Помоги проекту - поделись книгой:
Она кивнула.
— Спасибо тебе.
— Тебе спасибо, — сказал он. Он только сейчас сообразил, что всю эту часть рассказа не опускал перед ней глаз. Подумал, что надо бы отвести взгляд, прежде чем продолжать, и тут же у него возникла отчетливая мысль: «Я не имею на нее права — не имею права смотреть ей в лицо, в глаза. Вообще никогда не имел ни на кого права». Но, опуская глаза, он заметил, что Ева шевельнулась. Не всем телом. Даже плечи оставались неподвижными. Только тонкие руки приподнялись над одеялом и протянулись к нему, зовя к себе.
Форрест помнил запрет доктора, но она ждала его, звала. Никто никогда еще не просил его о чем-то насущном — никто, кроме утопающего отца. Теперь вот она.
А она улыбалась, счастливая тем, что они вместе, что она здесь, с ним. В настоящий момент, по крайней мере.
Он отозвался на зов. Очень медленно, очень осторожно выяснил, что запрет для нее так же напрасен, как для него. Напрасен и ненужен. Все пути были свободны, все они вели к вершине наслаждения, долгое время прятавшейся во мраке, а теперь вдруг представшей перед ними во всем своем буйном великолепии. Обнаженные, несмотря на холод, они всю ночь предавались любви, забыв о ребенке, набухающем в ее теле, и засыпали в промежутках, чтобы, проснувшись, снова искать друг друга. То он, то она. Прекрасные, молодые и доступные спасению. Оба одинаково щедрые в своих дарах. Так в сердце своем они встречали рождество.
Март 1904 года
Ева истекала кровью.
Кровь — вот все, что он увидел, ворвавшись в комнату. Форрест прибежал из школы, вызванный негром, которого прислала за ним Хэт; и сердце его готово было лопнуть от двухмильного пробега под леденящим дождем.
Ноги ее были согнуты в коленях, ночная рубашка задрана выше пояса, из широкой рваной раны неослабевающим потоком текла кровь.
«Все я, — думал Форрест. — По моей вине». И тут же без всякой логической связи в голове возникла мысль: «Опять!» Он схватился обеими руками за дверной косяк, чтобы устоять на ногах, чтобы устоять и не выбежать вон из комнаты, полной людей, сосредоточенно хлопотавших вокруг умирающей Евы. У рукомойника Хэт, окатывающая водой безгласного ребенка, доктор Моузер с прокуренными усами, без пиджака, по локти в крови, молча склонившийся над Евой, Полина — негритянка акушерка у изголовья кровати с пузырьком эфира и тряпочкой в руке.
Ева приподняла голову и увидела его. С того времени, как он расстался с ней четыре часа тому назад, она как будто ссохлась, лицо ее осунулось до неузнаваемости, стало похоже на череп, обтянутый белой, как мел, блестящей кожей. Оно еще не было мертвым, но жизнь отливала от него с угрожающей поспешностью. Губы выговорили: «Поди сюда!» Руки, запущенные в волосы, были неподвижны.
Не замечая окружающих, он пошел. Полина посторонилась. Остальные даже не взглянули на него, занятые каждый своим неотложным делом. Все молчали. Он тоже не мог произнести ни слова.
Заговорила Ева. Голос ее до страшного не изменился. Словно все другое могло исчезнуть, и только голос был неподвластен смерти. Руки продолжали прятаться в волосах, но глаза нащупали его, и она сказала:
— Запомни, никто в этом не виноват. А если кто и виноват, то только я. Никак не ты, Форрест.
Он сказал:
— Спасибо!
Доктор Моузер сердито фыркнул и на мгновение поглядел на Форреста, словно он осужденный в каторгу преступник, которого благословляет мать, притворяющаяся, что верит в его невиновность.
— Тебе больно? — спросил Форрест.
— Да. Я умираю.
Все посмотрели на доктора. Он промолчал.
— Ты останься, — сказала Ева.
— Останусь, — ответил он. Она никогда не рассказывала ему о смерти своей бабушки и самоубийстве деда, поэтому он решил, что она просит его не уходить из комнаты. Он вдруг сообразил, что стоит довольно далеко от нее, не опустился даже на колени возле постели. Он снял пальто, бросил его на пол и стал опускаться на колени, подумал, что надо найти ее руку, взять в свои…
Но доктор Моузер сказал:
— Нет, нет! Уходите отсюда. Сейчас же!
