Викинги – люди саги. Жизнь и нравы

Нередко исследователи как истории флота, так и истории викингов и вообще Скандинавии, основываясь на находках кораблей и сохранившихся отзывах людей того времени, высказываются в том смысле, что кораблестроение и корабли — вершина технической мысли и достижений скандинавов эпохи викингов. Эта характеристика представляется мне справедливой. Ведь уже очевидно, что не только дальние морские путешествия жителей Европейского Севера, но и походы в пределах своего региона требовали наличия хорошего корабля. Судя по сагам, каждый прибрежный домовладелец, не говоря уже о знатных людях, обладал не только лодками, но и более или менее объемным судном (или его частью), иногда и не одним. Поскольку поселения в Скандинавии того времени теснились к побережьям, то свои корабли или кораблики держало большинство бондов. В наибольшей степени изучены, да и самый большой интерес представляют, разумеется, морские корабли.

Древние одномачтовые скандинавские суда описаны римским историком Тацитом в I в., об их особенностях уже шла речь выше.

Тацит отмечал, что жители побережий Северного, Балтийского морей и Северной Атлантики — «…безбрежного», «исполненного враждебности Океана», который «редко посещается кораблями из нашего мира», передвигаются «на судах». В частности, «свионы… сильны флотом», и историк отмечает редкую маневренность скандинавских кораблей, которая позволяла использовать их на малых реках, в мелких бухтах, в узких фьордах и при плавании среди скалистых островов-шхер. Рассказывая затем об «общинах свионов», римский историк дает и описание северных кораблей: «Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любой из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону»[405].

О значении корабля в мире скандинавов свидетельствует давний (языческий) и просуществовавший до полного утверждения христианства обычай хоронить знатных людей в корабле, притом это касалось как мужчин, так и женщин. К настоящему времени археологи обнаружили древние скандинавские корабли в нескольких десятках погребений на территории Скандинавии, в Исландии, на севере современной Германии и на Британских островах. Большинство этих находок относится к эпохе викингов. Часть находок кораблей сделана в прибрежных водах этого региона. Те останки судов, которые оказалось возможным реставрировать, выставлены в музее («Доме кораблей») в Осло. Интересный корабль, найденный в Шлезвиге (Южная Ютландия), принадлежавшем в Средние века Дании, выставлен в музее города Киля. На дне мелководного фьорда у города Роскилля (Роскильде) найдены дубовые обломки целой флотилии из пяти кораблей от начала 2-го тысячелетия: три торговых, один боевой и один для каботажного плавания. Корабли были набиты камнями и, судя по всему, затоплены, чтобы преградить путь в гавань вражеским судам. На дне пролива Эресунн найден один корабль, затопленный у входа в залив Футсвикен, четыре судна — примерно от 50-х гг. XI в. и одно от начала XII в. Скорее всего, они были также затоплены намеренно. Еще один корабль, грузовое судно, найдено на дне Финского залива около озера Лакури; это корабль размером 12×3 м, рассчитанный примерно на 30 человек команды, предназначенный для плавания в прибрежных водах и по рекам России. Имел весла и парус.

Найдены и большие для того времени корабли, богато украшенные и стоившие очень дорого, а также значительно меньшие и гораздо более скромные суда. Часть кораблей несла на носу и корме высоко вознесенное стилизованное изображение головы и хвоста мифологического дракона или крупного хищного зверя. Благодаря некоторым описаниям кораблей в сагах и открытиям археологов можно хорошо представить себе скандинавские корабли эпохи викингов, до нее и сразу после нее, а также проследить самые важные этапы эволюции северного флота и даже узнать о процессе строительства кораблей.

Один из самых ранних скандинавских кораблей — «шлезвигский», найденный в Южной Ютландии, относится к рубежу III–IV столетий; он не имел мачты и соответственно паруса. Судя по ранним изображениям северогерманских ладей, относящимся к началу VI века, северные корабли и тогда все еще не имели паруса. То есть в период Великого переселения народов флот скандинавов был весельным. А на изображениях конца VI–VIII вв. и на найденных археологами кораблях того времени уже есть не только мачта с парусом, но и, как в старину, «двойной нос» и не закрепленные в пазах весла. Таким образом, корабли эпохи викингов, сохранив полную маневренность, в отличие от судов первых веков новой эры уже имели мачту с парусом. Кроме того, теперь они были снабжены более мощными килем и рулем, которым служило особое кормовое весло. Судя по этим данным, мачту с парусом скандинавы обрели где-то на рубеже VI–VII столетий и тогда же усилили рулевое управление и киль. Однако малые суда в то время, видимо, ходили и на одних веслах. Очевидно, что своими успехами в морских походах викинги были в значительной степени обязаны и важным новациям в области судостроения.

Итак, в эпоху викингов скандинавы вступили со значительно усовершенствованным флотом. Благодаря сильно развитому килю корабли сохраняли остойность и хорошо переносили неизбежные передвижения по мелководью и волокам. О перетаскивании северных кораблей волоком, на бревнах-катках, напоминают как саги[406], так и названия ряда русских поселений на торговом пути «из варяг в греки», с топонимом типа «волок», «волочок». Для передвижения кораблей по суше служили и четырехколесные основы повозок — типа той, что обнаружена в норвежском корабле из Усеберга, предположительно принадлежавшем королеве Асе. Небольшое судно могли перенести вручную 15–30 моряков. Но при всех условиях суда в подавляющем большинстве были маневренными, что позволяло им подниматься вверх по рекам, плавать по узким фьордам и выплывать из них, не разворачиваясь на 180 градусов. Достигалось это, как уже было сказано, за счет одинакового устройства носа и кормы и подвижного крепления весел. А мачта с парусом и мощный руль значительно увеличивали возможности корабля.

Корабли имели разное назначение и в связи с этим разные размеры и формы. В общем «длинные» суда были преимущественно боевыми. А небольшие — так называемые «скуты» (scuta) были сравнительно маленькими и использовались для недалеких товарных перевозок. Различались они, разумеется, и в зависимости от богатства и общественного положения кораблевладельца. Среди найденных археологами судов были и большие корабли, и сравнительно малые, менее 10 м в длину. Но и большие, и средние корабли имели двойной ход: узкие длинные весла, на которых во многих случаях сидели сами воины, и парус; также способствовал ходу и мощный руль. Паруса были четырехугольные, сделанные из шерсти, толстые и прочные, украшенные красными или синими полосами, или гладкоокрашенные, разных цветов (включая красный и черный), видимые издалека. Вид этих кораблей вызывал радость у своих и ужас у всех остальных людей. Корабельный парус был очень дорог, не случайно он считался роскошным даром!

Очевидно, что со времен Тацита скандинавские корабли существенно эволюционировали, перейдя от весельного к двойному, весельно-парусному, способу передвижения и сохранив, однако, уникальную для того времени маневренность. Таким образом, тексты саг подтверждают некоторые важные детали устройства северных кораблей, которые позволяют констатировать серьезный прогресс в корабельном деле у скандинавов в середине 1-го тысячелетия, подтвержденный данными археологии.

