Помоги проекту - поделись книгой:
3 апреля 1904 г.
Папа получил твое письмо, обдумал его и поручил мне написать ответ.
Он, конечно, благодарен тебе за добрые чувства, что же касается твоих планов, то он предвидит тут всякого рода нежелательные осложнения. Например — даже если оставить в стороне его личное отношение к мистеру Мейфилду — многие наши знакомые думают о нем с негодованием, которое только усугубилось, заслуженно или незаслуженно, после того, что произошло с мамой. Папа считает поэтому, что вряд ли ваша жизнь здесь наладится, если вы вернетесь все втроем; кроме того, в его теперешнем состоянии ему не хотелось бы подвергать постоянному испытанию свое терпение и милосердие.
Это его точные слова. Со своей стороны могу лишь прибавить, что если говорить о помощи, то тут беспокоиться не о чем. Мэг и Сильви, хоть они и не сделали ничего, чтобы помешать тогда маме, остались у нас. И Кеннерли, который, конечно, приезжал на похороны, уехал сейчас совсем ненадолго, с тем чтобы получить расчет на службе, а затем вернуться и взять на себя управление фермами и лесопилкой. Мне осталось еще год учиться в школе, после чего я, без всякого сомнения, навсегда останусь при нем. Других планов у меня нет, и, слава богу, никто их в отношении меня не строит.
Итак, прочитай внимательно все вышесказанное, вникни и, если у тебя есть еще какие-то идеи, напиши мне.
Твоя сестра,
Пока Ева укладывала вещи, Форрест повел Кеннерли погулять на гору за домом Хэт. Через час, в полдень, они пообедают, а потом на двуколке Палмерса отправятся в Брэйси к трехчасовому поезду, который еще до наступления темноты доставит Еву, Роба и Кеннерли домой: Кеннерли был откомандирован в качестве провожатого и няньки.
Поднявшись по зеленому склону, Форрест остановился, повернувшись лицом к лежащей внизу долине. Заслонив рукой глаза от солнца, он сказал:
— Листьям пора бы вполне развиться. — Было 15 мая, тихий воскресный день.
Ближайшее дерево находилось от них метрах в четырехстах — во дворе у Хэт. Кеннерли внимательно вгляделся в него, подставив лицо солнцу.
— У этого не разовьются, — сказал он. — Да оно все равно засыхает.
— Отчего это? — спросил Форрест.
Кеннерли прочертил длинным белым пальцем воздух, словно провел по коре — от кроны до корней.
— Лучше срубите его завтра же. От него все другие пропадут.
— Отчего это? — повторил Форрест.
— Заражено, — ответил Кеннерли. — Волосистая тля.
— Скажите об этом Хэт, когда мы вернемся.
— А тут все не ваше? — спросил Кеннерли, описав рукой полукруг.
— Нет, моей сестры, — ответил Форрест.
— Но когда-нибудь будет ваше?
— Нет, что вы. Отойдет ее сыновьям. Все это досталось ей от мужа.
— А где же мейфилдовские владения?
Форрест посмотрел вдаль, затем указал на холмы на противоположном берегу речки. Для нормального зрения ничем не примечательные зеленые холмы.
Но Кеннерли, вглядевшись, сказал:
— Это не кладбище ли?
— Да, — ответил Форрест. — Там похоронена моя мать. Это их семейное кладбище. А дом разрушен.
— Как была ее фамилия? — спросил Кеннерли. — Ведь не Мейфилд же.
— Гудвин, — ответил Форрест. — Анна Гудвин.
Кеннерли продолжал внимательно вглядываться в противоположный берег. Форрест посмотрел туда же. Он прищурился, напряг зрение, но разглядеть могил так и не смог, хотя среди учеников ходили легенды о его зоркости.
Но тут к нему повернулся Кеннерли.
— А что здесь вашего? — спросил он.
— Простите? — переспросил с улыбкой Форрест.
Кеннерли обвел рукой открывавшийся им пейзаж.
— Что принадлежит вам из всего этого?
