Западня

— Кстати, Зрадр, — подняв взгляд на развалившегося в кресле дракона, — вежливо осведомился герцог, — мне немного рассказали про порталы, но я все равно не понял, как ты так точно сумел привести меня в мои покои.

— Не я, а Грард, но это одно и то же, — вздохнул дракон и, открыв глаза с сузившимися в поперечные щелочки зрачками, уставился на Хатгерна. — И пока Меркелоса тут нет, хочу попросить прощения.

— За что? — еще невозмутимо усмехался Хатгерн, а сердце вдруг больно сдавила ледяная лапа предчувствия.

— За ошибку, — сердито зашипел дракон и одним махом вылил в горло оставшееся в кубке вино, которое он лениво потягивал перед этим, — но не думай, будто я сделал это из каких-то личных побуждений. Это было задание — привязать к себе твою напарницу связью крови.

— Зачем? — сухо обронил герцог, в свою очередь сузив глаза.

— Чтобы потом суметь найти ее в любом мире. — Дракон тяжело вздохнул, со скрипом провел когтем по подлокотнику и тут же зарастил царапину. — Мы договаривались с феями через домовых и потому попасть в тот мир, куда Айола сумела проложить путь, никак не могли. Как не могли провести ни один ритуал объединения. Такой запрет наложили феи, когда создавали домовых, — служить только людям. Домовые ведь созданы после того, как прибрежные герцогства закрыли от остальных рас. Однако выжить тут маленькие помощники не смогли. Вернее, жили, но лишь до того времени, пока феи не попались в ловушку. А когда мы построили Сиандолл, все домовые потихоньку перебрались туда через грани миров.

— И в чем ты ошибся? — не желал забывать про главное Харн.

— Мне нужно было потихоньку сделать Таэльмине один из тех знаков, которые прекрасно понимают тени, но я очень не хотел, чтобы его заметили через следящие камни гольдские шпионы, и решил просто сыграть в обольстителя, — убито признался Зрадр.

— И как, сыграл?

— Она воткнула в меня иглу с парализующим зельем. Пришлось менять план и царапнуть ее в ответ. Потом я смешал кровь и застыл, изображая статую, хотя на нас не действует ни одно подобное зелье.

— Как поступила Таэльмина? — стараясь не скрипеть зубами, осведомился Харн.

— Сбежала. В тот миг я точно знал, что бежать ей некуда, и не волновался. Думал, посидит немного в гостиной, успокоится и все поймет. Но у нее была с собой шкатулка с Туком, который имел на такой случай особые указания. В общем, она исчезла.

— А потом? От чего лечил ее эльф?

— Она споткнулась, вбежав в спрятанный между гранями миров мешок домовых, — виновато выдохнул дракон, — и ушиблась. Но там была фея, и она убрала боль, но не стала трогать царапину, чтобы не насторожить гольдов.

— Значит, вы все меня обманули.

— Мин не хотела, чтобы ты огорчился, — твердо объявил Ганти. — Сама она в тот момент уже все поняла. Оставались некоторые детали, но в главном для нее сомнений не было. Видимо, и выбор она сделала тогда же. Хотя Мин появилась в зале испытаний всего через полчаса после похищения, на самом деле ее не было намного дольше. В междумирье, как мне объяснили, время идет по-другому.

Вот как… Значит, Таэль уже знала в тот момент, когда он так решительно уходил от нее по лестнице, что им предстоит расставанье, и ждала… Может, хотела проститься, а может, намекнуть? А он, болван деревянный, упрямо топал вниз, хотя душа упорно рвалась к ней.

— Харн, ну зачем ты так, — не выдержал лекарь, — тебе же дали браслет? Значит, сможешь сходить, как только решишь свои проблемы.

— И схожу, — с угрозой пообещал неизвестно кому герцог, решительно поднимаясь с кресла. — А сейчас идем ужинать. Ительс, возьми, пожалуйста, с собой фейла.

— Я сам могу подсказывать, — осторожно предложил дракон, — мы чувствуем ложь ничуть не хуже фейлов.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В малую столовую Хатгерн шел впереди всех, зорко оглядывая залы и галереи и отмечая происшедшие без него перемены. Каковых было очень немного, и это говорило в пользу Регорса.

Как герцог уже успел убедиться во время церемонии подтверждения присяги и разговора с друзьями, именно генерал, едва осознав истинную суть интриги ее светлости, мгновенно взял власть в свои крепкие руки и настрого запретил всякие перестановки и перемены во дворце. И окончательно рассорился с Юнгильдой, не позволив ей перебраться в покои мужа, в которые она отказывалась входить уже лет пятнадцать.

Регорса Хатгерн тоже пригласил на ужин, как и Бринлоса, и графа Вардина Тольено. Старого друга герцог освободил из тюрьмы первым и тотчас назначил главным советником. А пока Харн разбирался с остальными узниками, граф успел съездить домой, успокоить родственников и вернуться переодетым и свежим. Впрочем, условия в камерах для знатных узников были сносными, и кормили их блюдами, принесенными из герцогской кухни.

Регорс и в этом проявил присущую ему предусмотрительность, отлично понимая, как мало реальных обвинений можно предъявить людям, которых так люто ненавидела ее милость. И это была самая горькая боль и самое большое разочарование генерала за всю его жизнь. Истина обрушилась на него внезапно, в тот момент, когда он принес женщине, которую тайно и истово обожал почти двадцать лет, считая святой страдалицей, известие о пропаже ее старшего сына.

Разумеется, Тел вор знал, как сильно Юнгильда обижена на Хатгерна, и догадывался, кого она желает видеть во главе герцогства, но продолжал надеяться на ее благоразумие. Искренне веруя, что достаточно им сесть всем вместе в кабинете и обсудить претензии герцогини. А после останется лишь выдворить из дворца Ральену и послать Лархоя наместником в один из богатых южных городов. И тогда Юнгильда займет во дворце подобающее ей место, а он сможет тайком любоваться точеными чертами ее холеного, хотя и слегка увядшего лица.

Но ее милость страшно разозлилась, узнав о бегстве сына с лаэйрой и об убийстве Бретты. Орала на Регорса так, словно была скандальной торговкой с городского рынка, а он — мелким воришкой, укравшим у нее пучок редиски. В запале Юнгильда проговорилась насчет своих истинных планов, в единый миг свергнув несчастного генерала с вершины хрустальной башни его иллюзорного замка в глубокий ров, наполненный нечистотами.

А немного поостыв и спохватившись, несказанно изумилась, обнаружив перед собой предусмотрительного, бдительного и непоколебимо уверенного в правоте своих действий командующего армией вместо готового ради нее на все наивного солдафона. Она пыталась рыдать и взывать к его былым чувствам, но генерал уже совершенно прозрел и лезть в пучину розового тумана более не желал. Да и не смог бы, острая боль от сознания своего предательства отравляла каждый миг его существования.

И она только многократно усилилась после того, как вернулся с пустыми руками отряд гвардейцев, взятый Меркелосом для поимки беглецов. С того дня по казармам пошли гулять рассказы о последних словах герцога, загнанного вместе с молодой женой в непроходимое ущелье. Выслушав их от верного шпиона, Регорс побелел как стенка и с того момента надеялся только на чудо, отправив на поиск господина и его жены отряд лучших следопытов. Однако они не обнаружили ни малейших следов не только герцогской четы, но и трупа советника Меркелоса, оказавшегося тайным шпионом Юверсано.

Длинный и широкий стол в столовой был уже накрыт, и в стоявших с торца креслах, которые, но правилам, предназначались правящему герцогу и его супруге, сидели ее милость Юнгильда дэй Крисдано и Лархой, разодетые, как на торжественный прием.

— По-моему, ваша матушка не поверила в вашу подлинность, — скорбно произнес Зрадр и огорченно вздохнул.

В тот же миг кресла герцогини и ее младшего сына приподнялись и легко перелетели к одной из боковых сторон, оставляя во главе стола свободное место, куда догадливые слуги тотчас поставили два других кресла.

Хатгерн твердым шагом прошел к своему месту, уселся, и устало предложил спутникам:

— Устраивайтесь, друзья мои, где вам удобнее.

— Вы не желаете поцеловать руку вашей матушке, ваша милость? — едва придя в себя, оскорбленно осведомилась Юнгильда, неприкрыто сверля недобрым взглядом устраивающихся вокруг сына людей. — Боюсь, ваша поездка нанесла урон вашим манерам.

— Пока не желаю, — сухо ответил Харн, не обращая внимания на подколку, — сначала выясню, кто рассыпал в моих комнатах яд. И вам придется обходиться без моих поцелуев весь остаток жизни, если дознание приведет к вам.

— И какой же там был яд? — с холодной усмешкой осведомилась ее милость и поднесла к губам вилку с кусочком рыбы.

Даже не подозревая, какое потрясение вызвали в душе герцога эти слова и безразличие, с каким они прозвучали. Там рушились мосты и туманные замки, горели заповедные чащи и васильковые поля, пересыхали хрустальные родники и стремительные реки, превращались в пыль города и скалы.

Все то незыблемое, с чем отождествляются в сознании людей священные слова «семья» и «родительская преданность». Драгоценные реликвии, ради которых люди идут в бой, на подвиги и в дальние странствия и к каким надеются однажды вернуться.

Много лет Харн надеялся, что и у него все это есть, а вот теперь вдруг ясно понял, как глубоко обманывался. Судьба дала ему многое: знатность и титул, богатство и герцогство, но жестоко обделила, лишив одной из важнейших для человека вещей — материнской любви.

Ни одна женщина, которую он знал, не стала бы так равнодушно кривить губы и спокойно смаковать рыбу, узнав о рассыпанных в комнатах сына ядовитых зельях. И это безразличие давало ему право на такую свободу в принятии решений, о какой он и близко не помышлял всего несколько минут назад.

— Вам лучше знать, ваша милость, — вернул герцогине едкую усмешку дракон, — ведь именно вы запретили входить в покои вашего сына слугам и стражникам. И кроме вас, никто не знает тайных ходов и не может попасть в закрытые комнаты. А кроме того, ваши сундуки и шкатулки воины Регорса наверняка не обыскивали, как у всех остальных.

— Ее милости не нужно было прятать яды и зелья в сундуках, — негромко сообщил Меркелос, скромно устроившийся в самом конце стола, — ей доставляли снадобья, оружие и амулеты спрятанными в статуэтках из мангрового дерева.

— Он говорит правду, — коротко сообщил герцогу Зрадр.

— С каких пор тут верят шпионам и предателям? — бросив вилку, гордо выпрямилась Юнгильда. — И кто эти дурно воспитанные люди?

— Это мои друзья, и в отличие от вас они замечательно воспитаны, — сухо прервал герцогиню Хатгерн, — так как никогда не предавали ни родину, ни своего собственного сына. Даже Меркелос, как ни печально.

— Меня заставили обстоятельства, — глухо обронил секретарь, — но я не оправдываюсь. И раз она решила первой назвать меня предателем, я тоже считаю себя свободным от слова чести. Думаю, ее милость еще не успела переместить в дальний проход секретного тоннеля все золото и драгоценности, которые Лархой выносит из сокровищницы в потайных карманах каждый раз, когда идет присмотреть для матушки украшение на прием или бал. Его ведь казначеи не обыскивают. Кроме того, он всегда исправно возвращает те вещички, какие выносит в руках.

— Скотина! — вскочив, яростно выкрикнула герцогиня и, мгновенно выхватив из декольте какую-то вещицу, запустила в бывшего сообщника.

Очень ловко швырнула, Харн и не подозревал в своей родительнице подобного умения. И тем более не догадывался, что может искренне встревожиться за советника, которого едва терпел, несмотря на несомненную пользу его сведений. А сейчас даже дернулся в его сторону, словно мог перехватить эту незнакомую, но явно скверную штучку. Однако злосчастный снаряд и без его помощи завис на расстоянии в локоть от побледневшего пухлого лица Меркелоса, и герцог с облегчением перевел дух.

Брошенный герцогиней предмет развернулся, словно живой, и плавно поплыл по воздуху к дракону.

— Любопытно, какие же тут сюрпризы? — не дотрагиваясь руками, рассматривал Зрадр медленно поворачивающийся перед его лицом флакончик из хрупкого стекла. — Молись, Годжело, жителям Сверкающей долины. Ее милость желала тебе смерти. Очень мучительной и неизбежной. Этот флакон, едва прикоснувшись к тебе, рассыпался бы на горсть ядовитых игл, мгновенно впивающихся в жертву. Кстати, это работа Бетанса, старшего алхимика герцога Юверсано. Мастер весьма тщеславен и уверен в успехе своих изделий, поэтому неизменно ставит на них собственное клеймо. Интересно, сколько еще у нее подобных «подарков»?

Потрясенный герцог перевел взгляд с флакончика на мать и наконец сообразил, почему они с братцем молчат. Дракон успел накрепко примотать ее и Лархоя к креслам алыми шнурами, помпонами на концах которых воспользовался как кляпом.

Ноздри ее светлости раздувались от бешенства, а взгляд прожигал старшего сына яростной ненавистью.

Харн ответил ей презрительным взглядом и поторопился вернуть на лицо равнодушное выражение. Бесполезно пытаться достучаться до сердца или разума человека, который считает тебя главным виновником всех своих бед, даже не задумываясь о том, что Вангерд дэй Крисдано привел в дом лаэйру, когда Хатгерну было всего шестнадцать лет.

Дракон легко шевельнул пальцами, и из одеяния герцогини и карманов ее младшего сына как живые полезли различные предметы. Кошели нескольких видов и оружие, амулеты и крохотные фиалы с зельями, плоские шкатулки и фляжки… До сего дня только арсенал Таэльмины впечатлил Хатгерна сильнее кучи предметов, постепенно росшей перед Зрадром.

— Золото, отравленный кинжал, иглы с сонным зельем, парализующее зелье, поддельная герцогская печать, алхимическая отмычка, медленный яд, мгновенный яд… — не прикасаясь руками, невозмутимо сортировал дракон падающие на блюдо предметы. — По-моему, Харн, твоя матушка собралась в одиночку истребить всех врагов герцогства.

— Освободи ее, пожалуйста, Зрадр, — тихо попросил герцог, — я хочу услышать, как ее милость объяснит свои поступки.

— Очень просто, — едва почувствовав себя свободной, яростно процедила герцогиня, — должна же я позаботиться о себе, раз не дождалась этого от сына?

— А Лархой разве вам не сын?! — не выдержал такой лжи Регорс. — Он ведь постоянно находится рядом с вами.

— Не вам судить о детях, — мгновенно отрезала разъяренная Юнгильда, — у вас их никогда не было!

Генерал побледнел как полотно и замер.

— Не советую оскорблять генералиссимуса Телвора Регорса, — едва сдерживая гнев, сдержанно сообщил Хатгерн, — именно в его войсках уже почти два месяца должен находиться Лархой. Правда, ранее он отправлялся туда младшим офицером, а теперь будет служить рядовым. За попытку свержения законного правителя Лархой лишается титула, отцовского имени и всего имущества. И не благодарите меня за доброту. Хотя я и знаю, что тот же Юверсано за подобный поступок приговорил бы любого из родственников к казни, но я все же не он и не могу так огорчить собственную мать. Телвор, отдайте приказ вашим воинам, пусть отправят Лархоя Борнеса в крепость.

— Можно… — деликатно осведомился дракон, снимая с руки невзрачный браслет, которого до того момента там не было, — можно сделать ему на память небольшой подарок?

— Разумеется, — устало кивнул герцог, стараясь не смотреть на прожигавшую его взглядом герцогиню.

Браслет неторопливо поплыл к еще оплетенному путами клятвопреступнику, ловко скользнул на запястье, минуя его нарочно растопыренные пальцы, и растаял, словно был иллюзорным. Все ожидали действия подарка, затаив дыхание, хотя только сам Зрадр да еще, может быть, Ганти с Ительсом догадывались, чем может обернуться дар дракона.

Вскоре все заметили, как стремительно начали меняться черты лица Лархоя. И не только лица. Темнела и блекла, становясь дешевой и поношенной, одежда, тускнели и укорачивались тщательно завитые локоны.

— Извини, — тихо сказал Харну дракон и одним махом выпил кубок вина, — но в прежнем облике он был опасен. Слишком сильно пропитан его разум любовью к заговорам, подлогам и интригам. Теперь у него кроме непримечательной внешности появилась склонность к послушанию и стойкое отвращение ко лжи.

— Спасибо, — с трудом выдавил герцог и сделал знак Регорсу.

— Идем, — скомандовал генерал любимчику ее светлости, и тот беспрекословно двинулся за ним.

— Ты… — глядя, как идет к двери молодой мужчина, который с каждым шагом становится все меньше похож на Лархоя, задохнулась ненавистью Юнгильда. — Ты сначала предал собственную мать, встав на сторону этой шлюхи Ральены, а теперь уничтожаешь родного брата!

— Я вас не предавал, — побледнев не меньше Регорса, процедил Хатгерн, — мне не исполнилось и шестнадцати, когда отец привел лаэйру, и я был не вправе диктовать ему свое мнение. Все помнят, как нетерпим был его милость к непрошеным советчикам. Кроме того, в тот момент, как я ясно помню, вы были с ним в ссоре и заодно почему-то не разговаривали и со мной.

— Ты не поддержал меня, не поехал с нами, когда я уезжала в поместье!

— Как я мог поехать, если отец дал мне поручение проверить гарнизоны южных городов и меня вообще не было в тот момент во дворце? — начал свирепеть герцог. — Зато теперь меня интересует, зачем вы вообще туда поехали? Разве вам неизвестно было про его чрезмерное упрямство и гордость? Да он из-за одних только этих чувств потом столько лет делал все вам наперекор.

— Он был невыносим, — припомнив какие-то свои обиды, зло фыркнула Юнгильда, — с ним невозможно было договориться.

— Если бы вы любили отца, то попытались бы его понять и принять его решение, — твердо возразил Хатгерн. — Или еще раньше постарались стать для него единственной, самой нужной и преданной. Любовь — это прежде всего уважение мнения возлюбленного, а не желание владеть им безраздельно. Раньше я этого не понимал, а теперь знаю точно.

— Ну да, — едко скривилась ее милость, — именно поэтому сегодня рядом с вами пустое кресло, а не ваша лаэйра. Думаю, вам известно, кто она? Выученная убийца и шпионка герцога Бентрея!

— Мне все про нее известно, как и сидящим тут людям, — сухо отрезал герцог, — и как мне стало сейчас окончательно понятно, нам с вами никогда не удастся договориться насчет наших личных отношений. Сейчас я хочу услышать ответ на последний вопрос — как вы додумались продаться Юверсано?

— Не продаться, а обменять услугу на услугу. Он передал через своих людей письмо и предложил помочь выгнать мерзкую рыбачку.

— Ну и что же герцог попросил за эту малую услугу, кроме свержения законного наследника?

— Вас никто не собирался свергать, — кисло скривилась Юнгильда, — только немного… придержать. Ведь знатные дома не пожелали бы признать Лархоя, если только соправителем. А самому Юверсано нужно было сущую малость — восстановить прямую границу на западе. Оказывается, там наши земли клином вдаются в его владения. Мне показали на карте.

— Да при чем тут карта? — опешил Харн. — У Юверсано владения ничуть не меньше, чем у нас! Наша западная граница проходит по Акарне, самой большой реке в той стороне. Если отдать ему этот клин, то уйдут плодороднейшие поля, сады и мельницы, а заодно и мосты, за проезд по которым мы берем плату. Кроме того, там находится несколько десятков зажиточных деревень и Бурск, город виноделов и мукомолов. И везде живут наши верные подданные, об их судьбе вы не подумали? Ведь Юверсано немедленно поделил бы эти земли между преданными ему людьми, а они первым делом выкинут прежних хозяев с обработанных полей и из виноделен. В лучшем случае оставят их наемными работниками. А у нас в герцогстве мигом поднимутся цены на тонкие ткани, любимые вами поделки из мангрового дерева, бумагу и пряности, потому что с этого момента платить за проезд по мостам через Акарну наши купцы будут Юверсано, а он устанавливает самые высокие цены на побережье.

— Вы зря тратите слова и силы, ваша милость, — тихо произнес Ганги, — ваша матушка всегда считала подобные сведения ненужной для женщин ерундой. Ее всегда интересовали только балы и украшения.

— А по-вашему, — мгновенно взвилась Юнгильда, — женщины должны рассуждать о ценах на кожу и рыбу? Или учиться убивать соперниц ножами и бегать по кустам в мужских штанах?

Хатгерн смотрел на ее искаженный ненавистью рот и со все растущей тоской понимал, как напрасны были все его надежды на мирный договор с матерью. Никогда она не смирится с утратой так внезапно уплывшей из рук победы. Как никогда не признает, какой огромной трагедией она могла бы стать для герцогства, если бы Регорс в решающий момент не прозрел и не лишил ее милость всех наград и удовольствий, о которых она так давно мечтала. И почти получила, въехав в этот дворец победительницей и покровительницей нового герцога, каким видела младшего, хитрого и послушного сына.

Ее милости и в голову не пришло, что у коварного и расчетливого Юверсано может быть свой секретный план, в котором нет места ни Лархою, ни ей самой. Да, как видно, никогда и не придет. И значит, Харн может смело утопить в болоте забвения все свои прошлые мечты о счастливой жизни, какой она виделась ему после того, как выйдет замуж Бретта и Ральена отбудет вместе с нею в дом зятя. А матушка вернется во дворец, и тут воцарится мир и радость. Чуть позже во дворце поселится его собственная жена, потом появится сын, зазвенит в комнатах детский голосок и счастливый женский смех…

Харн тяжело вздохнул, с необычайной отчетливостью осознав, каким наивным простаком был раньше, представляя свою матушку в роли любящей счастливой бабушки, и мрачно уставился на Ганти, ожидая его подсказки.

Ясно уже, что оставить во дворце ее милость нельзя, никогда она не успокоится и не перестанет плести интриги и читать всем нравоучения. Да и подпускать ее к своим будущим детям, памятуя о том, в кого она постепенно превратила Лархоя, Харн отныне не желал. Можно не сомневаться, матушка обязательно постарается очернить в их глазах всех, кого считает виновными в своих несчастьях.

А если отправить ее в поместье, то нужно приставлять целый штат соглядатаев и непременно их менять, перед силой золота очень быстро слабеют характеры даже самых надежных слуг. Но у него все равно никогда не хватит силы духа предложить ей покинуть дворец. Ведь какой бы она ни была, это все равно его мать.

И значит, остается только один путь, самый трудный и нежелательный, и никто из присутствующих никогда не возьмет на себя ответственность за принятие этого решения. Придется ему взвалить этот груз на свои плечи, и даже хорошо, что сегодня пустует кресло, предназначенное для Таэльмины. Делиться этим бременем с любимой Харну не хотелось, ей хватило и предательства брата.

— Зрадр, — тяжело вздохнул он, поднимая на дракона мрачный взор, и неожиданно увидел в вертикальных зрачках печаль, — если у тебя найдется…

— Найдется, — не дожидаясь окончания просьбы, тихо сказал создатель, глядя на него с состраданием, — скажи только, на время или навсегда?

— Можно пока на время? — тотчас ухватился за призрачную надежду герцог, и сам прекрасно понимая, насколько она эфемерна.

— Конечно, — твердо кивнул Зрадр, снимая с руки очередной туманный браслет.

— Нет! — закричала герцогиня и резко вскочила с места, роняя стул и бокал. — Не хочу!..

Алая лента, мгновенно опутавшая тело ее светлости, плотно прикрыла ей рот, не позволяя вылить на присутствующих новый поток брани.

Браслет ловко скользнул на ее руку и растаял как сон, но полные страха и отчаяния глаза женщины были лучшим свидетельством его реальности.

— Зрадр, — не выдержал герцог, — только не нужно менять ей облик…

— Хорошо, — скупо улыбнулся тот, — внешне у ее светлости ничего не изменится. Просто появится тайный недуг — каждый раз, как Юнгильда пожелает сказать гадость, начнет злиться, придумывать кому-нибудь ловушку или каверзу, она будет испытывать болезненный спазм, не дающий сказать ни слова. Скажу сразу, целителей можно не утруждать, лекарства против этой болезни нет.

— Мм… — гневно промычала ее милость. А в следующую секунду ее голова бессильно упала на грудь, словно Юнгильда потеряла сознание.