Плавание скандинавов первоначально было преимущественно каботажным. Свой регион, Балтику, Северное море, Британию и северо-восточные просторы Атлантики они хорошо знали, но в ряде случаев предпочитали брать лоцмана: ведь побережья Северного региона изрезаны, усеяны рифами, скалисты и опасны[407]. Примерно с рубежа 1-го и 2-го тысячелетий, опираясь на опыт мореплавания викингов, скандинавы стали все дальше уходить от берега на запад, в глубь Атлантики, благодаря чему открыли Гренландию и доплыли до Америки. В незнакомых водах мореплаватели, судя по всему, ориентировались по солнцу и звездам, особенно по Полярной звезде, расположение которых в разное время года они отлично знали. В XIII в. вошел в употребление компас, что было очень важно для смелых «морских странников».

Зимой, когда на морях господствовали бураны и льды, а также по ночам корабли не выходили в море (об этом говорится уже в «Речах Высокого»), а находили подходящую стоянку и ставились там на якорь, или же их вытаскивали на сушу. Примечательно, что существовали особые обычаи или правила поведения мореплавателей в общих гаванях (хамнах). Прежде всего, судя по «Пряди о Тормоде», полагалось освободить место у пристани для того корабля, владелец которого занимал наиболее высокое социальное положение. Снорри описывает в своем «Круге Земном» столкновение, которое произошло на этой почве между королями Магнусом Добрым и Харальдом Суровым. Социально избирательные правила поведения в портах распространялись на людей всех статусов, состояний и профессий.

Проще было пользоваться стоянками, свободными от контроля. В Скандинавии и Британии такими стоянками нередко служили постоянные прибрежные поселения — вики, расположенные обычно на берегу залива или бухты (см. выше). Нередко такой вик представлял собой торговое местечко или постоянный лагерь викингов, название которых обычно и связывают с названием таких стоянок-лагерей.

Археологи сумели восстановить устройство типичного лагеря: округлый по форме, защищенный с одной стороны морем, а на берегу — валом с палисадом, имеющий посередине площадь и симметрично расположенные вокруг нее жилые и прочие строения, он представлял своего рода образец строго организованного пространства. Так же были устроены, собственно, и ранние городские поселения: Бирка, датский Хедебю и др.

Но чаще всего, особенно за пределами самой Скандинавии, мореходы останавливались в уже присмотренных ранее или вновь обнаруженных удобных и безопасных местах. На зиму или перед длительной стоянкой корабль в походе предпочитали вытаскивать на берег, а дома — укрывать в корабельном сарае.

Несомненно, что корабль в Скандинавии эпохи викингов был почти таким же привычным имуществом и местом обитания, как земля и дом, а подчас и более, чем земля и дом, ведь некоторые люди проводили на корабле всю жизнь и обретали вечный покой в море.

Снорри Стурлусон в своем «Круге Земном» отмечает, что в описываемую им эпоху, т. е. в эпоху викингов, в стране было много «морских конунгов», таких, которые жили на корабле со своей дружиной, нередко также и семейством, и не имели ни земли, ни хутора. Наряду с запасом монет, весового серебра, драгоценностей корабль представлял собой наиболее ценное движимое, имущество и признак престижа. Это и понятно, ведь именно корабль давал возможность не только для удобного, быстрого и подчас менее опасного передвижения, но и для связей с внешним миром и, конечно, для прибыльных занятий. Как уже говорилось, саги создают устойчивое представление, что в Скандинавии, где основная масса населения располагалась на прибрежных территориях, лодку имел каждый домохозяин, а большое или малое судно либо долю в нем приобретали все, кто только мог, естественно, в меру своего материального состояния. Например, один из распространенных мотивов саги: «Торольв владел долей корабля Снорри (Стурлусона. — А.С.)»[408]. А неистовый поэт Эгиль имел не один корабль, а несколько: и «быстроходный», и торговые. Возвращаясь с женой из Норвегии в Исландию, он вез с собой строевой лес. В «Саге о Названых Братьях» Торгейру покупают место на корабле, который стоял в гавани, и готовят товары для вывоза.

Судя по кораблю VII–VIII столетий, погребенному в бывшем болоте в Хере (Норвегия), или норвежскому кораблю викингов IX в., найденному в Осеберге, в ту эпоху строили изящные по форме суда длиной не менее 18 м, с двумя носами и на 10 пар весел. Меньшие суда, длиной 10–13 м, требовали шесть пар гребцов. Впрочем, корабли имели разное назначение и в связи с этим разные объемы и форму. Различались они, как уже подчеркивалось выше, и в зависимости от богатства и общественного положения владельца. Для устойчивости корабль, который шел без полезного груза или с которого груз был снят, нагружали камнями («Сага о Херде и островитянах»)[409]. Сигналом к высадке был момент, когда судно касалось дна; тогда люди начинали прыгать за борт и подниматься на берег[410]. Одновременно, наклонив корабль, выводили лошадей, если везли их с собой, имея в виду длительное путешествие по суше после высадки, и сносили необходимый груз.

Многие корабли представляли собой типичную для Европейского Севера однодеревку-нашву. Для изготовления нашвы из сердцевины искусно расщепленного по длине бревна нужной длины — фактически целого дерева, обычно дуба, — понемногу вырубали лишнюю древесину и «нашивали» с боков доски. Доски нашивали клинкерным способом, «внахлест», так что верхние доски заходили на нижние. Пазы заделывали пучками конопли и заливали дегтем. Ставили мачту с парусом и руль. Киль делали из цельного дуба, каждый шпангоут — из одного куска дерева, добиваясь необходимого изгиба.

Издревле нашивали бока при помощи деревянных шпеньков, но викинги стали применять железные гвозди. Продуманные изгиб судна и ясеневые доски обеспечивали эластичность корпуса. Рулевое весло крепили к правому борту у кормы, с ним справлялся один человек — «рулевой борта». Мачта была съемной, как и парус. Перед сражением парус укладывали на дно корабля, чтобы не повредить его, да и для того, чтобы команда не вздумала выйти из боя и сбежать. Моряки, они же воины, развешивали свои раскрашенные щиты на наружные стенки бортов[411], садились на свои сундучки и брались за весла; скамейки для гребцов если и были, то лишь на самых больших судах.

Постройка корабля вообще была довольно долгим делом, ведь расщеп в дереве расширяли до нужной ширины постепенно, неоднократно заливая его кипятком и вставляя поперек щели все более длинные и широкие брусья. Эту работу можно было производить только под открытым небом, близ воды, т. е. в теплое время года, поэтому для сооружения нашвы требовалось до трех лет.