Уж что-что, а дом-то Форрест видел — при ярком солнечном свете крыша казалась черной — видел пятно на карнизе как раз над комнатой, где сейчас Ева собирала вещи и укладывала их в чемодан, уничтожая последние следы своего присутствия. Она ничего не принесла в этот дом кроме одежды, в которой переступила его порог, и своего полного жизни тела, трепещущего надеждой и стремлениями. Эти надежды и стремления она вкладывала теперь в ребенка, которого заберет с собой, оставив ему… Что оставив? На ум пришла только тиковая перина на их двуспальной кровати, которую они перевернули, чтобы потемневшие пятна крови приходились вниз — подсохшие, заскорузлые пятна ее крови. Только и всего, подумал он. Но Кеннерли он ответил:
— Ваша сестра и ваш племянник. Кое-какие книги и записки. Одежда.
Кеннерли улыбнулся — впервые после того, как сошел с поезда минувшим вечером.
— Выходит, хорошо, что вы так любите читать. — Обогнав Форреста, он полез дальше вверх по склону.
— У вас есть еще сорок пять минут. Погуляйте один. А я пойду домой. Может, Еве понадоблюсь.
— Не понадобитесь, — сказал Кеннерли.
— И тем не менее… — ответил Форрест. Он начал уже спускаться и смотрел себе под ноги; склон был неровный, каменистый. Потому он и не видел того, что мог легко увидеть каждый: в окне спальни, защищенная от солнца козырьком крыши, стояла одетая и готовая к отъезду Ева; глаза ее, минуя Форреста, смотрели прямо в глаза Кеннерли (оба спокойные, чуть ли не улыбающиеся), на руках у нее Роб, туго спеленатый, накормленный, сонный — кокон, каждой клеточкой уже творящий свою собственную жизнь, готовящийся расцвести для матери — для нее одной.
Ночью Хэт приснился ее покойный муж Джеймс — пришел он тихий и сдержанный, как в жизни, как в редких сновидениях; подобно большинству ее снов, этот просто воспроизводил однажды пережитое. Во сне она лежала на их двуспальной кровати, но одна. Совсем еще юная, шестнадцатилетняя. Он был старше — тридцатилетний. Они только что поженились; ее мать умерла за три недели до этого, и ей нужен был кто-то, кто заботился бы о ней и о ее брате Форресте. Кровать, на которой она лежала в ожидании, находилась в доме Джеймса; в ней прежде спал Джеймс со своей первой женой, умершей восемь месяцев назад. Чего же, собственно, она ждала? Кое-что она знала от школьных подруг, от негров и отчасти надеялась, что все это так и будет, только никак не могла представить себя за этим сложным занятием — ей казалось, что она слишком худая и нескладная. Да и на то, чтоб Джеймс оказался хорошим учителем, рассчитывать было трудно: детей у него никогда не было (дом был пуст, и только на чердаке, в одной из комнаток, спал Форрест). Жена Джеймса умерла от рака груди — обе груди ее были изъедены — пожирая их, рак полз прямо к сердцу, а потом вгрызся и в него.
И все-таки, лежа здесь, в теплой постели, Хэт считала себя в безопасности: прожитая коротенькая жизнь не научила ее бояться окружающего мира, подозревать, будто он только и ждет, как бы подобраться к ней и уничтожить. Ничто не внушало ей таких мыслей: ни исчезновение отца, ни сломленность матери, ни постоянная тоска брата. Джеймс начищал ботинки при свете единственной лампы. Сперва свои, потом ее. Напрасно! Ее ботинки расползлись безнадежно. Но она ничего ему не сказала. Пусть себе старается хоть всю ночь — было девять часов. Всю ночь до самого утра. Тогда она встанет, приготовит ему завтрак и выпроводит на работу. Он работал фрахтовщиком на железнодорожной станции. Но он кончил, аккуратно сложил тряпочку, которой наводил глянец, уложил в ящичек вместе с сапожными щетками и посмотрел на нее. Встретив ее взгляд, он сказал: «Сходи к Форресту». Он сказал это ласково, и она даже вздрогнула от радости, что можно уйти, только никак не могла понять, с чего бы это. «Зачем?» — спросила она. «Он плачет», — ответил Джеймс. Она прислушалась, — сверху не доносилось ни звука. «Да нет, не плачет», — сказала она, но тут же подумала: «Так, пожалуй, и не уйдешь никуда». — «По-моему, я не ошибаюсь, поди сама посмотри», — сказал Джеймс. Он встал и начал расстегивать сорочку. Тогда она вылезла из постели и прямо в ночной рубашке — халата у нее не было — пошла наверх. Во сне она проделала весь путь в темноте: длинный коридор, крутая лесенка на чердак, но, несмотря на то что дом был чужой и неосвещенный, шла она уверенно, потому что впереди ее ждал Форрест — единственное, что у нее оставалось в жизни. Она уверенно ступала босыми ногами (ночных туфель у нее тоже не было). И оказалось, что зря. Форреста в комнате не было — ни плачущего, ни спящего. Она подошла к его узкой кровати, ощупала ее всю — не тронута. Она сама в тот день постелила ему чистые простыни, а он ушел, не прикоснувшись к ним, — усталый, всеми брошенный и всех бросивший.
