Викинги – люди саги. Жизнь и нравы

Большое место в снаряжении скандинава занимал нож. Мужчины постоянно носили нож на шее, он использовался и как оружие на охоте, и в бою, и как столовый прибор, который всегда был при себе. В «Видении Гюльви», входящем в «Младшую Эдду», упоминается человек, принадлежащий к дому местного конунга, который «играл ножами так ловко, что в воздухе все время было по семь ножей»[476]. Такое умение достигается только длительной тренировкой, и, конечно, она входила в число игр молодых людей в то время, когда они учились обращаться с оружием.

Щиты были как продолговатые, так и круглые (так называемый «тарч»). Обычно их раскрашивали яркими красками или украшали изображениями из накладного металла, иногда драгоценного. Продолговатые щиты делались длиной в рост воина. На щите относили погибшего воина к месту захоронения. Удар мечом в щит означал вызов на бой. Знаки на щите имели опознавательное значение, а цвет мог служить вестником: красный — войны, белый — мира. Щитами украшали внутренние стены жилого дома и борта кораблей.

Боевое оружие и воинскую амуницию серебрили и золотили, снабжали накладками из драгоценных металлов и камней, делали насечки, в том числе рунами[477], что должно было придать оружию особую силу. Украшали и ножны. Наличие оружия демонстрировало постоянную готовность владельца к бою, а его отличное качество и богато украшенный вид служили признаком высокого статуса владельца и вызывало уважение и зависть. Неудивительно, что ради такого оружия люди были готовы пожертвовать многим из своего имущества, выдержать весьма опасные схватки, ведь обычно победителю доставалось оружие побежденного. В сагах есть и описания случаев, когда ради дорогого оружия грабили могильный курган, что считалось большим грехом.

Лошади

В хозяйстве в качестве тягловой силы скандинавы использовали преимущественно волов либо тяжеловозов, которых в сагах называют «кладеные кони» — скорее всего мерины. Сохранилось изображение такой лошади на осебергской ткани: лошадь везет четырехколесную крытую повозку и прикреплена к ней перевязью вокруг живота. Уздечки нет. Кольцо вокруг рта животного с вожжами — это «водилы».

Но лучшие кони были верховыми — незаменимое средство личного передвижения и опора воина в битве. Таких лошадей специально обучали ходить под седоком и понимать приказы хозяина. В последнем случае тренировкой для них служили, возможно, «бои коней» — одна из любимых и жестоких забав скандинавов. Каждый бонд считал долгом чести выехать «в люди» на хорошем коне, владение которым служило его образу, его статусу хозяина дома и воина.

Хорошие кони в обществе скандинавов ценились высоко. Состоятельные хозяева иногда приобретали и разводили племенных лошадей (например, у одного бонда была «отличная племенная кобыла»)[478] и тщательно о них заботились (ср.: «изрядно откормленные» кони). Герой «Саги о Хромунде Хромом» имел пять таких отличных лошадей (их у него украли)[479]. Судя по «Саге о Храфнкеле», да и по другим повествованиям, у владельцев хороших лошадей были особые любимцы, на которых запрещалось садиться кому-либо, кроме хозяина, иногда даже под страхом смерти. Даря любимому брату свое «добро», в том числе «сотен 20» серебра, дарительница превыше всего оценила «ожерелье и коня Черногривого»[480]. Верхового коня, отправляясь в гости, наряжали: надевали красивое, «крашеное», даже «золоченое» седло, такие же уздечки и т. д., красивую попону; использовали для его украшения ленты, бубенцы. Упряжь украшали дорогими бляхами и цепями, фигурками зверей. В поэме «Беовульф» говорится о «ратной упряжи» боевого коня.

Верховой ездой владели не только мужчины, но и женщины[481]. На лошади ездили повсюду, даже по не слишком важному делу к соседу, потому что человек, прибывший к кому-либо пешком, считался совсем незначащим посетителем, а тем более просителем: его принимали гораздо скупее, небрежнее, чем конного, с ним намного меньше считались («Сага о Ньяле», гл. CXXXXIV). Выражение типа «люди спешились» встречается в сагах постоянно. О лошади, лошадиной крови говорится и когда речь идет о магических обрядах. В разной связи упоминаются уздечка, седло, подпруги, зимние подковы, шпоры («Сага о Гисли», гл. XII; «Сага об исландцах», гл. 112 и мн. др.).

Наряд и его значение

Описание одежды скандинавов нередки в фольклоре, обычно они связаны с характеристикой персонажа. Один из редких примеров находим, например, в «Песни о Риге» («Старшая Эдда»). Принимая божественного гостя в своих покоях, знатная женщина — жена ярла и мать конунга — красуется перед ним, поправляя свою дорогую и нарядную одежду и тем привлекает к ней его внимание. Об одежде говорится и в «Речах Высокого» (ст. 49), и даже в Гуталаге[482]. Правило «принимают по одежке» безотказно действовало в том обществе, где обычай и нравы прямо обязывали людей уделять повышенное внимание не только оружию и верховой лошади, но также одежде и украшениям. Саги часто описывают внешний вид главных персонажей, подчеркивая соответствие или несоответствие их одеяния и украшений статусу семьи и обстоятельствам момента. Описания позволяют определить ассортимент наиболее распространенной одежды в эпоху викингов, особенно в кругу элиты.

И женщины и мужчины тщательно наряжались и носили украшения, которые не так уж кардинально различались между собой. И в те времена существовало понятие моды. Так, Снорри Стурлусон в «Круге Земном», рассказывая об ярле Эрлинге (сюжет начала XII в.), замечает, что тот одевался «по-старинному: носил длинную безрукавку, куртку и рубашку с длинными рукавами, вальский[483] плащ и очень высокие сапоги. И так же заставлял одеваться конунга (Магнуса, 1102–1184), пока тот был молод. Но когда конунг обрел самостоятельность, то стал одеваться нарядно»[484], т. е. следовал моде. Разумеется, в неформальной обстановке мужчины и женщины одевались в зависимости от ситуации и своего характера и в то, что им было удобно.

Одежда изготовлялась преимущественно дома — из льна, конопли, шерсти, кожи, меха. Это было рукоделие женщин. Возможно, мужчины делали обувь, но сведениями об этом, полученными из саг, я не располагаю.

Работая дома или на сеттере, во время охоты или рыбной ловли все люди надевали удобную повседневную одежду. Ее шили из сермяги, грубой шерсти и холста; так, один персонаж, богатый человек «вышел из бани в банной шапочке (!) и холщовых одеждах». О сермяжной одежде говорится в «Саге о Греттире» (гл. XVII) и многих других. Мужчины носили узкие или широкие, длинные или укороченные (в разных странах и районах по-разному) холщовые штаны, которые держались на бечевке или сыромятном шнурке и завязывались сзади[485], а также колпак, похожий на шлем, зауженный кверху. Женские штаны должны были завязываться спереди, но у женщин это была нижняя одежда, которая, возможно, не всегда и надевалась. Постоянно замужние женщины носили платья, одеяния типа сарафана с широкими бретелями и с накидкой, юбки с кофтой или рубашкой. Голову покрывали платком или чепчиком, девушки ходили с распущенными волосами и украшали волосы лентами, невесты убирали волосы в сетку. Упоминаются также повседневная холщовая рубаха с широкими рукавами на завязках и «плащ из простого сукна»[486]. Кошель (с деньгами) и ключи привязывали к поясу[487]. При пеших переходах использовали рюкзаки или заплечные мешки.

«Простое сукно», скорее всего грубое, было, как и большинство тканей, домашнего изготовления. Такое сукно в более поздних (с XIII в.) скандинавских материалах фигурирует под названием «вадмаль» и было не только широко распространено в Скандинавии, но вывозилось, в частности, на Русь (рус. «вотола»), а также служило одним из мерил стоимости при платежах. Плащ из вадмаля был очень теплым и удобным, в дождливую погоду он впитывал влагу. Такой плащ был «серым», т. е. некрашеным.

О белье в сагах не говорится, лишь однажды встретилось упоминание о подштанниках, но уже в «Саге об исландцах» (гл. 138).

Одежда мужчины и женщины различалась, и обмен одеждой между ними не только не был в обычае, но всячески осуждался. Так, вырез рубахи у мужчины и женщины должны были разниться по размеру: у женщины вырез был большой, открывающий верхнюю часть груди, а у мужчины — маленький. Носить одежду другого пола было не принято. Мужчины смертельно оскорблялись, если их обвиняли в «женоподобии», хотя бы из-за платья. Поэтому, надев женскую кофту, некий персонаж сумел скрыться, обманув осадивших его хутор врагов, которые не могли даже представить себе возможность такого поведения[488]. В другом случае мужчина, надев по рассеянности рубаху с большим вырезом, подсунутую коварной женой, был ею опозорен и вынужден дать ей желанный ею развод. Потом эта женщина расстроила брак своего любовника, указав ему, что его жена носит штаны по-мужски, завязывая их сзади и заправляя в сапожки[489]. В Гуталаге упоминается «мужской и женский пояс» (XX:2), т. е. и здесь соблюдались различия.

Защитой от холода всем и повсюду служил плащ, длинный или короткий (treyja)[490], также с пристегивающимися рукавами и иногда с кушаком. Упоминается шерстяная поддевка и шуба из козьей шкуры; Носили одежду из кожи, в том числе штаны, рубахи, платья и плащи…[491] В «Саге об исландцах» фигурирует «лоскутный плащ», с капюшоном из шкурки ягненка (гл. 49 и 97), насколько я помню, не упоминаемый в родовых сагах. В «Саге о Греттире» присутствует «пятнистый плащ», возможно, что это и есть плащ «лоскутный», т. е. составленный из кусков ткани или меха разного характера и цвета. В более ранних родовых сагах такая вещь не упоминается и вообще не вполне ясно, что имеется в виду.

В «Саге о Херде и островитянах» говорится, что люди снашивали много обуви, так как ходили по каменистой земле. Необходимо отметить, что тогда и в Западной Европе еще не знали подметок, поэтому немудрено, что подошвы быстро снашивались, даже если были сделаны из нескольких слоев грубой кожи, а их владелец ходил не по камням, а по траве. Обычно обувь делали из прочных шкур, прежде всего бычьих, упоминаются башмаки из акульей кожи[492], а также из тонкой, телячьей, что было дорого. Обувь держалась на завязках. Нередко ее скрепляли сыромятными ремнями, которые обвивали ногу и завязывались выше щиколоток. Зимой на обувь привязывали шипы для безопасного передвижения по льду[493]. Башмаки и сапоги разной высоты надевали на носки или обмотки.

Вообще в сагах основные сведения касаются одежды состоятельных людей, причем одежды парадной. Хозяйка зажиточного гарда надевала традиционное длинное суконное платье, шапочку, нередко бархатную, с длинной кисточкой. Все это было отделано серебряной или золотой нитью, вышивкой, металлическими бляшками, аппликациями или изысканными позументами. В некоторых районах женщины предпочитали белую блузку с сарафаном или юбкой, при этом блузку отделывали домашними кружевами, а шерстяные одеяния — позументом. Поверх женщины надевали еще и нарядный передник, а плечики сарафана украшали (или скрепляли) круглыми брошами — фибулами.

Позументом отделывали и мужскую одежду. Так, в богатых могильниках раннего шведского города Бирки (IX–X вв.) найдены один кафтан из кожи и 12 кафтанов из текстиля, богато украшенных серебряными и золотыми позументами, орнаментами и т. п. О кафтанах в сагах не говорится, но зато говорится о куртках[494], возможно, это одно и то же.

В Дании женщины покрывали голову красивым чепчиком или цветным платком. Любили тканые и вышитые яркие пояса. На богатых мужских и женских поясах закрепляли множество блях из бронзы или драгоценных металлов. На поясе хозяйка носила ключи от сундуков и кладовых (вспомним «Песнь о Риге»!), ножницы, иголки с нитками. Мужчины-норвежцы поверх длинных узких штанов надевали короткую куртку, название которой явно французского происхождения — кьертиль. Мужчины и женщины повсюду носили жилеты, плащи с капюшонами. В Швеции льняные, шерстяные и вязаные ткани расшивали красными, зелеными и желтыми нитками. Мужчины носили льняные рубахи и длинные свободные штаны, заправленные в носки или перетянутые завязками у щиколоток[495]. В Исландии носили куртки из тюленьей кожи, кожаные штаны, в холодную погоду — плащи и сапоги, подбитые мехом (например: «темно-синий плащ и ботинки из телячьей кожи, подбитые мехом или же меховые с обеих сторон»). Носили суконные или меховые шапки. Так, «на Торкеле была русская меховая шапка (!) и серый плащ, скрепленный у плеча золотой пряжкой»[496]. Золотая пряжка здесь, конечно, упомянута потому, что она искупает дешевую ткань плаща такого состоятельного человека, как Торкель.

В исторических музеях Швеции и Дании экспонируются реставрированные женские платья эпохи викингов, обнаруженные в могильниках. Они сделаны из грубой шерсти, вполне современно сшиты по фигуре, с рукавами и расширяющимся подолом, и окрашены в одинаковый темно-бордовый цвет. Вероятно, при этом использовались местные красители. В музее при археологическом факультете Упсальского университета, организованном в свое время известным проф. Альмгреном, демонстрируется фигура скандинавского воина в одежде, воссозданной на основе находок в некрополе города Бирка. На нем шаровары типа казацких, облегающий казакин с кушаком, на голове лихой колпак, при нем рукавицы, которые на Руси известны сегодня как «варежки» (варяжки!), и нож, который скандинавы называют «русским», а русские — «финским» (финкой)[497].

Намного выше, чем предметы одежды из простой домашней ткани натуральных цветов, ценились цветные, «крашеные вещи». В основном красители были привозными, вероятно, ими красили и домашние ткани, из которых дома же шили хорошую одежду. Готовые цветные качественные ткани и нарядную одежду из них скандинавы получали в качестве даров или захватывали в порядке грабежа во время походов викингов в Европу, привозили из посещаемых ими стран, в том числе через Русь из Византии[498], покупали у приезжих купцов. В сагах специально подчеркивается, что тот или иной человек одет в крашеное платье, пользуется «привозной тканью» или крашеными вещами, например: одет «в дорогой плащ», «одет в синий плащ поверх рубахи и холщовые штаны», «одет в синий плащ и сидит на крашеном седле», одет в «алый плащ» (skarlakan шведских баллад), сидит на «золоченом седле». Темно-синяя верхняя одежда, особенно плащи, упоминается в сагах нередко.

Другое дело, если всадник одет «в серый плащ и похож на бонда» (в данном случае, очевидно, на крестьянина. Курсив мой. — А.С.)[499] — замечание, которое очень точно отражает связь одежды со статусом человека в мире саги.

Судя по этим и многим подобным замечаниям, одежда небогатого человека и даже простолюдина среднего достатка, а также, вероятно, будничная, рабочая одежда состоятельных хозяев, как уже отчасти говорилось, была продуктом домашнего производства и имела цвета исходного материала. Зато окрашенной, опушенной мехом, отделанной золотой и серебряной нитью, шитьем и любимыми в Скандинавии позументами одежде, которая сделана весьма искусными руками, саги уделяют особое внимание. Но и стоила такая одежда очень дорого. Один человек даже выменял свою землю Моржовый Мыс на приглянувшийся ему «пятнистый плащ с капюшоном»![500]

Внук ирландского (малого) короля и сын богатого, знатного исландца Олав, прозванный за щегольство Павлином (о нем не раз говорилось выше), сватаясь к знатной и капризной девице, явился к ней в пурпурном одеянии, в золотом шлеме и с мечом, подаренным дедом[501].

Богатый наряд Халльгерд («Сага о Ньяле») состоял из голубой суконной накидки, под которой было надето ярко-красное платье с серебряным поясом[502]. «Все богато одеты», «одеты по моде» были люди конунга Олава Святого, приехавшие на пир[503]. Дружинники конунга в норвежском городе Конунгахелла поражали своими богатыми «привозными одеждами»[504]. Роскошный подарок представлял собой наряд, «сплошь украшенный тесьмой и скроенный из новехонькой алой материи», да еще и красный плащ к нему[505].

В «Саге об Эйрике Рыжем» (гл. IV) дается описание одежды прорицательницы Торбьёрг, специально приглашенной на торжество. «На ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и украшенный камушками до самого подола. На шее у нее были стеклянные бусы, а на голове черная смушковая шапка, подбитая белым кошачьим мехом. В руке она держала посох с набалдашником, оправленным желтой медью и уложенным самоцветными камушками. Пояс у нее был из трута, а на поясе висел большой кошель, в котором она хранила зелья, нужные для ворожбы. Она была обута в мохнатые башмаки из телячьей кожи, и на них были длинные и крепкие ремешки с большими пряжками из желтой меди. На руках у нее были перчатки (?) из кошачьего меха, белые и мохнатые изнутри». Наряд Торбьёрг был, безусловно, богатым, но не роскошным.

А вот замечательное описание внешнего вида одного из героев «Саги о людях из Лососьей Долины» — Болли, который вернулся из Норвегии в Исландию на своем корабле в сопровождении многих норвежцев. Он «привез с собой большие богатства и много драгоценностей, которые ему подарили высокопоставленные люди», в особенности «король Миклагарда» (император Константинополя. — А.С.). Он «так привык к пышности», что и в Исландии продолжал носить одежды «из пурпурных и дорогих тканей, и все его оружие было украшено золотом». Его одиннадцать спутников были в пурпурных одеждах и сопровождали его по стране, сидя на позолоченных седлах. На Болли был «пурпурный плащ, а за поясом у него был меч Фотбит. Его крестовина и навершие были украшены золотой резьбой, а рукоятка украшена золотой нитью. На голове… золоченый шлем, а на боку красный щит, на котором был изображен золотой рыцарь. В руке у него было копье, как это принято в других странах. В таком рыцарском одеянии Болли ехал на запад, в родную округу», и по дороге все женщины, бросив свои дела, только и смотрели «на его великолепие»[506].

Однако бывало и по-другому. «Самая богатая женщина Исландии» Халльвейг дочь Орма ехала на лошади, одетая в темно-синий тулуп «из лоскутов», и несколько лоскутов было повязано у нее на голове, заменяя ей головной убор. Сопровождал ее только один человек. Встретившись с ней, Снорри сын Стурлы ухмыльнулся, удивленный ее неподобающим видом[507].

Образец своего рода «спецодежды» — одеяние скороходов: мужчины Хени и женщины Хекьи, о которых говорится в «Саге об Эйрике Рыжем» (гл. VIII). Они были одеты в балахоны с капюшоном, по бокам которых были разрезы, без рукавов, с «закрепкой» между ногами в виде пуговицы и петли. «Больше на них ничего не было. Эту одежду они называли „бьяваль“».

Изготовление одежды в домашних условиях было обязанностью женщин. Долгими зимами они сидели за прялкой, ткацким станом или с иголкой — шили, вышивали на пяльцах, в том числе расшивали ткань или одежду золотом (ср.: «Сага о Велсунгах»), нашивали на нее целые картинки из другой ткани, плели красивейшие позументы[508].

На йоль (праздник Нового года) было принято надевать новое нарядное одеяние.

Украшения

Украшения, особенно браслеты, кольца, нашейные гривны или ожерелья, носили скандинавы обоего пола, а их стоимость определяла степень состоятельности владельца.

Очень ценились украшения из благородных металлов — кольца с дорогими каменьями и без них, броши, застежки, булавки, пряжки, ожерелья и бусы, поясные и одежные бляшки, браслеты («обручья»), нашейные гривны и цепи. Ценились и бытовые предметы из благородных металлов, например серебряные ножницы и игольник у женщины, серебряный нож с костяной резной рукояткой у мужчины и т. п. В украшениях, как и в одежде, соблюдались известные традиции. Во всяком случае, поясная пряжка из позолоченной бронзы, обнаруженная археологами в древнем городке Хельге (неподалеку от Бирки, озеро Меларен, Швеция), имеет аналоги среди скандинавских украшений, изготовляемых на протяжении нескольких следующих столетий, хотя позднее бронза заменяется железом или вещи делаются целиком из благородных металлов. Пряжка лежала вместе с остатками деревянной шкатулки, декорированной узором из серебра, и, судя по его «звериному стилю», она тоже была скандинавского происхождения[509]. Все бывшие в ходу украшения за немногими исключениями, такими как ожерелья или предметы для рукоделия, охотно носили состоятельные мужчины, особенно знатные. Кольца и браслеты были не только почетными, но и ценными подарками короля своему дружиннику или скальду, а одного знатного человека — другому представителю знати, в котором хотелось бы иметь союзника.

Украшения поступали в Северный регион благодаря грабежам викингов в европейских странах и торговому ввозу. Но и в самой Скандинавии были хорошие ювелиры. Отчасти они подражали иностранным, в частности франкским образцам, но особенно успешно делали традиционные скандинавские украшения: витые нашейные гривны, одежные бляхи, фибулы-застежки и броши, с характерным узором животного или мифологического характера. Поскольку в Скандинавии своих запасов благородных металлов не было, местные мастера обычно переплавляли на украшения зарубежные монеты из них. Украшениями нередко становились также сами монеты из серебра и намного реже попадавшиеся монеты из золота, которые носили как подвески, прикрепляли в виде блях, в качестве украшения к праздничной одежде, к мужским и женским поясам и к рукоятям дорогого оружия, делали из них ожерелья. Некоторые хозяева, обладавшие кузнечными навыками, могли и сами сделать простое, не очень замысловатое украшение. Дорогие украшения упоминались в завещаниях, передавались по наследству, женские — из поколения в поколение, от матери к дочери, от бабки к внучке.

Драгоценные украшения, вообще драгоценности, наряду с запасами серебряных монет, а также весового серебра (золото было редким) являлись одним из основных составляющих богатства, зачастую основным движимым имуществом в мире людей саги. Притом надо учесть, что драгоценности и те же монеты были предметами, несравненно более удобными для транспортировки или сохранения, чем, например, скот, не говоря о корабле. Кроме того, драгоценности, за некоторыми, особо оговариваемыми исключениями, были менее связаны с личной и родовой честью, чем оружие, которому было не принято покидать пределы рода. Драгоценные вещи, золотые и серебряные монеты были главной добычей, которую старались захватить викинги, чтобы дома выменять, например на землю, либо тайно спрятать про запас в земле своего гарда. Нередко драгоценностей было так много, что для их хранения требовался сундук. Такими богачами были, например, знатный Скаллагрим, а потом его сын, скальд Эгиль («Сага об Эгиле»).

Драгоценности являлись одним из обычных в Скандинавских странах и вообще на Балтике безмонетных средств платежа и обмена. Характерные витые гривны и браслеты оценивали по весу и использовали как в торговле, так и в качестве богатых даров. Говоря о том или ином человеке, который получил в подарок браслет, кольцо или какую-нибудь другую драгоценность, сага часто подчеркивает вес этих подарков. Желая наградить своих воинов, король или вождь дарил им драгоценные браслеты и кольца. Во время пиршеств он зачастую разламывал тяжелые, по 200 г и более, браслеты пополам и презентовал половинки своим дружинникам. Восхваляя того или иного правителя за щедрость, скальды обязательно говорили, что он «ломал (разламывал) браслеты», т. е. одаривал своих людей серебром.

Есть прямые указания саг и на то, что драгоценности были приняты в качестве щедрого дара богам.

Некоторые наблюдения

Оружие, богатая одежда, конь, дорогие украшения, так же как скот или корабль, были весьма желанными приобретениями; они представляли хорошо заметные внешне и очень важные черты образа скандинава, создаваемого сагами, и в то же время признаками его статуса. Из-за них совершалось много преступлений, они являлись объектами вооруженного грабежа и одновременно были очень ценными дарами, вручение которых означало приглашение к дружбе и призыв к верности. Традиция подобного дарения (конечно, всякий раз разного по размеру и ценности) была широко распространена в эпоху викингов. Такое дарение подтверждало обычно высокое общественное положение дарителя не только в глазах одариваемого лица, но и во мнении общества.

Часть 3

Мужчины, женщины, дети

Супружество, сожительство, любовь[510]

Отношения между мужчиной и женщиной — одна из гендерных тем, которые неизменно привлекают внимание медиевистов в последние десятилетия. В сагах положение мужчины и женщины и их взаимоотношения в различных жизненных ситуациях особенно отчетливо выявляются через сюжеты и реплики, которые относятся к любви, браку, супружеским и внутрисемейным, а также внесемейным интимным отношениям между мужчиной и женщиной.

Как известно, саги не щедры на описания чувств, они выражают их главным образом через непосредственные действия персонажей, иногда сопровождая их краткими, но выразительными репликами самих персонажей либо причастных к событию лиц и очень редко — автора. При всем том внимательный читатель саги ощущает мощное биение страстей в сфере отношения полов, которое выплескивается за скупой текст диалогов и реплик.

Мир саги — это прежде всего мир мужчин. Именно рассказы об их действиях, описания их характеров, их портреты наполняют тексты саг. Это несомненное обстоятельство сразу же выявляет принципы отношения полов в сагах. Саги и, особенно, скальдическая поэзия чаще всего говорят о женщинах через их отношения с мужчинами, как в семье отца или мужа, так и вне семьи. Но можно встретить и текст, посвященный женщине как личности, главным образом при характеристике девушки брачного возраста или плохой жены. И совсем мало в сагах прямых данных о правах женщины. Каково же было реальное положение женщин в мире саги? И как складывались отношения между ними и мужчинами? Именно этим проблемам посвящен предлагаемый очерк.

Некоторые предварительные данные и соображения о положении женщины

Женщина обладала статусом своего отца или законного мужа. Она находилась под властью (или «покровительством», лат. мундиум) владельца гарда, где проживала, и не обладала правоспособностью в полном объеме, так что ее положение в обществе представляется приниженным. Модель отношения к ней отражена в кеннингах скальдических стихов: если мужчина представлен в них как воин и герой, то женщина — как жена и щеголиха (см. часть 8, кеннинги).

Тем не менее из контекста тех же саг следует, что в реальной, повседневной жизни скандинавскую женщину охраняло широкое правовое поле, а ее функции и возможности на практике выходили за «женские пределы». Такое положение вещей подтверждают и находки археологов. Кроме того, они демонстрируют, например, естественное (половое) разделение труда между мужчиной и женщиной. Так, совершенно очевидно, что владение оружием и изготовление его, как и вообще кузнечные работы, были исключительно прерогативой мужчин. В женских захоронениях часто можно обнаружить предметы, предназначенные для прядения, ткачества и шитья, реже — кухонную утварь и орудия, связанные с занятием сельским хозяйством. Однако подчас там находят и такие вещи, которые свидетельствуют даже о мужских занятиях женщин. Зато данных о занятиях мужчин «женскими делами» ни в сагах, ни в некрополях нет. Более того, согласно сагам, публичное приравнивание мужчины к женщине, уличение или огульное обвинение его в «бабстве», «женоподобии», как говорилось выше, было тягчайшим оскорблением, которое влекло разбирательство на тинге и/или личную месть.

В своем гарде глава семьи работал, как уже отмечалось, наравне с другими мужчинами и тщательно контролировал жизнь хутора. О богатом Ульве говорится, что он «был хорошим хозяином», и это утверждение разъясняется вполне логично: «Он обычно рано вставал и обходил работы, или шел к своим ремесленникам, или же осматривал стада и поля» («Сага об Эгиле»)[511]. Но, занимаясь обычными делами, такими как отгон и забой скота, ловля рыбы, морская и наземная охота, заготовка корма, торговые и другие поездки и т. д., и выполняя общественные обязанности — принимая участие в тинге, в ополчении, охране побережий и др., — мужчина частенько и порой надолго оставлял свое хозяйство. В этих вполне обычных, привычных случаях вместо него оставался старший сын и/или жена хозяина. И при том, что женщины в сагах как бы пребывают в тени мужчин, те же саги свидетельствуют об их большой, подчас ведущей роли в жизни гарда, в отношениях с детьми и прислугой как в отсутствие мужа, так и при нем, особенно если он не отличался решительным характером.

Унн Мудрая из «Саги о людях из Лососьей Долины» сама управляла хозяйством, как и вдова Дроплауг из «Саги о сыновьях Дроплауг». И это естественно, поскольку в практике наследования в случае отсутствия прямых наследников мужского пола либо по желанию владельца недвижимости последняя переходила к женщине. И даже при взрослых сыновьях-наследниках, как это было в случае с вдовой Дроплауг, делами по хозяйству распоряжалась мать. Но и при муже женщина была в гарде весьма активной. Вот характерный отрывок: «Астрид идет утром к [своему мужу] Глуму, будит [его] и велит ему приготовиться к работе; говорит, что сенокос должен быть закончен сегодня»[512]. И даже жена очень достойного и всеми уважаемого Ньяля из саги о нем (гл. XXXVI) утверждала: «…я занимаюсь наймом людей не меньше, чем он (т. е. ее муж. — А.С.) сам». Известно, что некоторые женщины в отдельных случаях сопровождали мужей в деловых плаваниях, даже ходили в викинги, слыли воительницами и сражались рядом с мужьями[513]. Не случайно женщина-воительница вошла в эпос. В «Саге о Греттире», там, где описывается способ освобождения корабля от воды (гл. XVII), имеется упоминание о женщинах на этом (торговом) корабле: жена судовладельца Хавлида и «еще женщины». И, как говорилось выше, женщины путешествовали с торговцами в Булгар, на Волгу и в другие края. Однако в то же время женщина, как это следует из материалов данной части (см. ниже), не могла на тинге сама отстаивать свои владельческие права. Она должна была просить содействия тингмана-мужчины или, что уже совсем потрясает, подтвердить свои права на наследственную собственность при помощи «божьего суда» (см. выше о «доказательстве железом»).

Из этих примеров ясно, что повседневная практика скандинавского общества в сфере гендерных отношений подчас противоречила некоторым правовым моделям, установлениям в данной области; впрочем, это и не могло быть иначе. Впечатление о сагах как о «мире мужчин» при внимательном прочтении все же требует некоторого уточнения.

Интересна одна черта отношения северных германцев к женщине, отмеченная еще внимательным Тацитом. «Плена, — сообщает он, — германцы боятся больше для своих женщин, чем для себя». Поэтому, если плен грозит «благородным девушкам» из каких-то общин, «эти общины строже исполняют свои обязанности»[514]. В сагах нет сведений о женщинах или девушках — заложницах, а также о том, что скандинавы особенно боялись плена для своих женщин, ведь для мужчины-воина плен был не меньшим бесчестьем. Другое дело, что в сагах немало говорится о пленении женщин в результате войн, грабежей и набегов. Женщин и девиц, в том числе знатных («благородных»), захватив, продавали в рабство, насильственно превращали в жен, а чаще в наложниц; замужнюю женщину, опозорив ее, иногда возвращали мужу и т. д. И все это тяжело уязвляло пострадавших. Мне представляется, что за прошедшие со времен Тацита сотни лет положение вряд ли изменилось: женщины по-прежнему должны были обладать неприкосновенностью — если и не как своего рода собственность, то как свидетельство могущества мужчин, безупречного исполнения ими функций воинов-защитников.

Во время междоусобиц в среде бондов женщин не убивали, намеренно увечий им не наносили. Конечно, нападавшие не могли вступать в «сражение с женщинами», что, несомненно, было бы расценено как позор. Однако в семейной жизни рукоприкладство мужей по отношению к своим женам имело место, хотя, по моим впечатлениям, не было правилом.

Честь женщины внимательно охранялась, ведь это была честь дома, семьи. В каждом приличном доме следили за тем, чтобы никто, по выражению саг, не портил не только жену или дочерей бонда, но и его служанок. В этих случаях речь идет о чужих мужчинах, однако хозяина, который мог устроить в своем доме чуть ли не гарем, это не касалось. Например, когда Снорри Годи взял к себе на хутор вдовую сестру Турид и некто стал захаживать к ней и «портить ее», Снорри поспешил выдать ее замуж за Тородда, что было вдвойне разумно: Тородд был богат, а Турид, как выразительно говорится в саге, «нуждалась в опеке»[515]. В другом случае ссора с соседями разгорелась во многом из-за того, что «провожатые (челядь. — А.С.) соседа портят женщин [этого гарда], которых им не след трогать»[516]. «Хватание» женщин и прочие наносящие им бесчестье поступки, тем более прямое насилие, с XIII в. особо оговариваются в областных законах, в том числе в самом традиционном — Гуталаге[517]. Шведская «Хроника Эрика» (запись первой трети XIV в.), сообщая о законах правителя страны ярла Биргера середины XIII в., отмечает, в частности, его постановление (видимо, подтверждения обычая) о неприкосновенности женщин[518]. Многие детали саг убеждают в том, что и устное обычное право (а именно оно легло в основу кодифицированных законов скандинавов XII–XIII вв.) уже включало подобные положения.

В сагах умело хвалят или осуждают женщину или девицу, дают той или иной из них меткую характеристику, как, впрочем, и мужчинам[519]. Из этих оценок, часто подробных и всегда выразительных, следует, что в женщине, как и в мужчине, весьма ценились внешняя привлекательность и ум, сдержанность и чувство собственного достоинства, «умелость», гордость и обязательная для всех хозяйственность. Главной положительной чертой мужчины являлась мужественность, которая выражалась в воинской доблести, заботе об охране своей чести и независимости, стремлении к приращению имущества, в воинских и житейских умениях, в знании законов. Мужчине не подобало быть тщеславным, болтливым и хвастливым, слабовольным и лживым. В женщине ценилась женственность, и, кроме того, ее хвалили за верность, трудолюбие, полезные умения, экономное ведение хозяйства, покладистый характер и желание во всем помогать мужу, а осуждали за сварливость, строптивость, лень, легкомыслие и мотовство. Все это вполне здравые характеристики и требования, уместные во все времена!

Хотя в «Речах Высокого» многословно объясняется, что женщине нельзя доверять ни при каких условиях (ст. 84, 91–95, 102), из саг явствует, что мужчины частенько прислушивались к суждениям и советам жен. Лечением раненых и больных занимались именно женщины-лекарки, которым, таким образом, доверялась жизнь воинов. Говорится и об особой интуиции женщин, что позволяло им предвидеть будущее, толковать сны и приметы, — и им верили…

Проводя жизнь преимущественно в кругу семьи и дел своего подворья, женщина, в то же время, не была затворницей. Жены и девушки участвовали в пирах, сопровождали мужей на тинги и игры. Они были воинственными и жестокими мстительницами, некоторые из них надевали доспехи и участвовали в сражениях.

Особенности заключения брака и брачные отношения

Супружество воспринималось людьми саги как обычное, нормальное состояние людей, достигших брачного возраста, и в известном смысле их жизненная цель. Рассмотрим эти положения более подробно.

Вступление в брак было важно по многим причинам. Конечно, полюбившие друг друга молодые люди желали постоянно быть вместе, т. е. заключить брачный союз. Но и не испытывая чувства влюбленности, мужчина и женщина стремились к супружеству как нормальному состоянию для взрослого человека, необходимому условию его устойчивого положения в обществе, по существу — его полной социализации. Мужчине была необходима подруга и хозяйка, постоянный партнер в нелегкой жизненной борьбе, женщине — защитник и покровитель. Для обоих брак был актом как бы окончательного взросления. Женившись, мужчина имел право немедленно выделиться из отцовской семьи, завести собственное хозяйство, стать полным главой собственной семьи, домочадцев и имения, т. е. реализовать свою власть господина и распорядителя-домохозяина. Тем самым он переходил на более высокую общественную ступень и окончательно включался в социальный круг своего рода и в его социальную страту. Понятно также, что женитьба и замужество были неразрывно связаны с расширением круга своих, т. е. родственников и активных доброжелателей.

Мужчина, проводя зачастую много времени в походах и других делах за пределами дома, мог довольно долго оставаться вне брака, реализуясь в качестве воина-викинга или дружинника какого-либо вождя. Он устраивал свою сексуальную и бытовую жизнь с помощью ключниц, служанок и рабынь-пленниц, с их же помощью обретал радости отцовства и до известного предела мог не торопиться с женитьбой. Положение женщины было сложнее. Ведь оставшаяся вне брака женщина была обречена на жалкую роль приживалки и работницы в доме отца, брата или других родичей. Создание собственной семьи было для нее жизненно необходимо как единственный достойный способ занять в обществе солидное положение взрослой хозяйки и матери и законно делить постель с мужчиной — хозяином дома и ее защитником. Поэтому, вероятно, в сагах нет упоминаний о взрослых и пожилых женщинах, которые вообще не побывали замужем, тогда как о холостяках сведений предостаточно; впрочем, все они, если не встречали преждевременную гибель, в конце концов находили себе жену.

Наконец, супружество было необходимо для получения законного потомства. В сагах много упоминаний о незаконных детях, и об этой стороне жизни людей саги еще будет разговор ниже. Но законные дети являлись безоговорочными наследниками родового имени, родовой чести, семейно-родового имущества, так как для их вступления в наследство не требовалось особого завещания отца. Кроме того, незаконное происхождение, как мы сможем еще убедиться, умаляло статус и мужчины и женщины, снижало их возможности при создании собственной семьи и т. д.

Интересно проследить, как осуществлялись поиски брачных партнеров. Сразу же отмечу, что критерии отбора были одинаковыми с обеих сторон, с поправкой, разумеется, на различие полов. И следует отметить также, что речь пойдет о браке между свободными людьми. Если же свободный человек заключал брак с лицом рабского состояния, он резко понижал свой статус, фактически становился изгоем в своем кругу[520]. Примечательно также, что если в родовых сагах нередко встречаются эпизоды, где рассказывается о процедуре сватовства и свадьбы, то «Сага об исландцах», как правило, ограничивается констатацией факта женитьбы или, много реже, замужества каких-то персонажей, не вдаваясь в подробности, что не позволяет проследить изменения в практике заключения брака после окончания эпохи викингов.

Невесту подбирали родители, родичи, воспитатели юноши, сообщая, что вот-де там-то, в хорошей и богатой, тем более родовитой семье подросла пригожая, порядочная девушка, хорошая хозяйка. И юноша, судя по сагам, обычно говорил, что он готов к ней посвататься. Он обращался с просьбой к старшему родичу или другу поехать с ним к девушке, чтобы познакомиться с ней, а если она ему понравится, то и посвататься. Так, в «Вига-Глум саге», где довольно много говорится о сватовстве, будущий жених посылает сватами своего брата и друзей[521]. Только в некоторых случаях мужчина, обычно взрослый и имеющий положение в обществе, искал невесту и сватался к ней самостоятельно. Что касается девушек, то, если родители потворствовали своей дочери (о сыне в такой связи у меня сведений нет) и позволяли ей проявить свою волю в выборе супруга, она могла отказаться от нежелательного брака. В остальных случаях ее судьбу решал отец.

При выборе невесты и жениха принимались во внимание репутация их семьи и личная репутация. Как неоднократно декларируется в сагах, репутация и богатство являлись лучшим приданым и для юноши, и для девушки. Добрая слава семьи, ее богатство, знатность, честь были важнейшими составными частями репутации невесты, именно благодаря семье девушка могла считаться «одной из лучших партий»[522] или, наоборот, страдать от отсутствия хороших женихов. Принималась во внимание приятная внешность, включая умение нарядно одеться. Внешнее впечатление имело особое значение при первом знакомстве, особенно молодых людей, поэтому эпизодов, где описывается выигрышный наряд и привлекательная внешность юноши и девушки, которые знакомятся в связи с предполагаемым сватовством, в сагах немало. При этом имеется в виду, что они должны понравиться друг другу. О страсти или влюбленности речь не идет. При повторных браках эти обстоятельства вообще редко принимались во внимание, главными становились практические соображения разного рода: имущественное положение, статус, спокойный, покладистый характер супруга и т. п. Хотя эти обстоятельства были важными и при первом браке.

Как правило, браки заключались между семьями примерно одинакового имущественного положения и статуса, что и отмечается в сагах: «Он ровня невесте, поэтому можно выдать ее за него» («Сага о Ньяле», гл. XXXIV). Или так: «Все думали, что женщина, которую он просил, равна ему по происхождению», он вполне может на ней жениться[523]. Те же самые соображения оказывались решающими, когда дело касалось семейных достояний. Например, когда сватался Энунд Деревянная Нога, об этом сватовстве говорили, что все нормально: жених «родовитый и богатый движимым имуществом, но недвижимости мало»; и в приданое за невестой давали движимость, поскольку у тестя недвижимости тоже было мало («Сага о Греттире», гл. III).

При заключении брака богатство и родовитость могли уравновешивать шансы сторон. Сочетание же родовитости и богатства ставило невесту или жениха в весьма выгодное положение. Об этом нередко говорят саги, например: «Асдис слыла одной из лучших невест и по своему роду и по богатству» («Сага о Греттире», гл. XIII). Или: эта девушка «слыла одной из лучших партий из-за своей семьи, особенно матери»[524]. Офейг из «Саги о Греттире», отдавая дочь, еще «ребенка годами», за пожилого калеку Энунда, согласился принять предложение последнего («пошел [ему] навстречу»), поскольку знал, «как родовит он [Энунд] и как богат движимым имуществом» (гл. III). Сватаясь, представители жениха не скупились на похвалы в его адрес, особенно упирая на то, «что это человек знатного происхождения и что он занимает высокое положение»[525]. Если жених был слишком молод, не обладал достаточно хорошей репутацией или состоянием, родители невесты, она или он сам решали, что необходимо это положение исправить, т. е. обрести состояние и славу.

Но были и другие случаи, когда путем брака можно было повысить свой статус или поправить расстроенное состояние. Тогда более низкий статус одного из будущих супругов компенсировался его состоятельностью, а высокий статус помогал путем брака получить богатство. Например, девушка из «Саги о Хёрде и островитянах» (гл. II) была много знатнее будущего мужа, но «ее выдали за него ради богатства». Или история брака знатного Снорри Стурлусона. До 19 лет он воспитывался и жил на хуторе Одди, у своего воспитателя Йона Лофтсона, затем у его сына Сэмунда, своего названого брата. Сам Снорри был «совсем нищим», как говорит сага, по вине его матери, которая «промотала 40 сотен [серебра]», оставленных ему покойным отцом. И вот «нищий» Снорри задумал жениться на Хердис, отец которой владел большим имуществом и, видимо, торговал, поскольку в числе прочего имел «восемь сотен сукна»[526]. Однако «сватовство было удачным», и «благодаря родне» свадьба состоялась[527]. Бывало и так, что богатство и/или слава претендента на руку гордой и знатной девушки как бы перечеркивали в глазах ее самой и родни сомнительность его происхождения, например незаконное рождение. Так получилось, в частности, с тем же Олавом Павлином, мать которого была рабыней-полонянкой (хотя и принцессой!), купленной его отцом на торге. И вообще путем заключения брака стремились, во-первых, прирастить имущество брачующихся (в том числе за счет приданого девушки, благодаря их совместной деятельности на благо семьи), а во-вторых, «прирастить знатность».

В тогдашних условиях, при всех разносторонних умениях каждого бонда, полноценное ведение хозяйства требовало наличия и хозяина, и хозяйки, которые выполняли положенные им функции. Отсутствие одного из них, например в случае смерти одного из супругов, особенно тяжело сказывалось на хозяйстве. При этом вдовцу было тяжелее, поскольку мужчины никогда не занимались женскими работами, тогда как женщины успешно справлялись со многими мужскими обязанностями. Но вообще, судя по сагам, вдовы, вдовцы и холостяки старались по возможности недолго обходиться без помощи партнера противоположного пола и вступали в новый брак.

Брак был средством расширить родственные и дружеские связи, совершенно необходимые в тех условиях. В «Саге о Гисли» (гл. II) «Скегни заводит с Торбьёрном разговор, чтобы им породниться через брак с Тордис», дочерью последнего: свойственник считался близкой родней, и через свойство по браку можно было войти в новый круг людей, увеличить число своих. Например: Торкель «был верным другом Асмунду Седоволосому, как и надлежит зятю. Он взял за правило каждую весну ездить на хутор Скала в гости» («Сага о Греттире», гл. XVI).

Брачные связи играли свою роль и когда возникала необходимость заключить мир между враждующими кланами, рассказы о столкновениях между которыми буквально заполняют саги. Пример этому — кровавая распря, которая возникла в Широком Фьорде из-за осквернения Поля Тинга. Заключенный мирный договор стороны скрепили браком[528]. Сватовство Гицура сына Торвальда к Ингебьёрг также было попыткой примирить их семьи: Гицур имел основания мстить Снорри, отцу Ингебьёрг, поскольку тот убил его старшего брата Бьёрна (1221 г.). Увы, как следует из этого и ряда других примеров, мир между враждующими семьями после свадьбы молодых нередко снова нарушался («Сага об исландцах», гл. 50–52, 1223 г.). Политические мотивы были особенно характерны, конечно, для династических браков, но и для союзов, заключенных в народной среде, они имели немалое значение.

Таким образом, брак в конце концов являлся сделкой, соглашением, в котором участвовали не столько будущие супруги, сколько их семьи, их «ближний круг», и в котором первое место занимали соображения целесообразности и взаимной пользы. Такой взгляд на супружество имел известные последствия. Так, хотя предполагаемые жених и невеста чаще всего не испытывали друг к другу откровенной неприязни (хотя в сагах, как увидим ниже, приводятся и такие случаи), но и любовь как основа для брака во внимание практически не принималась. Более того, брак по любви осуждается в сагах как безрассудный. Именно так оценивается влюбленность Гуннара сына Ньяля и Халльгерд («Сага о Ньяле»): брак между ними не приветствуется, поскольку это безрассудный брак по страсти. Любовь между женщиной и мужчиной должна рождаться в браке, быть его результатом как аст (ast) — глубокая привязанность и верность супругов. Поэтому троим другим своим сыновьям Ньяль сам подбирает невест. Не случайно ниже, где приводятся примеры большой любви между мужчиной и женщиной, почти все они касаются супругов.

Другое практическое последствие такого взгляда на брак как на семейно-родовое соглашение — это сравнительная редкость умыкания девушки, даже с ее согласия, влюбленным молодым человеком, если ее родители не давали разрешения на их брак. Такое умыкание описано в «Саге об Эгиле». И хотя убежавшие молодые люди затем по всем правилам совершили брачную церемонию, они уже не могли жить среди своих близких: их сопровождали презрение и вражда, так что в конце концов молодая пара была вынуждена уехать далеко от родных мест. Вообще, брак без согласия родителей, родни был позором для всей семьи, и скандинавы, дорожившие родовой честью чуть не больше, чем жизнью, редко решались преступить этот порядок.

Из всего предыдущего ясно, что при выборе супругов для своих детей семьи, да и сами молодые люди стремились к тому, чтобы «не прогадать». Естественно, что брак самостоятельного хозяина-бонда с рабыней, даже отпущенной на волю, считался унизительным для него. Однако жизнь многообразна. И саги показывают, что любовь все же преодолевала предрассудки, особенно если рабыня была пленницей и происходила из знатного рода. Выразительный пример этому имеется в «Саге о сыновьях Дроплауг». Два брата совместно владели хутором и были богаты. Один из них, Кетиль Гром, поехал по торговым делам и остановился у друга, жившего в Емтланде, исторической области на западе Швеции, бывшей тогда под норвежским протекторатом. У этого друга, хёвдинга[529] Вэторма, среди его служанок-рабынь была некая Арнейд, которая приглянулась гостю. Она оказалась дочерью ирландского ярла[530]. В свое время Вэторм с братьями сожгли ее родной гард, вместе со всеми мужчинами, а женщин забрали в плен. Кетиль купил Арнейд у Вэторма за полсотни серебра, как сказано в саге, «ради дружбы». Тем не менее это была очень высокая цена, ведь вира за жизнь свободного мужа в Исландии составляла сотню серебра. Кроме того, он приплатил хозяину девушки за то, чтобы Арнейд, пока она оставалась у него, не работала. В благодарность она помогла ему найти сундук с серебром, видимо припрятанный хозяином, и уехала с Кетилем в Исландию. Тот по приезде купил себе собственный хутор, получивший название «Хутор Арнейд», затем приобрел судебный округ-годорд[531] и женился на Арнейд[532].

Роль семьи и рода девушки при ее замужестве была велика и в XIII в. Согласно Гуталагу (первая четверть XIII в.), мужчина, взявший «женщину или девицу в жены грабительски или силой, без согласия отца или родственников», может по решению представителей женщины быть повешен либо должен уплатить большой вергельд (21:2). То же наказание полагалось тому, кто «склонит… без согласия отца или родственников» к обручению девушку или любое другое лицо, которое «находится под его защитой»; в этом случае речь идет, скорее всего, о противоправных действиях опекуна (21:1).

Брак у скандинавов формально был моногамным. Еще в языческие времена запрещался брак между близкими родственниками. В «Законах Фростатинга» указано, что никто не должен брать жену «в своем роду» (i aett sin): «От двоих — брата и сестры — следует отсчитать шесть человек с каждой стороны и взять седьмую». При таком толковании текста[533] степень родства, допускающая брачные отношения, довольно дальняя. Скорее всего, последнее установление возникло после утверждения христианства, когда запрещались также браки между духовными родичами — крестными и крестниками.

При формальной моногамности брак фактически был таким далеко не всегда. Во-первых, повсеместно было распространено наложничество женщин (конкубинат), причем сплошь и рядом любовницы и дети от нее жили в том же доме, что жена и законные дети хозяина. Это происходило потому, что любовницами владельца домохозяйства чаще всего становились рабыни и неполноправные работницы. Иногда любовница была настолько признанной подругой мужчины, что разъезжала с ним по его делам, в то время как жена оставалась дома, «на хозяйстве». Впрочем, такая практика просматривается в сагах лишь в отношении королей. Во-вторых, между Исландией и Норвегией существовало что-то вроде неписаного соглашения, по которому человек, имевший семью в Исландии, мог жениться по всем правилам и в Норвегии, куда он время от времени наезжал, что зафиксировано в сборнике законов «Серый Гусь». Мне неизвестно, распространялась ли эта исландская вольность на Швецию и Данию.

Возраст вступления в брак был различным. Мужчине могло быть примерно 18–25 лет и больше[534], женщине обычно 16–20 лет, но нередко и меньше: в сагах встречаются сведения о более ранних браках. Так, Торгерд из «Саги о Ньяле» выходит за Траина в 14 лет, а Йофрид выходит замуж за Торстейна в 18 лет, когда она уже «была вдовой» (гл. VIII, XXXIV). Офейг из «Саги о Греттире» (гл. III) говорит сватам, что «его дочь годами еще ребенок», и откладывает ее свадьбу на предельный срок — три года, которые жених должен был провести в викинге. Жених тоже иногда был очень молод — 17–19 лет, а то и меньше[535]. В повторных браках возраст вступающих в супружество был, естественно, выше, но в сагах он почти не фиксируется. Разница в годах между женихом и невестой, конечно, варьировала. Есть упоминания о пожилых мужчинах, женившихся на молоденьких девушках («Сага о Греттире», гл. III). Был возможен и брак молодого холостяка с вдовой, которая была старше его и уже имела детей[536]. Во всех таких случаях наличествовал очевидный для всех расчет, и такие браки никого не удивляли. Возраст брачующихся нередко зависел именно от их материального и социального положения.

В «Саге об исландцах» (гл. 75) содержится драматическая история о юноше, вознамерившемся жениться, которая позволяет понять ряд характерных отношений. Йон Малёк, единственный сын Снорри, задумал жениться на Хельге дочери Сэмунда и, возможно, по наущению последнего попросил отца выделить ему отдельный хутор в определенном месте, а также «вено для невесты». Но Снорри согласился отдать сыну совсем другую землю, принадлежащую матери Йона, вместе с ее добром, а «своим имуществом делиться не стал». Видимо, то, что предлагал отец, не устроило Йона по имущественным соображениям, так как он собрался ехать в Норвегию и просил друзей «помочь ему товаром», намереваясь, видимо, заняться торговлей. Еще раньше его товарищ (и, судя по всему, родич) Торд сын Стурлы в качестве доли наследства Йона после деда по матери отдал ему «сотню сотен [серебра?]», и «юноша кое-что из этого сберег». Он «договорился о корабле» и отбыл в Норвегию, но вскоре там погиб.

Таким образом, очевидно, что вступление в брак требовало от мужчины ряда качеств, среди которых не последнее место занимали обладание приличным имуществом и вытекавшая отсюда материальная самостоятельность. И самому жениху полагалось позаботиться о приобретении такого имущества, если того, что ему выделяла семья, было недостаточно. В таком случае молодой человек отбывал из дома на какой-то срок, обычно в пределах трех лет (чтобы ходить в викинги, подобно зятю Офейга, и/или торговать, как намеревался Йон), а затем возвращался, раздобыв требуемые тестем средства. Иногда будущий тесть предлагал жениху перед свадьбой как бы поднабраться ума, повзрослеть. Так, Торстейн, пообещав Гуннлаугу руку своей дочери, потребовал, чтобы тот ехал за море и поучился там «обычаям хороших людей» (гл. V)[537].

Вопрос об имуществе сторон после заключения брака будет рассмотрен ниже. Здесь же среди прочего интересным является упоминание о вено (выкупе). Такие упоминания встречаются и в других местах. Так, в «Саге о людях с Песчаного Берега» один из норвежских силачей, берсерк и «оборотень» Халль посватался к Асдис, дочери бонда Стюра Убийцы. Стюр выставил ему условие: проложить дорогу через лавовое поле и сделать там ограду. Очевидно, что эта работа как условие брака должна была служить в качестве вено. Халль и его товарищ Лейкнир выполнили эту работу, о чем Лейкнир составил вису[538]. Но затем Стюр в соответствии со своим прозвищем убил их в бане (события примерно 983 г.). Создается впечатление, что вено (в любой форме) было значительным даром семье невесты и являлось наследием древнего обычая покупки невесты, о котором говорит еще «Сага о Вёлсунгах»[539].

Порядок заключения брака был традиционным; он включал несколько последовательных обрядов или процедур, необходимых для признания брака законным: сватовство, помолвку (обручение), заключение брачного договора, дары невесте и родичам с обеих сторон, свадьбу, брачную ночь и вручение молодой жене «утреннего дара».

Сватовство

Созданию брачного союза предшествовали сватовство и помолвка. Сватовство описывается уже в одной из лучших песней «Старшей Эдды», где речь идет о сватовстве бога Фрея к Герд, дочери исполина Гимира («Песнь о Скирнире»). Отчасти об этом говорилось выше, но есть важные моменты, которые необходимо осветить особо или еще раз.

Уже подчеркивалось, что люди стран Европейского Севера во времена, о которых повествуют саги, жили обычно в гардах (подворьях, хуторах) либо в маленьких деревушках, часто отделенных друг от друга горами, болотами, лесами. Поддерживать общение между поселениями было далеко не просто: горы, скопления больших камней, густые леса, ледовые плато и топкие болота делали путешествия из одного поселения в другое нередко делом длительным, трудоемким и зачастую опасным, особенно в темное и холодное время года. Поэтому забавы и игрища, собиравшие много молодежи, столь обычные в деревнях континентальной Европы, в Скандинавии не были распространены. Однако люди встречались на общественных сборищах: на судебных собраниях-тингах, на пирах, которые устраивались по разным поводам, во время религиозных праздников, коллективных игр, взаимных посещений родичей и соседей, традиционного гостевания. Не случайно в странах этого малонаселенного региона все знали или легко могли узнать не только родословие, но и состояние хозяйства, репутацию, семейные дела и личные качества людей своего, да и не только своего круга, в том числе молодежи.

Встречаясь в публичных местах, молодые люди, нарядно одетые и оживленные многолюдным обществом, имели возможность увидеть друг друга и познакомиться. Личное знакомство молодых людей, если они заинтересовались друг другом, в сагах обычно выражается формулой: «сели рядом и долго беседовали», или «долго сидели вдвоем и беседовали», или «не раз подолгу беседовали». Такие беседы происходили во время застолий, публичных сборищ, при частных встречах, а также во время сватовства, если молодые люди ранее не были знакомы друг с другом. Это была форма не только более близкого знакомства молодых людей, но и известного испытания друг друга на «совместимость». Нередко результатом таких встреч было сватовство, а иногда и тайный роман.

Оформление супружеского союза требовало соблюдения ряда условий. Одно из них — публичность, наличие свидетелей на всех стадиях подготовки и совершения церемонии брака. Требовалось согласие обеих сторон. Как уже упоминалось, судя по текстам саг, в то время запрещались только близкородственные браки: кузенов, дядей с племянницами и т. п. А после введения в Скандинавских странах христианства, естественно, в силу вступил запрет брака между кровными родственниками до четвертого — седьмого колена, а также духовными родичами — крестниками и крестными, но в сагах этот сюжет не обнаруживается. Требовалось соблюсти все процедуры, в их числе: сватовство, помолвка-обручение, контракт (договоренность), содержащий пункты о приданом невесты, ее правах в доме будущего мужа и в случае его смерти, о его дарах жене (мунд и «утренний дар»)[540]. Несоблюдение какого-либо из этих положений могло впоследствии послужить предлогом для возбуждения дела о разводе.

При сватовстве инициатива, по крайней мере явная, проявляемая публично, принадлежала стороне жениха, который либо сам желал создать семью, либо его побуждали к этому родители, родственники, близкие друзья. То, что инициатива исходит от мужчины — отца юноши, реже отца девушки, но чаще всего от претендента на ее руку, прослеживается затем и в законах XII–XIII вв., где есть специальные уложения о браке и разводе. Это был прочно установившийся средневековый порядок. Если жених еще сам не приглядел себе возможную невесту, то близкие люди сообщали ему о наличии в том или ином поселении подходящей девицы, рассказывая о ее достоинствах и достоинствах ее семьи.

Сватался либо сам жених, либо его отец, родич, свойственник или друг, желательно уважаемый в обществе человек. Жених непременно нуждался в сватах, если был моложе 16 лет. Женщина же нуждалась в ходатае-покровителе при сватовстве независимо от возраста, если только не была вдовой, которая могла отвечать сама за себя. Таким покровителем мог являться отец, дядя, другой близкий родственник, а также воспитатель или опекун. О роли последнего говорится, в частности, в «Саге о Гисли» (гл. I): «В доме у Торкеля выросла одна женщина по имени Асдис». Когда ее стали сватать, Торкель уже знал, что жених Асмунд — «человек богатый и умеющий распоряжаться своим имуществом. И вот Асмунд женился на Асдис». Покровителями девушки при сватовстве, как и в других случаях, преимущественно выступали мужчины. Согласно судебнику «Серый Гусь», это были: отец, а в случае его смерти — единокровный брат, дядя, мать, муж единокровной сестры, единоутробный брат, муж единоутробной сестры, наконец, любой другой близкий родственник или замужняя родственница, а также воспитатель или опекун. Сама девушка брала на себя инициативу при заключении брака очень редко.

Мужчины были гораздо свободнее при сватовстве, но, судя по сагам, взрослые и вполне самостоятельные молодые люди все же предпочитали свататься с помощью какого-либо уважаемого человека, своего родича, свойственника или друга, так как это прибавляло жениху уверенности. В принципе сватами могли выступать и лица, которые покровительствовали невесте. Но при всех условиях большая роль в решении вопроса о невесте отводилась отцу жениха, а на решение девушки, в свою очередь, сильно влиял ее отец.

Обычно жених приезжал в дом к своей избраннице лично, в сопровождении родичей и друзей. «Братья Олав Аургода и Вальгард Серый поехали сватать Унн, и она вышла замуж за Вальгарда». Но иногда претендент на руку девицы посылал с предложением брака своих близких: «…брат и друзья представили его просьбу о браке»[541].

Поддержка родных и друзей была очень важна. Люди советовались с уважаемыми родичами, как своими, так и другой стороны, по поводу намечающегося сватовства. Так, в «Саге об Эгиле» Торольв советуется с Ториром по поводу сватовства к его племяннице Асгерд. «Торир ответил одобрительно и сказал, что поддержит Торольва в его сватовстве»; мнение дяди невесты, о котором почтительно осведомился жених, оказалось решающим. Достойные, известные и почтенные ходатаи за жениха, как и репутация родичей, всегда способствовали успеху его дела. Всеми уважаемая Ауд Мудрая, вознамерившись женить внука Олава на хорошей девушке Альвдис, послала к ней в дом сватов. Затем туда приехали Олав и его родич Энунд. Поговорили о том о сем. «Завели они разговор и о сватовстве Олава. Все тут обошлось без заминки, потому что всякий знал, что Ауд — женщина уважаемая и влиятельная. Дело было слажено» («Сага о Греттире», гл. X).

Но хотя переговоры велись с главой семейства, перед окончательным ответом полагалось узнать мнение девушки, хотя такой порядок соблюдался не всегда. Сведения по этому поводу сообщает, например, «Сага о людях из Лососьей Долины», в которой речь идет о второй трети X в. (запись XIII в.). Некий Хёскульд сын Коля, унаследовавший после рано скончавшегося отца «добро и хозяйство», еще юношей «обладал зрелым разумом», «был человеком красивым и деятельным». И вскоре он, «владелец большого хозяйства, стал пользоваться немалым почетом, потому что у него была хорошая опора — родичи и друзья, которых приобрел его отец Коль» (гл. VII). Послужив дружинником у норвежского конунга Хакона[542], Хёскульд стал человеком, «имя которого было знаменито как в Норвегии, так и в Исландии». Решив жениться, он поехал к богатому хозяину Бьярни, дочь которого Йорунн «была красивой, надменной» и «отличалась необыкновенным умом». Она считалась лучшей невестой во всей западной части страны. Бьярни хорошо принял Хёскульда, но решение предоставил дочери. Йорунн ответила: «О тебе, Хаскульд, идет такая слава, что твое предложение нам следует принять, ибо мы надеемся, что женщина, которая выйдет за тебя замуж, ни в чем не будет нуждаться. Однако мой отец должен решить это, я же подчиняюсь его желанию». «Долго ли, коротко ли шла об этом речь, но Йорунн была помолвлена с Хёскульдом и принесла ему большое приданое».

Свадебное торжество состоялось в имении Хёскульда, было многолюдным «и великолепным… каждый из гостей пустился в обратный путь, провожаемый напутствиями и с богатыми подарками». После свадьбы «Йорунн вместе с Хёскульдом принялась за хозяйство. По тому, как вела она дело, можно было заключить, что она умна, не боится работы и опытна во многих делах, однако несколько надменна. Их совместная жизнь с Хёскульдом была хорошей, хотя они мало беседовали друг с другом» (гл. IX)[543] (курсив мой. — А.С.).

Этот сюжет примечателен, на мой взгляд, тем, что он выявляет основные мотивы заключения брачного союза, роль сторон и основу мира в семье. Очевидно, что хорошо принималось сватовство «человека богатого, с видной родней», именитого, «высокого рода» или «известного рода» («Сага о людях из Лососьей Долины», гл. I, III, VII, IX), даже если он был намного старше девушки и обладал дурным нравом[544]. Многочисленная, да еще состоятельная родня была несомненным плюсом при заключении брака, поскольку она была полезной в повседневной жизни, при спорах на тинге и при частых вооруженных столкновениях того времени (хотя внутри каждого рода тоже были свои трения, нередко кончавшиеся гибелью родичей).