Приступая к такому важному делу, как строительство корабля, выполняли необходимые ритуалы. Перед деревом, которое намеревались срубить для киля, клали угощение, чтобы дух дерева ушел из его ствола. Падать дерево должно было строго на север, чтобы предупредить о беспокойстве злые силы, и т. д.

Однодеревки были известны и на Русском Севере, где ими пользовались поморы.

Чаще всего в сагах упоминаются военные суда. Это были, в том числе, парусно-весельные шняки — длинные, с низкими бортами, узкие и быстрые в движении, с 20–30 веслами[412], которые могли помимо гребцов (одновременно воинов) брать на борт еще по 10–20 человек. Кораблям Ингвара Путешественника требовалось от 20 до 40 человек команды, так что 30 его кораблей в принципе могли вмещать тысячу и более воинов-гребцов (что следует, скорее всего, отнести за счет фантазии автора саги). То, что боевые корабли-дракены могли нести до 50–100 человек, известно из многих саг. При всех условиях на борт военного корабля брали несколько десятков боеспособных людей. Их называли «корабельными воинами», «корабельной дружиной». Есть упоминания о дракаре, в котором было даже по 70 гребцов по каждому борту.

После высадки сколько-то дружинников уходили в поход, в разведку или на грабеж, а прочие оставались оберегать корабль[413]. Ночами судно по очереди охраняли дежурные, укрываясь от холода парусами. Корабль приходилось охранять и дома, в том числе в сарае: судя по «Саге о Фритьофе», злоумышленники могли пробить дыру в его днище.

Меньшие суда — ладьи с 6–16 парами весел, иногда они назывались скуты. Ладья Фритьофа Смелого, с 15 гребцами по каждому борту, носила звучное имя «Элида», ее борта были обиты железом (см. сагу о нем, гл. 1).

Нередко упоминается так называемый «длинный корабль» (laangskip; ср. англосаксонский langscipu второй половины IX в. и еще раньше — langsckipy западных саксов). «Длинный корабль» — это техническое название военного судна, предназначенного для дальнего плавания и боевых действий. Именно такие корабли составляли основную боевую силу викингов во время их захватнических походов. Эти клинкерные острокилевые суда, с повышенной маневренностью у берега, могли двигаться в любую погоду. Имели весла и один или несколько прямоугольных парусов; команду составляли от 26 до 60 и более гребцов — матросов и воинов. Иногда такие суда брали до четырех смен гребцов, грузили лошадей, а в некоторых случаях также семьи предводителей викингов и имущество. И передвигались быстрее всех современных им кораблей. Имея малую осадку, «длинные корабли» могли заходить в неглубокие заливы, подниматься по рекам, приставать к любому берегу. А благодаря комбинации весел и парусов эти суда не зависели от силы и направления ветра и течения. Низкие борта позволяли, наклонив корабль, выводить из него лошадей, которых команда возила с собой, подвешивая на широких ременных петлях. Чаще, однако, на берег спускали сходни. Внешний вид корабля производил сильное впечатление своей декоративностью: на носу и корме — резные головы и хвосты зверей и драконов, надводные части бортов раскрашены[414], на них висят цветные щиты.

В сущности, военные корабли и торговые суда были однотипными, но различались по скорости и некоторыми особенностями оснастки. Так, в случае надобности боевой корабль мог перевезти и крупный рогатый скот, например быков. Если к берегу нельзя было подойти на расстояние, позволяющее перекинуть сходни, быков или лошадей выводили наклонив борт судна; при этом принимающему скотину человеку приходилось стоять по пояс или по плечи в воде[415].

Большие военные корабли обычно имели собственные имена, например: Длинный Великий Змей. Военный корабль короля Олава сына Трюггви именовался Длинный Дракон[416], короля Магнуса Доброго — Великий Зубр. Считалось, что Великий Зубр был «построен по приказу Олава Святого. На нем было более тридцати скамей для гребцов, на носу — голова зубра, а на корме — его хвост. Голова, хвост и их опоры были позолочены». Арнор Скальд Ярлов посвятил этому кораблю хвалебную вису[417]. В «Саге об исландцах» (гл. 195) говорится, что лучшим десятивесельником во всем Широком Фьорде был корабль Высокий Борт (Исландия, XIII в.).

В «Саге об Олаве Святом» описываются корабли воинства Кнута Датского (Старшего, Великого, Могучего, первая четверть XI в.). «У него было очень большое войско и огромные корабли. У него самого был такой огромный боевой корабль, что на нем умещалось шестьдесят скамей для гребцов. На штевне у него была золоченая голова дракона. У Хакона-ярла был другой корабль с сорока скамьями для гребцов. И у него на штевне была золоченая голова дракона. На обоих кораблях были паруса в красную, синюю и зеленую полосу. Надводная часть кораблей была покрашена, и вся корабельная оснастка была отличной. У него (т. е. Кнута Могучего. — А.С.) было и много других больших и хорошо оснащенных кораблей. Обо всем этом говорит [скальд] Сигват в драпе о Кнуте…» С этим войском Кнут приплыл из Англии в Данию[418].

Именно такие корабли с угрожающей головой дракона на штевне именовались дракарами (дракенами, драконами). Это был особый тип корабля, предназначенный главным образом для элиты — конунгов, ярлов, хёвдингов. Дракар был оснащен парусами и веслами, имел до 50 м в длину, 30 и более пар весел и экипаж свыше 100 человек. Съемная стилизованная голова дракона, откуда и пошло название корабля, придавала ему, по мнению язычников-скандинавов, магическую силу и устрашала врагов. Чтобы не гневить богов чужой земли, приближаясь к ней с мирными намерениями, а также при подходе к родному берегу голову дракона снимали[419]. Интересно, что в онежских былинах упоминается приказ строить корабль именно таким образом:

…Нос, корму сводить по-звериному, Бока-то сводить по-змеиному, Вместо очей вставьте по яхонту…[420]

Вероятно, подавляющее большинство жителей побережья могли своими силами соорудить не только лодку-однодеревку без «нашитых» бортов, но и небольшое по размеру судно, сделать для него мачту, киль, весла и все, что необходимо[421].

Скандинавский военный корабль был легко узнаваем. Раскрашенные яркими красками головы драконов, полосатые паруса, разноцветные щиты, развешанные по бокам корабля, шлемы воинов, возвышающиеся над бортами, длинные весла — это было внушительное, красивое и одновременно устрашающее зрелище. Собственно, на такой эффект и была рассчитана вся эта раскраска.

Ближе к концу эпохи викингов и сразу по ее окончании, когда военные походы стали носить более всего государственный характер и возглавляться, как правило, правителями — королями и ярлами, сооружение военных кораблей превратилось в повинность прибрежных бондов (snaekkiolag, букв. «шняковое право»). Обеспечение корабля командой и припасами также возлагалось на бондов побережья, которые образовывали корабельный правовой округ — так называемый скипслаг (или шипслаг). Каждый скипслаг был обязан поставить не только сам корабль, но и его команду. И эта команда оказывалась мобилизованной в общее военно-морское ополчение-ледунг. Судя по областным законам, к XIII в. слово «ледунг» стало обозначать одноименный налог, а скипслаг вписался в финансово-административное государственное устройство.

Но существовала и профессия корабела, который обычно возглавлял работу плотников при сооружении больших кораблей.

В «Саге об Олаве Трюггвасоне» описано строительство одного из больших дракаров — Большого (Великого) Змея, который сооружали по приказу и для нужд короля. Как обычно, корабль строили из дуба при помощи топора, которым корабелы владели виртуозно. Этот корабль «был много больше, чем все другие корабли, которые тогда были в стране, и еще долго сохранялся помост, на котором он строился. Строителя корабля звали Торбьёрг Строгала. Но многие другие помогали ему — кто прилаживал доски, кто тесал, кто забивал гвозди, кто подвозил лес. Все в корабле было очень тщательно сделано. Корабль был длинный и широкий, из крупного леса и с высокими бортами.

Когда делали борт корабля, Торбьёргу понадобилось по какой-то надобности сходить домой, и он там долго оставался. А когда он вернулся, борт корабля уже был готов. В тот же вечер конунг и с ним Торбьёрг пошли посмотреть, какой получился корабль. Все говорили, что никогда не видели такого большого и красивого корабля. Потом конунг вернулся в город.

Рано утром на следующий день конунг снова пошел к кораблю и с ним Торбьёрг. А мастера все уже пришли раньше, но не начинали работать. Конунг спросил, почему они не начинают. Они отвечают, что корабль испорчен: кто-то прошел от носа до кормы, рубя один из бортов косыми ударами. Конунг подошел и увидел, что это правда. Тогда он поклялся, что человек, который из зависти так испортил корабль, поплатится смертью, если он его найдет.

— А тот, кто мне назовет этого человека, получит от меня большое вознаграждение.

Тогда Торбьёрг говорит:

— Я могу сказать вам, конунг, кто это сделал.

— Ни от какого другого человека, кроме тебя, — говорит конунг, — я не мог бы ожидать, что он знает это и может мне сказать.

— Я скажу тебе, конунг, — говорит Торбьёрг, — кто это сделал. Это сделал я.

Конунг отвечает:

— Тогда ты должен сделать так, чтобы было все, как раньше. От этого зависит твоя жизнь.

И вот Торбьёрг подошел и отстругал борт так, что все косые рубцы исчезли. Конунг и все другие стали говорить, что корабль много красивее с борта, отструганного Торбьёргом. И конунг велел ему сделать то же самое с другим бортом, и сказал, что он ему очень благодарен.

Торбьёрг был главным корабельным мастером, пока корабль строился. Это был корабль с драконьей головой на носу и сделанный по образцу того Змея, которого конунг привел из Халаголанда. Но он был много больше и во всех отношениях более тщательно сделан. Конунг назвал его Великим Змеем, а первый корабль теперь стал называться Малым Змеем. На Великом Змее было тридцать четыре скамьи для гребцов. Голова и хвост дракона были целиком позолочены, а борт так же высок, как на морских кораблях. Из всех кораблей, построенных в Норвегии, он был лучше всего сделан и потребовал наибольших затрат»[422].

Использовали викинги и заимствованный тип корабля — галею. Галеи были одним из основных типов судов в Средиземном и Черном морях, где скандинавы с ними и познакомились. Галея представляла собой длинный корабль с низкими бортами, который в основном двигался на веслах, но был снабжен и парусом. Так как он обладал хорошей скоростью и маневренностью, то использовался и как военное, и как транспортное судно[423]. В «Саге о Греттире» упоминается «грозный корабль Красного моря»; это, возможно, галея, но не исключено, что речь идет о судне другого типа — большом и неуклюжем дромунде.

В Гуталаге — законе сельского населения острова Готланд, — который, как известно, был принят в 20-х гг. XIII в. и отличался значительной патриархальностью, содержится гл. 36 «О присмотре за кораблем», довольно туманная во многих отношениях. Там говорится не только о типах кораблей, но и о присмотре за судном, когда оно в гавани или вытащено на берег. Глава выглядит так (курсив мой. — А.С.):

«О присмотре за кораблем этот закон. Торговый корабль („каупскип“), который имеет 13 шпангоутов и 3 поперечные балки, о нем заботятся на берегу.

1. Но бюрдинг следует прикрепить колодой, или шпангоутом, или доской к дому, в котором народ спит. К этому должен быть замок и ключ, который носит хозяин или хозяйка; цепь не может быть длиннее трех звеньев, а четвертый — клин. Каждое звено должно весить две марки или тянуться через три шпангоута. И за море [человек] не отвечает[424].

2. Если кто-нибудь найдет мюндрикью без присмотра на берегу, то пусть тот, кто найдет ее, владеет ею как своей собственностью, если тот [владелец] находится не так близко, чтобы слышать его крик, если он [нашедший] прокричит 3 раза.

3. Лодка (bat, в других случаях baat — ладья? бот?) пусть будет не без (?) присмотра; пусть владеет ею тот, кто хочет (?). Если человек возьмет лодку [другого] человека у причала и поплывет на ней, то он платит так, как если бы он поехал на лошади [другого] человека».

Итак, помимо торгового корабля, тип которого здесь не обозначен, но можно предположить, что речь идет о крупном купеческом корабле, Гуталаг называет еще другие типы плавучих транспортных средств — бюрдинг и мюндрикью. Видимо, это небольшие грузовые судна, описать которые я не могу. Судно под названием бюрдинг фигурирует и в сагах. За всеми этими кораблями должен быть присмотр. И только если привязанное по всем правилам судно уносит море во время волнения, лицо, присматривающее за ним, ответственности не несет (п. 1). Также не несет ответственности тот, кто воспользовался «бесхозной» лодкой[425]. Несомненно, суда, упомянутые в «Законах гутов», так или иначе были в ходу по всей Балтике еще до времени записи Гуталага. Наряду с лодками упоминаются челны. В той же «Саге о Греттире» говорится о «лодке лендрмана», на которой гребли с двух бортов и которая имела по 15 гребцов с каждой стороны, т. е. вмещала более 30 человек команды (гл. XVIII); очевидно, речь здесь идет именно о ладье.

В рунических надписях фигурируют также средние по величине корабли — кнары (кноры, кнорры)[426], которые также предназначались для плавания по морю. Считается, что они получили широкое распространение на Балтике с конца XIII в. и позднее, по мере расцвета союза северонемецких купцов — Ганзы. Однако получается, что скандинавы начали строить и покупать такие корабли специально для торговли гораздо раньше. Широкие борта, сочетание весел и парусов, хорошая грузоподъемность и устойчивость делали эти корабли удобными для перевозки грузов. Ходили они преимущественно под парусом и были так просмолены, что их называли «черноватыми». Специальных скамей («банок») для гребцов на них не было, и гребцы сидели на своих сундучках[427]. В сагах тоже говорится о кнаре как о торговом корабле для морского плавания. Такие кнары экспонируются в музеях города Роскилле (Дания) и Хедебю (будущий Шлезвиг, Германия)[428].

Торговыми или купеческими кораблями называли клинкерное острокилевое парусное грузовое судно свыше 10 м длиной, с высокими и широкими бортами. Такие торговые судна, предназначенные для длительных морских переходов, хорошо изучены по находкам в том же Роскилле. Один из больших «купцов», шедший с грузом с Востока, погиб в бурю у юго-западного побережья Финляндии[429].

Но были еще и суда, приспособленные именно для перевозки грузов. Грузовые суда — уже упоминавшиеся бюрдинги, как правило торговые, были найдены на морском дне у берегов Дании (у Роскиллефьорда) и около некоторых других торговых городов. Обычно у торговых кораблей длина судна относилась к ширине как четыре к одному. Команда состояла из 3–12 человек. На берег или с берега на корабль товары перевозились в лодках или на баржах, а по мелкой воде — на лошадях (!)[430]. В сагах упоминается такая весельная «лодка», в которую для переезда на новое место жительства погрузили все имущество и домочадцев[431]. В другом случае такой переезд совершил — из-за страха перед местным хёвдингом — богатый купец на двух кораблях[432].

О грузовых торговых кораблях неоднократно говорится в «Саге об исландцах». Например, о том, что в 1217 г. из Бергена в Трандхейм, т. е. вдоль норвежского побережья Атлантического океана, вышли шесть грузовых судов, которые по дороге утонули вместе со всеми людьми. В другом случае (гл. 82) говорится о корабле Длинное Копыто и большой грузовой или паромной ладье (что можно понимать и так, что существовали также средние и малые паромные ладьи). Купцы, имеющие торговые корабли, приобретали и паромные ладьи, с помощью которых товар перемещался на мелководье, откуда его перегружали на лошадей для дальнейшей транспортировки или переносили в портовые склады на набережной. Упоминаются также «паромное весло» и «плот из плавникового леса». На последнем либо перевозили людей, либо он служил способом перемещения древесины[433]. При торговом корабле обычно имелась и спасательная шлюпка[434].

Что касается грузовых паромов, или, как они называются в сагах, паромных ладей, то упоминаний о них немало. Например, в «Саге об Ароне сыне Хьерлейва» рассказывается о большой паромной ладье, которая хранилась в сарае некоего человека[435]. Снорри в «Круге Земном» упоминает о ладье с 15 скамьями для гребцов, нагруженный необходимыми припасами и шатрами. В «Саге о Херде и островитянах» говорится о таких специализированных судах, как «большая плоскодонная ладья для перевозки грузов». Паромная ладья могла вместить до 40 человек[436].

В сагах упоминаются также боты и лодки для рыбной ловли и охоты на морского зверя, в частности «четырехвесельная тюленебойная лодка»[437].

Корабли в гавани стояли на якорях. Если пристань была близка и удобна, с судна на берег протягивали сходни[438].

Наряду с хозяином корабля особое положение на нем занимал кормчий или стюриман (styrimaðr), а позднее шкипер (скепаре, шепаре), который и по названию должности, и фактически зачастую был главой команды (gubernatores nauium латиноязычных источников). Шкипер, кормчий, стюриман мог быть впередсмотрящим, а нередко и рулевым. На более или менее крупном корабле кормчий никогда не садился на весла. Стюриман-кормчий вел корабль, управляя его ходом, назначал охрану корабля на стоянках и участвовал в разбирательстве нарушений, допущенных во время плавания[439]. Обычно во главе команды стоял преданный владельцу корабля человек. У норвежского короля Харальда Прекрасноволосого кормчим был его раб Коль[440]. «Опытный кормчий» — такого кормчего упоминает «Беовульф» (ст. 1800) — зачастую служил и лоцманом. На более скромном судне командой руководил его владелец.

В сагах много упоминается о кормчих, об их привилегированном положении на корабле, о том, как представители власти — обладатели мощных кораблей и предводители больших походов — ценили кормчих. Иногда высокопоставленные особы держали хороших кормчих, невзирая на их дурную личную репутацию. Дракаром Ульвкелля Сниллинга из «Саги о Хальвдане Эйнстейнссоне» правил берсерк Ивар Баггуль, «величайший негодяй», а его брат, «самый большой силач», был знаменосцем конунга. Похвалу хорошему кормчему можно встретить даже в рунических надписях, например: Гуннлейв «был убит на востоке с Ингваром… Он мог хорошо вести корабль („управлять кораблем“ — knari stura)»[441]. Или: «Он один владел кораблем и вел [его] на восток[е] в войске Ингвара»[442]. Не случайно в Дании должность кормчего издревле была наследственной.

В «Саге об Ингваре Путешественнике» говорится, что в тех местах, где корабль не мог пройти, корабельщики рыли канал, иногда работая месяцами[443]. В других случаях, как уже упоминалось, судно перетаскивали в иной водный бассейн, обычно расположенный относительно недалеко, волоком или на руках. Также упоминалось, что для плавания вблизи Скандинавии нередко приходилось брать особого лоцмана, обычно потомственного морехода, знатока каменистых берегов, усеянных шхерами[444], прибрежных вод и фьордов, либо местного жителя. Тем более это было необходимо, когда большое морское судно заходило в фьорд или поднималось вверх по реке. В «Беовульфе» упоминается такое «…судно грузное, по мелководью сюда плывущее из океана…» (ст. 240).

Внутри корабля было мало удобств. Палуба отсутствовала. Большие суда у носа и на корме оснащались небольшими помостами, которые давали преимущество при защите корабля и защищали вещи от воды. Для того чтобы укрыться от непогоды и уберечь содержимое корабля, в нем устраивался шатер[445]. Люди имели при себе и спальные мешки. Весла, уключины и места для гребцов тщательно проверяли и охраняли, о чем говорится и в шведском Упландслаге. Вот на таких кораблях и плавали викинги. Корабль для скандинавов, как уже отмечалось, был не просто необходимым средством передвижения, не только «морским конем» — такое образное его наименование встречается в произведениях скальдов. И не только ценным имуществом. Он был их вторым домом, в известном смысле и важным средством поддержания жизни. Не случайно из всех видов имущества, которым они владели, именно корабль претерпел со времен Тацита самые большие изменения, приобретя большие размеры и совершенную для своего времени оснастку — подлинную корабельную революцию. Благодаря усовершенствованному кораблю отважные северные мореплаватели смогли сыграть такую заметную роль в европейской истории рубежа первого и второго тысячелетий, открыть и заселить новые острова, пересечь Атлантику и высадиться на восточном берегу Америки. А их путешествия, в свою очередь, стимулировали совершенствование «морского коня».

Некоторые общие наблюдения

Очевидно, что для скандинавов мореплавание, пиратство и торговля, во-первых, зачастую сливались в одно общее дело. Во-вторых, далеко не всегда это было занятие только отдельных людей или групп населения. Для массы бондов, не говоря уже об элите общества, дружинная служба в молодости, эпизодическое пиратство, как и эпизодическая торговля, были вполне обычными занятиями, позволяющими им расширить свои владения, увеличить или сохранить имущество, утвердить или приобрести известность, почет в обществе. Эти занятия были важными факторами социальной эволюции, формирования новой или закрепления сложившейся общественной структуры. Поскольку для таких занятий требовался корабль и вообще какие-то первичные средства, торговые и пиратские экспедиции, как и поездки за данью, зачастую возглавлялись состоятельными, знатными людьми, а в экспедициях «на паях» — представителями верхушки бондов.

При разделе добычи или прибыли учитывался статус главы мероприятия, который получал самую большую часть добытого. Поэтому захваченные богатства усиливали прежде всего элиту общества, способствовали увеличению разрыва между ней и основной массой населения, что имело большое социальное значение и политические последствия. Не случайно в «Песни о Риге» говорится о конунге, который благодаря своим успешным войнам смог приобрести несколько усадеб, что было уже большим и «устойчивым» богатством в Скандинавии того времени.

Конечно, рядовой участник той или иной экспедиции в случае ее успеха также наживался. И если он был предусмотрительным человеком, то мог повысить свой статус. Судя по сагам, такой путь пополнения элиты, которая, в соответствии со своим положением правителей и воинов, постоянно редела из-за войн и междоусобий, был вполне закономерным.

Выгоды торговли, грабежей, отчасти и территориальных захватов на Балтике были очевидными для людей саги: можно было обогатиться, не отъезжая далеко от дома. Но это обстоятельство было очевидным и для скандинавов нескольких последующих столетий. Не случайно с XII в. начались менее известные широкому читателю, но весьма значительные для судьбы всего региона Северные крестовые походы, которые организовывались королями, благословлялись римскими папами и проходили под знаком креста в Прибалтике и на финно-карельских территориях.

Важные знаки престижа в мире саги: оружие, конь, одежда

Рассматривая занятия скандинава и повседневную жизнь хутора, легко убедиться в том, что в ряде случаев собственность имела не только практическое значение как средство обеспечения жизни, но и играла важную знаковую роль, прежде всего в определении места человека в обществе. Природная особенность региона и связанных с ней занятий населения были таковы, что обычное рукотворное недвижимое имущество (тогда — строения как таковые) не имело значимой цены. Землевладение хотя уже приобрело в эпоху викингов важное значение, но лишь постепенно и не повсюду становилось главным определителем социального положения человека. Чтобы считаться и реально быть бондом, можно было не иметь заметного земельного владения, вполне достаточно было владеть наследственным участком земли (одаль, арв) с хутором и крупной движимостью. Таким достойным внимания движимым имуществом были скот, корабль, сокровища (монеты, слитки драгоценных металлов, изделия из них), дорогое оружие и дорогая, особенно парадная одежда. Владение таким имуществом давало возможность свободному и оседлому скандинаву входить в разряд не только полноправных, но и привилегированных, знатных хозяев и являлось знаком этого статуса.

Люди хорошо представляли себе величину и характер земельных владений ближних и дальних соседей, размер их стад и качество их кораблей, какими лошадьми и каким оружием те владеют и в какой одежде могут «выйти в люди»; зная биографии соседей и их родственников со времен прадедов, примерно представляли себе и то, много ли у того или иного бонда накоплено сокровищ.

Подобно тому, как число своих не только реально оберегало скандинава, но и было предупредительным знаком его влияния, наряду с инструментальной и ментальной значимостью корабля, весь внешний вид человека, оказавшегося в публичном месте, обозначал его статус в незнакомом обществе, а в окружении знакомых этот статус подтверждал. Поэтому, принимая гостей или приезжая в гости, тем более при сватовстве, на тризне и на свадьбе, участвуя в общем собрании-тинге, пире и в любом общественном мероприятии, люди саги придавали очень большое значение своему внешнему виду.

По определению полноправный скандинав, владелец одаля (арва) был воином, поэтому при появлении в общественном месте его вид определяли прежде всего оружие и верховой конь, а затем одежда и украшения. Каждый человек саги, будь то мужчина или женщина, стремился появиться на людях с сопровождающими, нарядно одетым, сидя на племенном коне, а мужчина — еще и с драгоценным оружием. Часто саги начинали рисовать образ своих персонажей именно с их внешнего вида, к которому относился и их верховой конь. Именно об этих, столь ценимых элементах достояния и достоинства скандинава пойдет речь в данном очерке.

Оружие и воинское снаряжение

Понятно, что в условиях редко прекращающихся военных предприятий, а также повседневных столкновений, по большей части рано или поздно разрешавшихся насильственным путем, мужчины почти постоянно держали наготове, при себе необходимое оружие и очень большое значение придавали также боевому снаряжению. «Песнь о Хледе» (ст. 2) из «Старшей Эдды» говорит о человеке, который «родился с ножом и мечом и с резвым конем» (курсив мой. — А.С.). «Сага о Хервер» повторяет древнюю мысль о том, что человек родился с уже выкованным оружием, скотом и боевым конем.

Самые ранние сведения о вооружении северных германцев и их отношении к оружию снова находим у Тацита, в его труде «О происхождении германцев» (гл. 6, 13, 18). Он отмечает, что германцы вооружены всегда и практически не расстаются с оружием. Историк рассказывает, что у них в ходу копья, которые называются «фрамеи», и дротики, причем копья они применяют не только в ближнем бою, но и могут искусно метать. И что оружие у них считается особенно ценным даром. Сведения Тацита вполне применимы к эпохе викингов, с учетом того, что военный арсенал скандинавов к началу этого периода, а затем во время самих походов значительно расширился и обогатился.

Поэма «Беовульф», возникшая как раз накануне регулярных походов викингов или в их начале, буквально переполнена упоминаниями оружия, о котором говорится с почтительным восторгом и которое часто со вкусом описывается. Там воспевается «родовое оружие» (ст. 2300): «щиты широкие» и «щиты золоченые»; копья из ясеня, мечи; «кольчуги железные, / грозные шлемы, / длинные копья»; меч и кольчуга работы легендарного кузнеца Вёлунда; меч с витой рукояткой; меч, на лезвии которого изображен один змей, а другой змей хвостом обвивает рукоятку; кольчуга — «сеть, искусно сплетенная в кузнице», которая «искрилась» на солнце, и просто «сеть железная», «сеть нагрудника»; шлем с шишаком, спасающим от острого меча; просто кольчуга; «щиты на бортах /боевых ладей/» и др.[446]

Поэма сообщает:

…ратнику нужен покров нагрудный, хранящий в сечах мечедробящих сердце от раны, жизнь от смерти, и шлем сверкающий нужен воину… кров надежный, увитый сетью и золотым вепрем увенчанный… меч с рукоятью, старинный Хрунтинг, лучший из славных клинков наследных (были на лезвии, в крови закаленном, зельем вытравлены узорные змеи); в руке героя, ступить решившегося на путь опасный, на вражью землю, тот меч не дрогнет — не раз бывал он, клинок остреный, в работе ратной. (ст. 1440–1464)

Свой меч Беовульф в случае гибели собирался передать в достойные руки — «сильному мужу»[447] (ст. 1488–1489).

О «родовом оружии» источники говорят и через сотни лет после «Беовульфа». Например, в «Саге о Греттире» (гл. XVIII) очень влиятельный и богатый Торфинн, один из норвежских наместников (лендрман), имел «родовой меч». В поэме упоминается «клинок — наследие древних гигантов»; герой увидел его в пучине, достал, но в руках у него клинок расплавился: «истлила лезвие… кровь ядовитая врагов человеческих» (ст. 1560, 1600, 1610). Но вообще в качестве творца необыкновенного по прочности и красоте клинка и столь же прекрасной кольчуги «Беовульф» называет легендарного Велунда (ст. 400–450). В мифологии древних германцев он — искуснейший волшебник-кузнец, аналог античного Гефеста-Вулкана, хромец, который ковал бесподобные мечи и другое оружие, а также разное воинское снаряжение из металла (ср. ст. 458). Посвященная ему «Песнь о Велунде» одна из древнейших в «Старшей Эдде»[448]. Там Велунд назван сыном «конунга финнов», которые, согласно скандинавским поверьям, были самыми искусными волшебниками. А о Велунде сказано, что «он был искуснейшим человеком среди всех людей, известных нам из древних сказаний». Он изготовлял в своей кузне не только оружие, но и украшения — золотые кольца с «каменьями», «нагрудные пряжки», а также оковывал серебром черепа врагов, превращая их в дорогие кубки. Кроме того, он умел летать «на крыльях»[449].

Но вернемся к исландским сагам. Вот как был вооружен один из состоятельных исландцев. У него было копье Серый клинок, стальной шишак (т. е. шлем), старинная секира, украшенная [драгоценным] металлом (?), по имени Звезда, с петлей, за которую ее держали, а также броня Доверитель, не пропускающая удары копий. Там же упоминается еще одно копье — «старинное и не вполне закаленное, украшенное драгоценным металлом»[450]. Кроме того, в сагах упоминаются ручные метательные ремни (для метания камней), а на рисунках той эпохи фигурирует также лассо.

В сагах описание оружия, его достоинств и применения занимает значительное и значимое место. Надо сразу сказать, что ношение оружия вовсе не было правом, привилегией или показателем принадлежности того или иного лично свободного скандинава к особому воинскому контингенту или к высшим социальным группам. Все свободные мужчины-хозяева, т. е. все бонды, были так или иначе вооружены, разумеется, в соответствии со своими материальными возможностями. Всеобщая вооруженность народа (свободных мужей) — отличительное свойство общественной жизни тогдашних скандинавов, которая необычайно ярко отражена в сагах.

Оружие занимало особое, почетное место в доме бонда. Оно висело на стене зала или содержалось в специальном запертом чулане, хозяин старательно чинил и чистил его, а сыновей с раннего детства учил им владеть. Находясь в доме, сидя, например, на лавке в зале, хозяин-бонд сплошь и рядом держал свой меч на расстоянии протянутой руки. А уж из дома бонды выезжали безоружными очень редко, даже когда ехали с проверкой на выпасы. Если при них были сопровождавшие их лица, то и те, включая работников, были вооружены, скорее всего хозяйским оружием[451].

По обычаю мужчины также носили на шее нож, которым пользовались и во время еды. Как правило, скандинавы были хорошими лучниками («Сага о Курином Торире»). Для себя и для челяди бонды предпочитали копье, секиру или топор. «Оружием бондов» называет «Сага о Магнусе Слепом и Харальде Гилли» (гл. XI) щит, шлем и секиру. «Народное оружие» — копье, меч, секиру или тесак, щит, кольчугу и шлем — разрешалось носить с 18 лет. При этом шлем мог быть войлочным, такой колпак надевали и под металлический шлем. Состоятельные люди, дружинники королей и, разумеется, сами правители непременно носили самое дорогое оружие — мечи, иногда и по два. Готовясь к бою, для защиты корпуса надевали броню: кольчуги, толстые фуфайки из металлических и кожаных пластин, стеганые (из нескольких слоев льна, конопли) жилеты. У Эйвинда Погубителя Скальдов в его песни «Речи Хакона» читаем:

Сидели мужи, / Потрясая сталью, Пробиты кольчуги, / И щиты посечены… Каждому ратнику / Должно беречь С честью копье и кольчугу[452].

Кольчуга короля Харальда Сурового (из саги о нем, гл. XCIII) носила имя Эмма. Она была ниже колен, и «ее не брало никакое оружие»[453].

Судя по «Саге об исландцах», в XIII в. под броню надевали поддевку, шею закрывал «ворот стального шишака» (гл. 55). Вместо амуниции могли обильно обмотать себя пряжей, в которой вязло оружие (гл. 59). Встречается упоминание о том, что, оберегая шею от ударов меча или секиры, надевали войлочный ворот и/или вшивали в воротник роговые пластины.

Мечи, особенно ценные по качеству клинка и украшений, одухотворялись и подобно хорошим кораблям имели собственные имена, их уподобляли змею, притаившемуся в ножнах, считали первейшим сокровищем. Меч Беовульфа — «каленый» Нэглинг (Острый, Режущий). Упоминается имя и другого меча Беовульфа — Хрунтинг (Пронзающий)[454]. Торольв Могучий сын Скольма, который сражался вместе с конунгом Хаконом Добрым (упоминается в «Саге о Хаконе Добром» и ряде других саг), имел меч по имени Фетбрейд[455]. Мечи Фотбит (Ногорез) и Скавнунг упоминаются в «Саге о Магнусе Голоногом», «Саге о Ньяле» и «Саге о людях из Лососьей Долины»; Бастард — в «Саге о Магнусе сыне Эрлинга». Подаренный скальду Эгилю меч Драгвандиль и меч самого Эгиля, добытый в Курляндии, Ехидна, фигурируют в «Саге об Эгиле»; Фъяревавнир (Усыпитель Жизни) — в «Саге о Ньяле»; мечи Серый Клинок и Пламя Битвы — в «Саге о Гисли»; меч Брюньюбитр (Прокуси броню) и Бронерез — в «Саге о Стурлунгах». О мече Тюрфинг говорится в «Саге о Хервер», «Саге о Хейдреке» и в «Песни о Хледе», согласно которой его выковали карлики по заказу некоего короля[456]. Меч Вефреянаутр упомянут в «Саге о Стурлауге Трудолюбивом Ингольвссоне»; мечи Ридиллъ и Грам — в «Саге о госте Норне». Тот же Бронерез, а также Негодяй названы в «Саге об исландцах», и там же говорится о мече Морж (гл. 130) и о мече Стурлы Тордарсона Котенок (гл. 144), который не раз передавался из рук в руки. На лезвиях славных мечей нередко вырезали или вытравливали (рунами) имя владельца или знак победы (sigr).

Все подобные мечи имели обычно богатую историю, их дарили, передавали по наследству, похищали, отвоевывали в битвах; о них слагали легенды. Например, известный по ряду саг меч Бронерез был вывезен из Константинополя (Миклагарда саг). И позднее, бывало, убивали человека, чтобы завладеть его мечом[457]. Одним из способов опасного колдовства было умение «затупить меч», например во время сражения.

Скандинавские, особенно исландские и норвежские, мечи ценились низко, так как их железные клинки были тогда плохого качества и гнулись; для прочности на них наваривали еще одно лезвие[458]. Воины, вооруженные ими, были вынуждены осваивать технику боя с двумя мечами или с мечом и ножом («двойное оружие»), но вообще по возможности приобретали импортные клинки. Качество шведских мечей было выше, ведь там давние традиции металлообработки опирались на обилие ковких железных руд высокого свойства (с большим содержанием фосфора). Но и в Швеции стремились приобрести импортный, чаще всего франкский меч. Впрочем, археологи предполагают, что часть франкских мечей, обнаруженных в скандинавских могильниках эпохи викингов, в частности из раннего норвежского города Скирингссаль (будущий Каупанг), на самом деле были подделкой, т. е. изделиями искусных местных кузнецов, тех же шведов, которые, чтобы поднять цену, стилизовали их под изделия франков.

В ходу были традиционный длинный двухлезвийный скандинавский меч сверд; короткий, двухлезвийный, удобный в ближнем бою скальм; тяжелый однолезвийный сакс, — возможно, импортный[459]. Были и другие наименования (или типы?) мечей. На их ножнах крепились «завязки мира» владельца меча[460], которые завязывались на время тинга и на время пребывания в капище (позднее в церкви), поскольку в этих местах меч обнажать не полагалось[461]. В остальное время, как уже подчеркивалось, владельцы меча держали его под рукой; а в поездки нередко надевали и амуницию; предусмотрительность такого рода спасла жизнь не одному персонажу саг. Не раз упоминается в балладах и служит темой для средневековых скандинавских изображений танец воина с обнаженным мечом или среди мечей.

Была популярна у скандинавов и секира, которая тоже иногда имела собственное имя, например Хелъ (имя богини смерти и подземного царства — «Сага о Магнусе Добром»), или Погибель Ярлов. От XIII в. дошли сведения о секирах Жучка, Радость Мерн, Кабаниха и принадлежавшей одно время Стурле Тордарсону секире Дроплауг[462]. Это оружие было нескольких видов[463]. Хорошей считалась секира широкая, с длинным лезвием из заточенной стали, тонким и острым, закаленным от обуха до конца лезвия и без наварки. Это было действенное оружие, особенно если секира имела крюк наподобие гарпуна. Обухом секиры били, как колуном[464], крюк можно было использовать при нападении на корабли или чтобы стащить противника с лошади. Богатые люди могли себе позволить позолоченную секиру[465]. Использовали также боевые топорики-алебарды: как скандинавские (kesja), так и, чаще, импортные (atgeir). А для охоты на медведя брали особую «медвежью» алебарду (bjarnsvida). Упоминаются булава (gaddakylfa)[466] и, неоднократно, обычная дубина.

Копье (haullspiot, höggespjot, geir) делали с оперением; оно имело длинный и острый наконечник, с острыми же краями, и прочное, толстое древко[467]. «Доброе копье» должно было быть тяжелым, возможно, это был вид алебарды, т. е. копья с крюком. «Рогатое копье» описано в «Саге о Греттире», упоминается в «Саге о Ньяле», «Саге о людях из Лососьей Долины» и в других сагах. Наконечник копья крепился к древку гвоздем. Судя по «Саге о Греттире», перед броском гвоздь вынимали, чтобы тот, в тело которого летело и даже попало копье, не послал его обратно. Там же (гл. XLIX) говорится о «добром копье» Стурлы сына Торда, потерянном в побоище, которое долго искали и нашли много позже смерти владельца, в самом конце XIII в. Показательно, что сага сочла возможным посвятить этому событию особый абзац — так ценилось хорошее оружие. Копье Серый Клинок побывало у многих людей, которые его наследовали или захватывали в бою («Сага об исландцах», гл. 39).

В «Саге об Эгиле» (гл. LIII) имеется интересное описание копья, которое сделано в связи с воинским снаряжением знатного и богатого Торольва. Торольв имел при себе большой и толстый щит, прочный шлем, у пояса меч по имени Длинный. В руке он держал копье с наконечником в два локтя (?!)[468] и «четырехгранным острием сверху». Наконечник был широкий, втулка длинная и острая. Длина древка была такой, что стоящий мужчина мог едва дотянуться до наконечника. Древко оковано железом, с втулкой его скрепляет шип. Такие копья называли «кол в броне»[469]. Приехав к деду-конунгу в Ирландию, богатый исландец Олав Павлин, служивший дружинником у норвежского короля, явился к нему одетым «в броню, на голове у него был позолоченный шлем, на поясе меч, рукоятка которого была украшена золотом, в руке — копье с крючком, которым [копьем] можно было также и рубить, с великолепными украшениями на наконечнике; перед собой он держал красный щит, на котором был нарисован лев» («Сага о людях из Лососьей Долины», гл. XXI)[470].

Копье имело и известное символическое значение. Например, когда одного из видных персонажей хоронили в кургане, вдова просила не класть в могилу копье покойного, а передать его будущему мстителю[471].

Саги говорят также о тесаках, один из них назывался Сокровище Туми[472]. Метательным оружием служили камни, их использовали также и для того, чтобы, как говорится в сагах, «крошить» щиты или стены осажденного дома[473].

У Снорри упоминаются также луки. Судя по «Саге об исландцах» (гл. 124, 1237 г.), луки и стрелы использовались и в XIII в. Так, «Торлейв метко стрелял из легкого лука, перед ним держали щит». Из этого текста также следует, что были еще тяжелые луки. В битве применяли также «метательные дротики» и остроги (они же — копья с крюком?)[474], а в других сагах говорится про ручной лук и самострел, «метательные орудия», в том числе «ременное копье» (возможно, тот же метательный дротик, но более длинный?)[475].