Хэт сделала усилие и проснулась, поймав себя на том, что действительно шарит руками по собственной постели в поисках младшего брата. Она прислушалась — только старый Джеймсов дом потрескивал и покряхтывал в темноте, да в открытое окно доносился плачущий голос козодоя: на что он жалуется? Она встала, надела туфли и, как в тот раз, без халата, пошла к комнате Евы и Форреста (сыновья спали крепким сном на чердаке). К ее удивлению, дверь оказалась открытой — Форрест с детства всегда спал с плотно притворенной дверью — даже в жаркие августовские ночи закрывался от сквозняков. Наверное, берег свои тайны. Как и во сне, ее обступала темнота, она остановилась на пороге, всматриваясь, лежит ли он в кровати. Но глаза ее никого не обнаружили — тьма была непроглядная. Тогда она окликнула его, не понижая голоса, как будто это было днем, а не глубокой ночью. Никто не отозвался. Она подошла к кровати, протянула руку и нащупала холодную железную сетку. Ни одеяла, ни человека, ни матраца — ничего.
Она распрямилась и передернула плечами, охваченная страхом, подобного которому не испытывала вот уже двадцать лет, — страхом из сна.
Чтобы разогнать его, она глотнула побольше воздуха, и тут впервые до нее дошел удушливый запах гари. Он проникал в комнату через приоткрытое окно. Хэт стояла у кровати на тряпичном коврике, связанном Евой, и думала: «Я никогда ничего не сделала, чтобы помочь ему. Никогда! Да он и не просил почти. Но, что бы он ни задумал, что бы сейчас ни предпринял — пусть это будет наказанием мне, справедливым и заслуженным». Затем она подошла к приоткрытому окну, выглянула наружу и увидела при свете костра Форреста, все еще в парадном костюме, который заталкивал шестом в огонь остатки перины. Лицо Хэт ожег запах тлеющих перьев и страх, ей стало жутко, когда она представила себе выражение лица брата, стоящего внизу, сумрачного и покинутого.
Но, сдвинувшись наконец с места, она не побежала во двор, а вернулась в свою комнату, в свою постель. Если он задумал спалить дом вместе с ней и спящими сыновьями Джеймса, она не станет мешать ему.
Ничего подобного, разумеется, не произошло. Когда на рассвете она спустилась вниз (немного поспав тревожным, но без сновидений сном), он ждал ее в кухне, умытый, голодный, хотя и не слишком разговорчивый; и до конца своих дней Хэт никогда ни словом не обмолвилась о том случае, не заикнулась об исчезнувшей перине, восприняв ту ночь как приговор, вынесенный и приведенный в исполнение.
Вечером на второй день после приезда домой, когда все поужинали, Ева, отказавшись от Рининой помощи, позвала наверх Сильви и показала ей, как переставить мебель в комнате, чтобы там уместилась колыбелька и ее сундучок (вернее, сундучок Хэт, принадлежавший когда-то Джеймсу Шортеру). Это была задняя комнатка, в которой прошло их с Риной детство. Рина предложила и теперь поселиться вместе, и в первую ночь они устроились там все втроем, но в результате никто не спал — Роб от усталости, Рина от растущей отчужденности, Ева от облегчения. Поэтому утром Ева сказала, что переберется в нижнюю гостиную, поставив там временно кровать (гостиной пользовались обычно только на рождество). Но Рина решительно воспротивилась. А когда Ева стала добиваться — почему? повернулась и сказала:
— Ладно. Позови Сильви, пусть она проветрит ее для тебя. Только имей в виду, мама после смерти пролежала там два дня, пока оттаивали землю и копали могилу. Ну, зови Сильви.
Ева прикусила язык, пошла наверх и занялась ребенком. Через полчаса пришла Рина и сказала:
— Вы с Робом останетесь здесь. Я временно перейду к Кеннерли.
Ева поблагодарила ее.
Сделав все, что от нее требовалось, Сильви собралась уходить, и Ева спросила ее:
— Неужели вы вдвоем не смогли остановить ее, Сильви?
Сильви потупилась:
— Нет, барышня!
— Вы не поняли, что она задумала? — спросила Ева.
— Я поняла, барышня. Поняла еще за два дня до этого, как только принесла ей ваше письмо.
— Письмо было от Форреста — от мистера Мейфилда, Сильви.
— Да, барышня! И я поняла.
— Каким образом?
— Я ж ее всю жизнь знала. Как же мне было не понять.
— И ты никому не сказала?
Сильви посмотрела ей прямо в глаза.
— Нет, барышня.
— Но почему же? Объясни, Сильви.
— Она была в своем праве, Ева. Ты-то могла б это понять. Ты со своим правом взяла да и уехала; а она тебя отблагодарила.
— Откуда ты все это знаешь? Она тебе что-нибудь говорила?
Сильви помолчала:
— Нет, барышня. Но я умела за ней замечать. Я поняла.
Ева села на свою постель. Роб посапывал рядом.
— Я тебя не поблагодарила, — проговорила Сильви.
— За что? — спросила Ева в недоумении.
— За золотую монету, которую ты мне прислала.
Ева кивнула.
— Береги ее. Другой уж не будет.
— Я ее истратила — на зубы, — сказала Сильви. Растянув толстые лиловатые губы, она обнажила зубы, даже в сумерках сверкнув золотом. Один клык литого золота. Не закрывая рта, она сделала шаг к Еве, чтобы дать ей возможность рассмотреть получше, но широко растянутые губы ее не улыбались.
В дверях появилась Рина.
— Все в порядке?
— Все, — ответила Ева, указывая на Сильви.
— Тогда, Сильви, ступай и вымой ноги папе, — сказала Рина.
— Слушаю, барышня! — Сильви ушла.
Рина подошла к колыбельке и, не нагибаясь, посмотрела на спящего Роба.
— Вылитый отец, — сказала она.
— Вылитый, — подтвердила Ева, продолжая сидеть. — Пожалуйста, только не разбуди его, Рина. А то потом не укачаешь.
Рина повернулась к ней и, не понижая голоса, сказала:
— А почему бы и нет? У него ведь не так много времени на знакомство с одной половиной своей родни. Что ж, он так все его и проспит?
— Не проспит, — сказала Ева. — Времени у него достаточно. — Она откинулась и легла поперек кровати.
Рина подошла к столу и зажгла лампу — с детства знакомую керосиновую лампу, стекло которой обе они еще девочками чистили бесчисленное количество раз и ни разу не разбили. Она открутила фитиль, проверила, не дымит ли, и, повернувшись к Еве, вытащила из кармана черного домашнего платья конверт.
Ева попробовала заглянуть Рине в глаза, разгадать их выражение; в голове мелькнуло: «Она переросла меня. Ей пришлось хуже, чем мне. Теперь отец по праву достался ей». Однако разглядеть она ничего не смогла — лампа освещала лишь крепкие Ринины запястья, ее протянутую руку.
— Клянусь, я его не читала. Оно не было запечатано, но я хранила его для тебя. — Руку она протягивала, однако сама не двигалась с места. Это Ева должна сделать движение навстречу, должна принять.
Ева встала. Даже заслоняя спиной свет лампы, она могла различить на конверте крупный мужской почерк матери.
Рина держала его так, словно не хотела отдавать. Ева прочитала: «Рина, если цель моя будет достигнута, отдай это письмо Еве — в собственные руки».
В собственные руки оно и было передано.
— Только помни, пожалуйста, Ева, — сказала Рина, — я всего лишь исполняю свой долг.
— Постараюсь не забыть, — сказала Ева. Письмо было у нее, но она продолжала держать его на вытянутой руке, словно вдруг состарилась и стала дальнозоркой.
— Она не пишет, когда тебе следует прочесть его, — сказала Рина. — Может, подожди, вот окрепнешь немного.
— Может, я никогда не окрепну, — возразила Ева, — особенно если ждать. — Она снова села с конвертом в руке — пока что он касался лишь ее пальцев.
Рина протянула руку к сестре.
— Дай, я сохраню его. С ним ничего не случится. Я немного поторопилась.
Поделиться книгой: