил на другую сторону улицы и шел параллельно. И тут — такой шикарный жест. «Некрасов» — это была его кличка. Почему-то так. Возможно, за поэтические чувства.

Эля с Игорем Валентиновичем подошли к воротам, охранник открыл. Вася торжественно вручил ей огромный букет, насмешливо посмотрел на охранника и директора.

— Вы для меня ОМОН не вызвали?

— А надо, Вася? Из уважения? — спросил Игорь Валентинович.

— А то!

— Но я тебя на самом деле уважаю. Рыцарь ты у нас.

Утром люди обнаружат, что цветы были срезаны со всех газонов. Эля оставила букет в школе. А от ворот они шли медленно. Игорь Валентинович сказал:

— Ты приходи в школу. Не забывай.

— Конечно, — Эля вдруг вспомнила. — Но у меня же в августе день рождения. Мы всегда приглашаем весь класс. Придете?

— Конечно.

— Приходите с женой, мы будем ждать. Я обязательно позвоню, если вы будете в Москве.

— Буду, раз позвонишь.

Так они простились. Он больше не был ее директором, она больше не была его ученицей. Он подарил ей настоящую мужскую влюбленность и открыл для нее дело жизни. Казалось бы, так повезло, но почему же так грустно.

В Серебряном Бору Саша быстро увел ее от всех остальных. Они поплыли на лодке только тогда, когда другие уже скрылись. Саша втащил лодку на пляж. Они пошли в глубь леса. Целовались. Мучительно. Он не мог себя сдерживать. И это преодоление рождало в нем звериную ярость. Эле иногда казалось, что он начинает в этот момент ненавидеть и себя, и ее. Она даже подумала, может, пусть… Может, ему так будет легче. Перед тем как расстаться. Она уже думала о нем исключительно как о нездоровом и, в общем, близком человеке. Но он смотрел на нее подозрительно. Она поняла. Он ее начинает ненавидеть за порочность. А себя за то, что он хочет ее, такую порочную. Она предложила просто посидеть в лодке. Сняла туфли, опустила ноги в воду. Саша бросился их целовать, потом поднял к ней лицо, оно было залито слезами. Только в первый раз эти его мгновенно проливающиеся слезы показались ей проявлением редкой души. Со временем стало ясно, что это очень близко к жестокому диагнозу.

Утром он привел ее домой. Мрачно, исподлобья посмотрел на маму с папой и ушел, сказав, что вернется вечером.

Он не сумел дождаться ее совершеннолетия. Возможно, почувствовал, что Эля отдаляется. Хотел закрепить свои позиции. Это случилось в квартире его родителей, когда тех не было дома. Это было ужасно. Она не сопротивлялась, а он все равно насиловал. Эля в панике думала, что ни один зверь не бывает так груб со своей самкой. Так груб и почти безумен. О ней он не подумал…

И после этого они продолжали встречаться. После этого порядочной и нежной девушке практически невозможно совершить резкий поступок. Мама все поняла. У них дома воздух застыл. Это был почти страх. Или без почти. Они существовали в оккупации. Но родители готовились к Элиному дню рождения, она занималась для поступления в МИФИ.

День рождения наступил. Мамин дизайнер сшил Эле необычное платье, что-то в стиле барышня-крестьянка. По бежевому фону прекрасного сатина — голубые розы разной величины в произвольном порядке. Платье плотно облегало ее фигурку, длина до щиколотки, воланы из тонкого бежевого шитья спускались от плечевых швов и встречались под грудью. Это выглядело как перевернутое сердце… Мама смотрела в окно, как по двору к их дому шли красивые ребята и девочки с цветами, и плакала. Наверное, они больше так не соберутся. У всех свои планы. Влетела Нина в красном в горошек, чмокнула Элю, оглядываясь по сторонам, кто тут есть. Пришел Саша, обнял Элю по-хозяйски, на всех посмотрел исподлобья.

Было весело. Сначала посидели за столом, на котором мама сразу поставила все блюда, даже выпечку. Она так всегда делала. Пусть в праздник дети выбирают угощения в любом порядке. Папа принес из холодильника шампанское. Мальчики радостно начали открывать. Все с удовольствием возвращались в детство, вспоминали излюбленные шуточки, смешные истории, хохотали от любой ерунды.

Позже всех позвонил в дверь Игорь Валентинович. Он был с женой, милой, улыбчивой женщиной. Игорь Валентинович держал белые розы, жена коробку с подарком. Элина мама впустила их в прихожую и крикнула дочери и мужу:

— Эля, Леня, смотрите, кто пришел! Встречайте.

Эля выбежала… И возникла такая невероятная ситуация. Игорь Валентинович от потрясения уронил на пол цветы и бросился к ней. Он прижал ее к себе и поцеловал в губы на глазах жены и Элиных родителей. Он, как всегда, был просто откровенен. И ему нечего было скрывать. Он целовал не желанную женщину. Он прощался с последней любовью. Благодарил ее, как родную девочку. Она стала взрослой и совершеннолетней, она перестала быть ученицей, ребенком. Они прощались. Все так и поняли. И вдруг… Саша влетел к ним смерчем. Он кричал срывающимся голосом страшные вещи. Настолько страшные, что Эля после ужасного оскорбления чуть не потеряла сознание. Она вцепилась в руку Игоря Валентиновича и почувствовала, как эта рука собралась в кулак. В это время Саша орал в лицо ее папе:

— Ты, жирный кабан, ты свою дочку под всех подкладываешь?

И тут Эля успокоилась. Она жестом остановила папу, мягко отстранила от Саши Игоря Валентиновича. Она даже улыбнулась Саше, а когда он посмотрел на нее недоуменно красными, воспаленными глазами, сказала тихо:

— Вон. Вон из моей жизни. Никогда не хочу тебя видеть. Запомни как следует: ни-ко-гда. Мама, открой, пожалуйста, этому человеку дверь.

Мама открыла дверь дрожащими руками. У Саши запрыгал подбородок, потекли несчастные сумасшедшие слезы. Элина отвела взгляд. «Умри, — сказала она своему перевернутому сердцу. — Лучше умри, но не вздумай его жалеть». За этой мизансценой с открытым от любопытства ртом наблюдала Нина.

А потом снаряды падали рядом. Сколько бы ни проходило лет, на тех событиях задерживаться нельзя, только назвать и бежать… Саша, выскочив из ее дома, купил бутылку водки, выпил ее, доехал на такси до набережной и прыгнул вниз. Упал на опоры. Переломы, повредил позвонки, разбил голову. Долго лежал в больнице. Эля истязала свою душу, убивала сердце, чтобы умерла эта невыносимая жалость, которая никак не хотела ее оставлять. Она знала: он там ждет только одного, чтобы она пришла. Но этого делать нельзя. Иначе все под откос. Папа начал болеть. Игорь Валентинович постарел и поседел. Он винил во всем себя. Через два месяца Эля сделала аборт. Сашины родители продали квартиру, переехали в Подмосковье, привезли после больницы сына туда. И все годы Эля ждет очередного страшного известия. Переломы и травмы прошли, но этот мученик горит в своем аду. Институт он окончил, но работать не смог. У него инвалидность. И об этом думать нельзя. Но памяти не запретишь видеть сны. Яркие и травматичные сны, как этот, под валерьянкой. Эля открывала глаза и вновь крепко их зажмуривала.

Потом пошла не жизнь, а физика и критерии, по которым надо держать дистанцию, чтобы не попасть в рабство. За ней ухаживали, она иногда с кем-то встречалась. Но все время была настороже. Она боялась не того, что в ком-то к ней вернется Саша. Эти симптомы она узнает издалека. Она боялась себя. Того, что так ослабеет, что вновь ноги не будут готовы к побегу. И в этом смысле встреча с Сергеем стала очень большой опасностью.

Звонок.

— Привет, Эля.

— Слушаю, Слава.

— Конкретной информации нет. Но есть такая, она еще не расшифрована. Массовое ДТП на Минском шоссе. Твой Карев не мог поехать за город?

— На Минское — мог. Именно туда. У него там друзья в Довиле. Что за ДТП?

— Провал грунта на обратке. Какие-то машины влетели, какие-то уже вытащены, кто-то налетел на стоящие машины. Тогда жди.

— Но Сергей перестал отвечать на звонки вчера!

— Так вчера это и началось. МЧС и дорожная служба еще не справились. Эля, это просто информация, с которой можно работать.

— Как это может быть, чтобы до сих пор не исправили?

— Как это бывает в последнее время. Прорыв труб с горячей водой, обвал на семь метров в глубину, проем — метра три диаметром. В провал влетели три машины. Люди вроде живы. Все, что узнал. Это то, что уже есть в новостях.

— Да. Какой километр?

— На девятом. Ты же не поедешь?!

— Нет, конечно, я только посмотрю по Интернету.

Через двадцать минут она уже ехала в сторону Минского шоссе. Через три часа возвращалась в Москву. Там был кошмар и ужас. Эвакуаторы растаскивали машины, людей развозили «скорые». Получить какую-то информацию удавалось с неимоверным трудом. Только новых машин, на которых приехали люди с той же целью, что и она, был не один десяток. Но, в общем, результат такой. Машины Сергея не было и нет. Элина въехала в свой двор. Опять набрала по очереди все телефоны. Все то же. Она поднялась в квартиру, долго выдыхала впечатления в кресле в прихожей. Потом смывала их же под горячим душем. В кухне потрогала ладонью лоб и щеки, послушала пульс. Ну, вот. Нашлось средство от температуры. И ее больше нет. Эля приготовила большую чашку крепкого кофе, достала из холодильника свой НЗ. Им оказалась вскрытая упаковка нарезки мылопластилина под гордым названием «сыр». Понюхала, лизнула, бросила в ведро. Посмотрела в окно. А день закончился. А ночь вынести невозможно. Эля влезла в другие джинсы, толстовку и спустилась к машине. Она ехала на Тверскую. Вышла у дома Сергея. Посмотрела на темные окна его квартиры. Позвонила консьержке.

— Это Элина. Я здесь. Откройте, пожалуйста. Войду — посмотрю, может, что-то прояснится. Вдруг записка мне.

— Да, Элина. Хорошее решение. Я сейчас открою вам домофон, мне провели общий в квартиру. Я у себя дома, у меня в это время обязательное горячее блюдо. Буду на месте через полчаса.

— Неважно. Я посмотрю и уеду. Если что-то выяснится, позвоню.

Она вошла в подъезд, поднялась по широкой лестнице на третий этаж. Здесь жили люди-невидимки. Она за два года ни разу не видела соседей Сергея. Открыла своим ключом входную дверь его квартиры. Его темной квартиры, которая вдруг крепко обняла ее его руками. Только после этого он включил в прихожей свет.

— Как ты мог? Ты все время был дома?

— Представь себе. Поставил машину в гараж и пришел сюда пешком, когда консьержка ушла есть свое очередное горячее блюдо.

— Но как ты мог? Тебе звонили жена и сын. Я ездила на Минское шоссе искать твое тело в жутком ДТП.

— Бывшая жена и Никита пережили? Ты рада, что нашла мое тело не там?

— Как ты мог?

— Девочка, ты становишься однообразной. Пойдем, я тебя покормлю. Я тебе все объясню. Ты же похудела и, похоже, еле стоишь на ногах.

Когда Эля выпила вина, проглотила кусочек чего-то вкусного, не отвлекаясь на мысль о том, что это, Сергей произнес, стоя перед ней, как на лекции:

— А теперь скажу о том, чего я больше не мог. Я не мог больше биться лбом о стену твоей придуманной дистанции. Не мог ждать, позвонишь ты сама или нет. Чтобы после твоего звонка опять биться лбом о ту же стену. Я вообще больше не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты приходила сама. Чтобы ты пришла сама. Совсем.

— Да, ты хороший писатель. Ты написал такой ужасный сценарий порабощения. Только ты и мог придумать образ рабыни с гордыней королевы.

— Но ты взрослая женщина, Эля. Ты давно королева. В данном случае королева моей судьбы. Это больше, чем звезда детского сада номер сто. Поверь мне. Давай убегать не друг от друга, а вместе — от твоего детского страха порабощения. Какое порабощение? Я люблю тебя. Да и ты любишь меня, если поехала на жуткое ДТП. Иди ко мне быстрее.

— Иду, — шепнула Эля, обняв его за шею. — Ничего случайного не бывает. Судьба — такая же маньячка, как ты. Она любыми путями возвращает человека к тому, от чего он бежит. Я, кажется, тоже устала от дистанции.

Крик рядом

Притча наяву

Ирина Комолова была мастером параллельных дел. Именно потому, что она не была мастером ни одного домашнего дела. Она ненавидела мыть пол, посуду, стирать, готовить, и все это было ерундой по сравнению с ее ненавистью к мытью окон. Для того чтобы не погибнуть от особо ненавистного занятия, она и придумала этот способ — затеять сразу все. В таком виртуозном процессе рождались и азарт, и вдохновение. И удивление: ах, я это смогла!

В пятницу после работы Ирина вернулась домой раньше, чем обычно, и одна. Муж повез сына на дачу. У него четыре свободных дня на майские праздники. И Ирина решила бросить себя на амбразуру быта. Чтобы к их возвращению все было как у людей. Тем более так совпало, что ее четырехдневный перерыв между дежурствами попал на праздники. Она работала хирургической медсестрой.

Какое-то время у нее в разных местах все было в виде «ужас-ужас, это невозможно, это непреодолимо». Потом что-то само по себе оказывалось помытым, постиранным, что-то уже кипело, жарилось, пеклось. Ирина попыталась схитрить сама с собой и сделать вид, будто она забыла про окна. Все же у нее четыре дня впереди. Но имела глупость взглянуть на окно в кухне — настроение жутко испортилось. Этот кошмар оставлять до утра? Но если делать, то сейчас. Скоро стемнеет.

Она отважно решила начать с огромного окна у балкона в гостиной. Притащила туда все, что нужно, в том числе стремянку и перчатки. Но через пять минут перчатки сняла: в них руки стали гипсовыми. Потом отказалась от стремянки. Дурацкое сооружение. Ирина сбросила тапки и босиком встала на подоконник. Первый засверкавший кусочек стекла придал ей оптимизма. Она даже залюбовалась, как работой мастера. И тут услышала странный крик — тонкий, жалобный, не поймешь: ребенок или кошка. Крик раздался рядом, оборвался, кажется, внизу, под окнами. Ирина спрыгнула с подоконника, бросилась на балкон, посмотрела вниз. Там густые кусты. Уже зеленые. Что-то как будто белеет… Но плохо видно. У Ирины пятый этаж. Она бросилась в прихожую, натянула кеды и выскочила из квартиры, сунув в карман фонарик. К кусту под своим балконом шла осторожно, медленно. Чего тут только не белело! Пакеты, тряпки, пеленка. Люди у них живут непринужденные. Вокруг куста — ни звуков, ни шевеления. В траве, естественно, не видно следов. И такая неприятная находка. Маленький детский башмачок зацепился за ветку. В мозгу пролетели сообщения хроники о выброшенных или выпавших из окна детях. Но… Но потратила она на свой путь не так уж мало времени. Лифт был все время занят, и Ирина пошла по лестнице пешком. Дом у них длинный, долго до угла, потом столько же с другой стороны. Восемнадцать этажей. Никто никого не знает. Никто не кричит, не беспокоится, не выглядывает в окно. Ирина еще раз проверила все, что возможно, сунула башмачок в карман и вернулась домой. Позвонила соседке из квартиры рядом, это была их старшая по подъезду.

— Здравствуй, Валентина. Ты ничего не слышала?

— А что?

— Мне показалось, кричал кто-то. Вроде ребенок.

— Где?

— Рядом, за окном.

— Не слышала. Ну, ты же знаешь, я тугоухая.

— У нас есть люди с маленькими детьми?

— А я сейчас и не знаю. У нас квартиры посдавали, квартиранты меняются, у каких-то бывают дети. Это конечно.

— Не знаешь, в каких квартирах?

— Откуда я могу знать?

— Валя, почему ты все время удивляешься? Оттуда, что ты старшая по подъезду. Не ходить же мне по квартирам. Мне и не положено никого знать.

— А зачем тебе знать?

— Уже не за чем. Спасибо.

Так. Ходить по квартирам с вопросом: «У вас никто не выпал?» — нелепо. Да и не откроет ей никто. Соседи ее не знают, как она не знает их. Объявление? Какое? С тем же вопросом? Тут уже надо добавлять: «Вы никого не выбросили?» Тоже — отбой. Да, наверное, в кусты упала кошка. Может быть, из квартиры, в которой никого нет. Ирина услышала рядом с собой, но это не значит, что выпала рядом. Может, с любого этажа. И убежала в стрессе. Так с ними бывает. А башмачок тоже выбросили, как и весь мусор под окнами. Вот, кстати, и пеленка… Да, пеленка. Значит, есть в подъезде маленькие дети. Именно маленькие. Потому что школьников, кроме их Стасика, в подъезде нет. А деток, которых водят в сад рядом с домом, Ирина тоже не видела. Коляски… Могла не заметить. Они недавно сюда переехали.

Домывать окна было уже поздно. Собственно, не особенно и получилось начать. Ира завершила остальные параллельные дела. Но вместо того, чтобы пойти в ванную, доехала на лифте до восемнадцатого этажа, а оттуда пошла вниз пешком, останавливаясь и прислушиваясь на каждой площадке. Тишина. Совсем недавно долго был занят лифт, люди синхронно вернулись с работы. И так же синхронно заглохли. Ни колясок и ничего такого. Правда, это на тех этажах, где нет тамбуров и решеток. Интересно, они все разные. Люди на каждом этаже создавали свою крепость, не глядя, как это сделано у соседей. Помогает ли им решетка? Бывают ли грабители там, где решеток нет? Когда Ире собственный дом стал казаться замком Кафки, она вернулась домой. Она пыталась. Если никого не встретила, ничего странного не услышала, значит, хорошо, что не стала ни к кому ломиться, пугать людей. Завтра праздник. Может, кого-то увидит, до завтра, может, что-то придумает, а еще лучше — забудет. Показалось. Тоже бывает.

Утром Ира пошла в магазин, возвращалась очень медленно, задумчиво глядя на лица встречных людей. Они поменялись на этот район из-за аллергии на плохую экологию у сына. Новый район действительно оказался гораздо более чистым, зеленым, чем тот, из которого уехали. Когда приехала машина за вещами, грузчики начали выносить мебель, ящики с книгами, муж Олег с сыном Стасиком оставались в квартире, а Ира стояла у подъезда. Смотрела на унылые, высохшие газоны с чахлой растительностью, на летние пыльные листья деревьев, которые были похожи на обезвоженных мучеников в пустыне, и думала: как хорошо, что они отсюда уезжают. И вдруг к ней подошла соседка со второго этажа — полная добродушная женщина. Обняла, даже всхлипнула.

— Удачи вам, Ирочка. А я жалею. Всегда смотрю в окно, когда ты выходишь, идешь к машине. Ты достаешь зеркальце и смотришься. Как в сказке.

Ира погладила женщину по плечу, растроганная, немного удивленная. Хотела что-то теплое сказать, но она не знала, как зовут эту соседку, с которой прожила в одном подъезде около шести лет. Тяжелая работа, тяжелый быт, проблемы с ребенком… Не до соседей. Она их и не видела там, как и здесь. У них тоже своя, закрытая жизнь. Больше никто не вышел с ними попрощаться и сказать: «А я жалею».

«У той женщины был диабет, — подумала Ира. — И плохое сердце. Синие ногти и губы».

Ирина поставила сумки на скамейку у своего подъезда. Из подъезда вышла пара, он с двумя большими сумками и рюкзаком, она — с завязанными в черный большой мешок саженцами. Пара стала озабоченно погружать все в машину. На дачу. Да, Москва опустеет как минимум недели на две. Многие останутся на лето.

— Привет, — раздалось рядом.

— Здравствуйте, — ответила Ира молодой женщине с хвостиком, затянутым резинкой ровно на макушке, — прическа как у Чиполлино. — Меня зовут Ирина, я живу на пятом этаже.

— Да ты что! — насмешливо произнесла женщина. — А меня зовут Людмила, живу под тобой, на четвертом. И уже год знаю, что ты Ирина.

— Ой, как приятно. Извини, Люда, просто некогда бывает глаза на людей поднять.

— Ну, и на фиг их поднимать? Слушай, я смотрю, ты часто забегаешь в наш «Перекресток», что-то похватаешь и летишь. Ты спрашивай у меня: брать — не брать. Я там на разделке и готовке. Подойди к витрине и скажи: «Позовите Людку».

— Спасибо. Обязательно буду спрашивать.

— Могу что-то и принести, если понадобится, запиши телефон и звони.