Форрест поднял глаза.
Кровь бурой коркой покрыла руки доктора.
Запавшие глаза Евы были закрыты. Зубы до единого обозначились под кожей лица, туго натянутой, словно под напором ураганного ветра. Комната наполнилась звенящим ровным звуком — его издавала крепкая нить, продетая сквозь Еву, опутывающая его, не дающая дышать.
Форрест, не помня себя, бросился вон из комнаты.
С полчаса он сидел, закрыв глаза, в кухне на черном стуле с прямой спинкой, бросив руки на неубранный после внезапно прерванного завтрака стол. Сидел совершенно неподвижно, если не считать прерывистого дыхания. Потом левая рука его нашарила недоеденную остывшую пышку, он положил ее в рот и стал жевать: маленький черствый кусок разбух, пропитавшись слюной, лег противным комком на язык, полез в горло — орудие наказания. Он выплюнул его в ту же руку и швырнул на пол, а потом долго вытирал пальцы о грубые шерстяные брюки, еще не просохшие после дождя. Жила в нем, казалось, одна лишь мысль, бившаяся в небольшом пространстве позади глазных яблок — где бесконечно повторялась все та же беззвучная фраза: «Я убиваю все, до чего дотронусь». Все прочие мысли были вариациями этой темы — если и на этот раз он не сумел удержать самое дорогое, то дальнейших попыток делать не следует, нужно иметь благородство удалиться. Однако и теперь он не думал о смерти — просто о том, что нужно держаться подальше от людей. Сам по себе возврат к одиночеству мало огорчал его — все были одиноки, по крайней мере, все вокруг него. За тридцать лет пристального наблюдения ему ни разу не встретилось удачного соединения двух человеческих существ, ограниченных общим пространством. Обычно они проводили жизнь в гнетущем молчании или в нескончаемых жалобах: взять хотя бы его отца, до сих пор, возможно, скитающегося по свету, его мать, покоящуюся в сырой земле всего в миле от того места, где он сидел (в миле от тела Евы), его сестру Хэт, Кендалов, у которых он похитил последнее, что удерживало их вместе.
Один раз ход его мыслей прервала черная Полина, которая пришла за черным жестяным чайником, бурлившим на плите. Он видел ее, но так и не узнал, кто это, — она не попадала непосредственно в поле его зрения, двигалась молча, только действия ее говорили: «Чайник кипит, я должна отнести его туда, где нужен кипяток». Поэтому он не спросил ни о чем, а стал ждать доктора, или Хэт, или голоса, который, проникнув через все стены и перегородки, позовет его. Но что скажет этот голос? «Поди сюда»? или «Уйди»? «Уйди отсюда подальше, навсегда»?
Положила конец ожиданию Хэт. По выражению ее лица он понял, что она хочет что-то ему сказать, но изо всех сил сдерживается.
Она притворила за собой дверь, прислонилась к ней на миг, затем подошла к плите и сняла с конфорки второй кипящий чайник. Потом подошла к столу и остановилась рядом с братом.
— Ну, как его назовем? — спросила она.
Он озадаченно посмотрел на нее.
— Как сына назовем? Твоего сына.
Сперва он подумал, что начисто забыл, но потом вспомнил, что ничего определенного они не решили. Ева как-то сказала: «Хочешь уговор — если будет мальчик, ты выбираешь имя, если девочка — я», — но он ответил: «Нет, это мы решим вместе, когда будем знать, кто у нас». Он посмотрел в лицо Хэт, по-прежнему ничего не выражающее, каменное, и сказал:
— Мы хотели выбрать ребенку имя вместо.
— Это мальчик, — сказала Хэт. — Что ж, ему придется подождать, пока Ева скажет свое слово.
Тридцать три года, а он до сих пор никогда не мог понять по тону Хэт, что у нее на уме. И теперь, всматриваясь в ее лицо, он вполне мог допустить, что она говорит о дне Страшного суда, когда Ева восстанет из мертвых, чтобы дать имя безымянному мальчику.
— А когда это будет? — спросил он.
Она села напротив него.
— Когда она выспится.
— Она спит?
— Да.
— Ты хочешь сказать мне, что Ева жива? — сказал он.
Хэт кивнула, указав наверх.
— Когда я спускалась сюда, была жива. И она и мальчик. — Она встала, но так, словно подняла неимоверный груз — бремя еще одного только наполовину прожитого дня. — Мне пора назад. — Подошла к табуретке, стоявшей у печки, зачерпнула ковшик, набрала в рот воды, но проглотить не смогла, согнулась над помойным ведром и выплюнула воду, издав при этом звук, похожий на тихий вой. Наверное, Хэт неделю жизни отдала бы, чтобы подавить его. Потом распрямилась и посмотрела на стоячие часы, громко отстукивающие полдень. — Есть хочешь? — спросила она.
Форрест ответил:
— Нет.
— Ну и слава богу! — сказала Хэт.
К четырем часам дождь прекратился, но двор и обнаженные ветви деревьев сковало ледяным панцирем; густым мраком, как крышей, накрыло землю. Форрест провел во дворе целых четыре часа; без пальто, в единственном своем приличном костюме он колол туповатым топором сырые сосновые чурки и складывал их в поленницу у себя за спиной. Теперь им хватит дров до весны, до начала мая, когда снова придет тепло и деревья оденутся листвой. Ему не верилось, что деревья, высоко поднимавшиеся у него над головой, когда-нибудь зазеленеют; казалось, они откажутся и так и простоят голые все лето. За все это время он нарушил молчание только раз — поздоровался с сыновьями Хэт, едва добравшимися до дому из школы, и отослал их к Палмерсам — поужинать, а возможно, и переночевать. Младший мальчик, Уитби, спросил:
— А она жива? — на что Форрест ответил:
— В полдень была жива, а как сейчас, не знаю. — После чего они послушно ушли. Тогда он снова принялся колоть дрова, как и прежде спиной к окошку второго этажа — Евиному окошку, напряженно прислушиваясь, не постучит ли ему Хэт в плохо пригнанную раму.
Стук раздался только в четыре часа, и сквозь удары топора и треск разваливающейся чурки он почти сразу услышал его. Подобрал поленья, положил на место и обернулся.
Хэт манила его рукой в дом. Лица рассмотреть он не мог: она стояла, чуть отступя от окна, а стекло запотело.
Форрест вытащил часы и посмотрел на них. Затем обтер стертые в кровь руки о штаны.
Хэт встретила Форреста на верхней площадке.
— Она тебя зовет, — сказала она, указывая назад, на открытую дверь, из которой пахнуло на него трепетом ожидания.
— Доктор ушел?
— Внизу в кухне. Полина варит кофе. Он просил, чтобы ты зашел к нему после того, как повидаешь Еву.
— Как она? Лучше? — спросил Форрест.
— Ох нет. — Хэт понизила голос до шепота. — Еще всего можно ждать. Почему я и позвала тебя — доктор разрешил. Ты должен знать ее последнюю волю. Может, она захочет что-нибудь родным передать. Иди.
Он выслушал ее, не отпуская темных деревянных перил; затем подтянулся, используя те же перила, и шагнул в открытую дверь. Остановился у изголовья кровати и опустился на стоявший там стул. Хотя тратить силы на улыбку она уже не могла, но узнала его сразу, еще глубже ушла в подушки, остановила глаза на нем.
— Только не возражай. У меня сил совсем нет, ничем не могу тебе помочь, но я хочу знать, а то еще умру… В общем, дай имя мальчику.
Он на секунду задумался и тут же сказал:
— Робинсон.
Она кивнула:
— Почему?
— Так моего отца звали, — ответил он.
— Ладно. — Она не повторила имени. — А теперь слушай дальше. Если я засну, или умру, или не знаю еще что, напиши, пожалуйста, маме. Маме и никому другому. Напиши ей, что случилось — что случится к моменту отправления письма — и скажи ей, что девочку я назвала бы в ее честь. Ты ведь позволил бы мне, правда?
— Ну о чем ты спрашиваешь? Ты можешь и сейчас это сделать — назови его Робинсон Уотсон Мейфилд — ведь ее девичья фамилия Уотсон?
Ева покачала головой.
— Этого она не захочет. Не перечь мне, пожалуйста.
Форрест улыбнулся.
— Не буду… — и наклонился поцеловать одеяло, там, где под ним лежала ее правая рука.
— Ты его видел? — спросила она.
— Мельком, — ответил он. — Ждал тебя.
— Покорми-ка его, — сказала она, лицо у нее было обычное, отнюдь не сердитое.
Форрест взглянул на плетеную колыбельку, стоявшую у печки.
— Не волнуйся, Полина и Хэт его накормили.
— Они кормят его мной, — сказала она.
— Доктор Моузер здесь, он пьет внизу кофе. Они все делают по его указанию.
— И ты туда же, — сказала Ева. — Все вы кормили этого человека мной, пока меня в гроб чуть не загнали, а я и не жила почти. Я не хочу умирать. Не пускайте его сюда!
Он решил, что она говорит об их сыне, и сказал:
— Хорошо, не пущу. — Но она или не понимала или забыла, что у нее родился сын. В ее затуманенном сознании все время присутствовал отец Форреста, это он неотступно преследовал ее и наяву, и во сне, и все последующие дни. И когда он обращался к ней или приближался к ее кровати, чтобы принудить к чему-то или выпросить что-то, у него оказывалось лицо ее собственного отца и его голосом он говорил ей:
— Ну, а теперь Ева!
11 марта 1904 г.
Ева при смерти. Простите, что пишу об этом безо всякой подготовки, с первой строчки, но я вынужден сделать это — так же как и надписать конверт измененным почерком — с единственной надеждой заставить Вас прочитать мое письмо, прежде чем Вы бросите его в огонь. 11 еще в надежде вернуть любовь родителей и близких той, которая всегда питала к ним одни добрые чувства.
Сегодня утром у нее родился хороший здоровый мальчик — Ваш первый внук, но сама она так ослабела от потери крови, что доктор опасается за ее жизнь, особенно ввиду того, что у нее начинается родильная горячка. Ее ум уже слегка помрачился, но когда я разговаривал с ней час тому назад, она высказала два вполне определенных желания — во-первых, чтобы на случай ее смерти я дал бы имя нашему сыну, не откладывая (она знает его имя — Робинсон, в честь моего отца), и, во-вторых, чтобы я написал Вам сразу же и сообщил обо всем, а также прибавил ее слова: если бы наш первый ребенок был девочкой, она назвала бы ее в Вашу честь. С моего полного согласия.
Миссис Кендал, я так и не написал Вам и мистеру Кендалу, что сожалею о происшедшем; думаю, что не писала этого и Ева. Поймите, пожалуйста, что сначала — в мае и в последующие месяцы — я действительно не сожалел об этом, так эхе как и Ева, если я правильно читал ее мысли. Но сейчас сожалею. И почти уверен, что если бы Ева нашла в себе силы, она написала бы Вам то же самое. Думаю, это ясно из слов, которые она поручила мне передать Вам? Это все, что я имею сказать Вам. Не хочу больше злоупотреблять Вашим временем и добротой — я хотел лишь выполнить обещание, данное человеку, жизнь которого висит на волоске, и попросить с запозданием прощения за то зло, которое я причинил Вашей семье. Теперь я это понимаю прекрасно. И еще я хочу дать торжественное обещание, что если судьба позволит, я сделаю все, что в моих силах, чтобы загладить это зло.
Искренне ваш,
24 марта 1904 г.
Не знаю, в живых ли Ева, так что полагаюсь на Вашу осторожность. У меня для нее печальное известие, и я боюсь, как бы оно не сразило ее, если она еще жива.
Ваше письмо, адресованное моей жене и написанное по поручению Евы, пришло 14-го. Сильви обычно отправляется за почтой уже после моего ухода, поэтому я не видел его, а жена ничего не сказала мне о нем, ни в тот вечер, ни на следующий день. Она вообще никому не сказала. Но 16-го, в десять часов утра, закончив шить платье Рине и написав письмо Кеннерли, самого будничного содержания (ни словом не упомянув о Еве), она пошла на кухню; стоя в нескольких шагах от Мэг, готовившей обед, она развела в воде цианистый калий и выпила стакан до дна.
За мной послали Сильви, но когда я добежал до дому, ее уже не было, и до самого вечера — пока Рина не надела нового платья, чтобы встречать приходивших выразить соболезнование посетителей — мы ничего не знали о Вашем письме. Она засунула его в карман платья, не прибавив от себя ни единого слова, ничего не объяснив.
Никто в этом не виноват, Форрест. Каковы бы ни были ее мотивы, Вы не можете нести за это ответственность — ни Вы, ни Ева, ни Ваш сын. Ее появление на свет было ознаменовано трагедией, и последствия чужой безответственности всю жизнь лежали на ней тяжким бременем. О себе могу сказать, что я бесконечно одинок и не перестаю скорбеть о том, что она решила покинуть того, кто поклялся ей в вечной верности; но это мое горе, и я ни с кем им не поделюсь.
Напишите мне, как обстоят у Вас дела и что сулит будущее? Насколько я понимаю, Вы нашли себе место в Брэйси и, по-видимому, решили осесть там, вблизи от родного дома.
Мое письмо — так же как и Ваше — не содержит никаких просьб. За исключением уже ранее высказанной — подойти к случившемуся со всей осторожностью. Уверен, что Вы это сделаете.
С уважением,
3 апреля 1904 г.
Рина показала мне Ваше письмо к ней, которое пришло вчера. Она не знает, что и как Вам ответить, и в то же время не хочет тревожить отца, поэтому отвечаю за нее я. Думаю, что сумею это сделать.
Нет, Рина не сможет приехать к Вам, ни теперь, ни вскоре. Что касается помощи, Вы не должны рассчитывать ни на Рину, ни на кого бы то ни было из нас в обозримом будущем. Мы сожалеем, что Ева так слаба, и отлично понимаем, что ей хочется восстановить узы, которые она разорвала, но мы слишком заняты сейчас искоренением зла, которое она причинила нам, и не можем уделить ни времени, ни сил на поездку, чтобы доставить радость той, которая однажды не отказала себе в радости, не посчитавшись с нами.
Вы знаете о маминой смерти. Рина говорит, что отец писал Вам. С тех пор прошло уже более двух недель. Время летит.
Исключительно для того, чтобы Вы могли оценить размеры причиненного зла, хочу сказать Вам, что сегодня утром, на рассвете, когда я еще спал, отец вышел во двор и убил из пистолета моего старого пса Гектора; выстрелил ему в левый глаз, а потом вернулся в дом и снова лег в постель. Уезжая из дома в мае прошлого года, я оставил Гектора на мамино попечение, и она быстро привязалась к нему, несмотря на то, что песик он был так себе. В благодарность Гектор отдал ей свое сердце и, естественно, часто выл после ее смерти. Я испробовал все средства, чтобы успокоить его, — первые несколько ночей пускал спать к себе в комнату, даже лил ему по вечерам парегорик в еду, но сегодня перед рассветом он снова принялся выть, и отец нашел верное средство.
Вы поймете теперь, что я хотел сказать? Вот поэтому никто из нас и не сможет приехать.
С уважением,
Май 1904 года
1 мая 1904 г.
Мне только сейчас сказали о маме — сегодня, в воскресенье. Мне сказали также, что ты знаешь о моей длительной болезни — единственной причине, на этот раз, моего неведения и молчания — и, надеюсь, простишь мне хотя бы их.
Из-за большой потери крови я до сих пор чувствую себя очень слабой. Правда, мой мальчик, который растет и крепнет не по дням, а по часам, солнце, распускающаяся вокруг зелень помогают мне восстанавливать силы; я начала было поправляться понемногу, и вот на меня обрушился этот новый удар.
Что же мне делать? Есть ли с тобой кто-нибудь сейчас, кроме Рины и прислуги? Мне так хотелось бы приехать домой и побыть с тобой какое-то время. Форрест считает, что здоровье мое идет на поправку — несмотря даже на последнее потрясенье, — и мне кажется, что к началу школьных каникул мы с маленьким окрепнем настолько, что легко перенесем путешествие — в этом случае мы все втроем могли бы приехать и помочь тебе.
Пожалуйста, ответь согласием. Почти весь этот год я не жила, а мучилась; мысль, что своим поступком я причинила вам столько горя, неотступно терзала меня, а я-то думала, что так будет для всех лучше. А теперь вот умерла мама, не найдя на прощанье ни одного слова для меня. Как же дальше жить с таким камнем на сердце, а ведь у меня новорожденный сын и муж, который нуждается во мне. На тебя опять вся моя надежда, папа, и от тебя я жду прощенья. И еще, мне кажется, если бы ты — несмотря на то, что прожил целый год, не видя меня и не обменявшись со мной и словом, — счел возможным простить меня, сказать, что будешь рад мне, или хотя бы только разрешил мне приехать, то и ты бы воскрес душой сам, а мы, всей семьей, грелись бы возле тебя и помогали тебе в работе. Я думаю, что рядом с тобой мы найдем наше истинное место в жизни и сохраним его до конца своих дней. Об этом я теперь мечтаю.
Хоть бы поскорее сбылась моя мечта.
Любящая тебя,
Поделиться книгой: