Тем временем, шволежеры 2-го (голландского) полка гвардии скакали через Ляды «по единственной грязной дороге, мощёной брёвнами, разбитой в разных местах, и спустились с крутого склона к реке, полуразрушенный мост на которой был дополнен двумя другими, поспешно переброшенными с обеих сторон». Когда голландцы вышли на противоположное плато, они «услышали вдалеке грохот орудий, к которому добавлялся, более и более отчётливо, пока мы продвигались, треск ружейного огня». По словам Э. Лабома, «город Ляды (место примечательное тем, что оно последнее, где встречаются евреи), пересекала маленькая речушка, на другой стороне которой находилось широкое плато, которое полностью доминировало над городом».{70}
Когда казаки донесли Неверовскому о появлении неприятеля, он, полагая последнего малочисленным, выстроил свою дивизию западнее города фронтом к Лядам и велел отправить в Смоленск все тяжести. «Утром, — вспоминал Андреев, — генерал Неверовский получил извещение чрез казаков, что неприятель показывается в сильных массах. Это было в 9 часов утра… Нас поставили на место, пред городом рассыпали стрелков, весь 49-й егерский полк; наш 3-й баталион на улицах города, поротно. Я был при 3-й гренадерской роте, на большой улице, у входа в город; при нас было два орудия тяжелой батареи, прочие орудия сей роты были также по улицам, прикрываемые нашими егерями». Душенкевич пишет, что утром «велено пораньше людям обедать, отправлять обозы и вьюки в Смоленск». Командир батальона майор Белявский послал Андреева срочно сделать мост. Взяв барабанщиков и флейтщиков, он разломал ближние старые строения и будки и накинул мост.{71}
Фабер дю Фор. Переправа 3-го корпуса через Днепр, 14 августа 1812 г.
Перемещение войск 6-14 августа 1812 г. Выдвижение корпуса Неверовского к Красному
Драгун Харьковского полка. Манускрипт Эльберфельда, 1813 г.
«В 10-ть часов утра, — продолжает Андреев, — показались передовые казаки и сказали, что ужасная валит сила конницы неприятельской. Мы полагали, что они преувеличили, но вышло справедливо». Когда казаки донесли, что «французы валом валят» по столбовой дороге и по полям вдоль неё, Неверовский изменил расположение своих войск. Позиция перед Красным была ненадёжной из-за того, что за городом в болотистой местности протекала речка Мерейка и дорога шла по плотине. X. Брандт отметил, что город «Красный расположен при слиянии двух болотистых речек Свиная и Мерейка в 46 верстах от Смоленска. Свиная медленно течёт в топкой луговой долине, которая предоставляет лишь единичные узкие переправы. Кусты и кустарники по берегам предлагают немало удобств для стрелкового боя, и в этой позиции, вероятно, можно было бы сражаться, если, впрочем, иметь достаточно войск, чтобы её защищать. Но как раз это отсутствовало у русских. Они ещё и допустили ошибку, пытаясь защищать подступы к Красному».
«По приближении у сего города всех войск отряда мне вверенного, — пишет Неверовский, — расположил я 49-й егерский полк для защищения города по домам и сараям, оставив ему в резерв 1 баталион 50-го и 1 баталион 41-го полков с двумя орудиями донской артиллерии». Непосредственную оборону города он поручил генералу Оленину с 49-м егерским полком полковника А.С. Кологривова, батальоном 41-го егерского под командой подполковника П.С. Шейна 1-го, батальоном 50-го егерского майора Антонова и 2 орудиями хорунжего Калашникова. «С прочими же войсками отряда моего, — продолжает Неверовский, — взял позади города позицию, прикрыв фланги Харьковским драгунским полком и казаками». Пехотные полки Неверовский построил в боевой порядок за довольно глубоким оврагом в двух верстах от города; у дороги разместились Полтавский и Симбирский полки. «Оставив свои шалаши и город за плотиною на высотах, — пишет Душенкевич, — устроен был отряд в баталионные колонны с дистанциями, имея артиллерию в приличных местах». 10 орудий Неверовский поставил на левом фланге под прикрытием Харьковских драгун, к которым присоединился отряд братьев Лесли, а на правом фланге разместил казаков. Он направил назад форсированным маршем полковника Н.Г. Назимова с батальоном 50-го егерского полка, казачьим полком Грекова 21-го, «для очищения тылу расположения войск», и велел ему «занять дефилею, где и лес был». Посланный с Назимовым ротмистр Шанценбах «для занятия в тылу позиции, исполнил сие поручение с отменным искуством…, поставя баталион 50-го егерского полка у селения Мерлина».{72}
В полдень Груши донёс Мюрату из м. Синяки (по словам Ложье, жалкая кучка избушек в 200 шагах от большой дороги), в 5 верстах от Красного: «Я преследовал до этого места неприятеля, который показал только кавалерию и две пушки. Но по тому, что сказали мне жители этой деревни и по осмотру биваков, в Синяках этим утром находился полк пехоты, множество орудий, все под командой высшего офицера, награждённого орденом. Эти войска отступили в Красный. Русские ведеты постоянно находились напротив меня, отступая по мере того, как я наступал; но массы были очень удалены. Один драгунский полк этой ночью также располагался биваками у маленькой речки [Комаровка] между Лядами и этой деревней». Груши спрашивал, не прикажет ли король атаковать Красный кавалерией, но просил некоторое время для отдыха лошадей, находившихся на марше с 3 часов утра.{73}
Схема боя за Красный
А. Ежов. Шассерская рота легкой пехоты в русском походе
Шеф эскадрона Р. Солтык (1789–1843)
Генерал-майор Д.М. Юзефович (1771–1821). Литография И. А. Клюквина, 1848 г.
Тем временем Андреев «с прочими офицерами пошли на колокольню, откуда увидели из лесу в версте выходящего по большой дороге от местечка Лядов неприятеля, с множеством кавалерийских колонн, и по выходе из леса стали раздаваться по полю вправо и влево; другие шли по дороге к городу. Вот проскакали мимо нас все казаки и драгуны, егеря 49-го полка сделали выстрелов несколько, и как у неприятеля пехоты не было, то они ретировались и пробежали мимо нас бегом. Едва неприятель стал вступать в город, то был приветствован картечью из орудий и батальным огнем наших егерей. Я был на большой дороге и видел, как несколько неприятельских колонн были опрокинуты». Душенкевич также видел, как «многие тысячи щегольской французской кавалерии от местечка Ляды приближались к Красному. Парижские гусары [у Груши был 6-й гусарский полк, А.П.] подошли к оставленным нами шалашам, 12-фунтовая грянула в них раз и другой; оба выстрела весьма удачно встретили гостей, которые тотчас отошли на дистанцию из-под оных; а конные егеря, спешась, славно кинулись в город на наш 49-й Егерский полк, там в засаде находившийся, и началась жаркая перестрелка в самом городе» [у Груши были 6-й, 8-й и 25-й конно-егерские полки, А.П.]. По его словам, бой начался в два часа пополудни.{74}
Русские наградные документы позволяют восстановить некоторые детали этого боя. Генерал Оленин «в городе Красном удерживал долгое время неприятеля». Командир егерской бригады Воейков «в защите города Красного сделал благоразумные распоряжения и в короткое время укрепил оный разными способами, защищая его с отличною храбростию против превосходных сил неприятельских». Командир 41-го егерского подполковник Шейн «находясь в авангарде, командовал баталионом в самом городе Красном, удерживая правый фланг, неустрашимо удерживал стремящегося неприятеля и обращал в бегство». Майор Слонимский 1-й «удерживал в городе Красном неприятельских стрелков». Майор М.Л. Редриков «опрокинул на него наступавших стрелков». Майор Крамаревский «с двумя ротами находясь у прикрытия двух дорог от Лядов и Романова к Красному, с отменным мужеством удерживал неприятельских стрелков и фланкеров». Майор Томашевский 1-й, «прикрывал с полубаталионом Донскую конную артиллерию, неоднократно удерживал стремление на оную неприятельской конницы», а хорунжий Калашников «искусным стремлением и нанесением чрезвычайного вреда неприятелю не только что удерживал, но отражал с мужеством и храбростию со своими орудиями». Капитан Переслений «удерживал стрелками мост влево от дороги к местечку Лядам и, возбуждая смелость в нижних чинах, опрокидывал неприятеля штыками». Полковник Кологривов «занижал с 49-м егерским полком переднюю часть города и более трех часов с храбростию удерживал неприятеля». 50-го егерского полка майор Антонов «занимал с одним баталионом левую часть города, неустрашимо удерживал стремящегося неприятеля и два раза штыками обращал его назад». Майор Белявский «с двумя ротами благоразумным своим распоряжением отражал сильное нападение неприятеля в городе»; штабс-капитаны Шубин и Воронцов «с вверенными им ротами храбро отражали неприятеля при входе его в город Красный и, при нападении неприятельской кавалерии, двукратно обращали оную в бегство».{75}
Обер-офицер и штаб-офицер егерских полков. Раскрашенная литография Л. Киля. РГВИА
По словам Мюрата, генерал Груши «живо преследовал неприятеля вплоть до Красного, который я нашёл занятым пехотой. Маршал герцог Элъхингенский получил приказ поспешить с прибытием своей пехоты». Около 15 час. к городу подошла лёгкая кавалерия корпуса Нея. Согласно рапортам 1-го и 2-го вюртембергских шволежерских полков, 14-я бригада была выстроена в три эшелона; последний из них составлял 1-й полк, построенный в две линии. В ожидании подхода 10-й дивизии, эта кавалерия в течение некоторого времени подвергалась огню русской батареи, в результате чего, в частности, подполковник фон Расслер потерял лошадь. «Наша кавалерия не могла взять Красный без пехоты, — пишет Гриуа, — мы вели перестрелку с их аванпостами, когда прибыл король Неаполитанский с маршалом Неем. Они осмотрели позицию неприятеля». По словам Рёдера фон Бомсдорфа, «король Неаполитанский, который с момента соединения Груши и Нансу ти принял главное командование, образовал полукруг вокруг Красного и ожидал прибытия пехоты 3-го корпуса». Фляйшман вспоминал: «Около 4-х часов вечера мы услышали перестрелку; мы ускорили своё движение и достигли нашей бригады недалеко от Красного. В этом городке находилась колонна в 6000 русской пехоты, 2 кавалерийских полка и батарея в 12 орудий. Мы двинулись вправо от дороги и вступили в бой с русской батареей».{76}
Барабанщик и музыкант егерских полков. Раскрашенная литография Л. Киля. РГВИА
По словам Нея, император приказал ему «быстро двинуться к этому городу [Красному], где, согласно донесению, сделанному Его Величеству, неприятель имел один полк пехоты; голова моей колонны прибыла туда около трёх часов пополудни». Двигавшийся в авангарде 24-й полк лёгкой пехоты подошёл к городу в 15 час. «Как только, — вспоминал Гриуа, — голова колонны 3-го пехотного корпуса оказалась перед нами, маршал Ней, который им командовал, бросил несколько рот вольтижеров. Неприятель, после оживлённого сопротивления, был выбит с позиции и пришёл в беспорядок». Мюрат пишет: «10-й дивизии было поручено атаковать; позиция была захвачена шагом атаки (au pas de charge). Никогда я не видел пехоты, проявляющей столько отваги и решимости». Находившийся во главе атакующих Ней сообщил, что «24-й полк лёгкой пехоты, поддержанный остальными войсками 10-й дивизии, атаковал неприятеля с восхитительной смелостью, и Красный был взят штурмом безо всяких затруднений. Неприятель, силою около 6000 пехотинцев, 1200 коней и десяти орудий, не теряя самообладания, разместил свои эшелоны позади города; но пехота так смело атаковала его, что он был вынужден отступить, что было произведено в хорошем порядке, под прикрытием своей артиллерии, которая действовала хорошо».
Гаевский пишет, что штурм города начался в 15 часов: «Тут рванулись четыре батальона с музыкой во главе, мы построились, музыка подвела войско под выстрелы орудий, барабанщики ударили на штурм, по всей линии раздался крик: “Да здравствует император и вперёд!”, начался оживлённый огонь из ружей. Не прошло и четверти часа, а город был в наших руках». Адъютант генерала А. Ла Уссэ капитан А.П. Шерон вспоминал: «Двадцать четвёртый [полк] лёгкой пехоты атаковал. Русские энергично защищались и были вынуждены уступить эту позицию этому храброму полку, который потерял много людей». По словам Рёдера фон Бомсдорфа, 24-й полк проник в город на штыках «после двухчасовой борьбы». За эту атаку шеф батальона А.Н. Верден, раненый в бою, был 2 сентября награждён рыцарским крестом ордена Почётного легиона.{77} Капитан 18-го полка линейной пехоты Г. Бонне писал, что «прибыв в Красный, 10-я дивизия зарядила свои ружья и с другой стороны города начала сражаться. В течение получаса русские держались стойко, стреляли орудия, ружейная стрельба была оживлённой, мы бежали, чтобы быть в числе приглашённых, но неприятель был отброшен… Мы остановились на краю оврага, который русские хотели защищать. Развернулись, расположились лагерем, и это было наше жилище 14-го августа». Командир 25-й дивизии генерал Й.Г. Шелер сообщил, что «дивизия Ледрю находилась во главе. Она развернулась и сражалась с фронта, тогда как кавалерия пыталась охватить фланги… Наша дивизия находилась в резерве позади дивизии Ледрю, но она не сражалась, как и дивизия Разу, так как [дело] было скоро решено».{78} Следовательно, 11-я и 25-я пехотные дивизии подоспели лишь после взятия города.
П. Хесс. Сражение при Красном, 14 августа 1812 г.
41-й егерский полк. Слева направо: егеря, карабинер, прапорщик, унтер-офицер. Рисунок с натуры И.А. Кляйна
Обер-офицеры егерских полков, 1809–1811 гг. из “Историческое описание одежды и вооружения…”
Рядовой егерских полков, 1809–1812 гг. из “Историческое описание одежды и вооружения…”
41-го егерского полка майор Слонимский 1-й, «когда при выходе на площадь неприятельская колонна разделилась и следовала баталиону в левой фланг, то он ударил в штыки и опрокинул оную». Майор Редриков, «когда колонна потеснила его сильными выстрелами, то он отразил оную и не допустил ее баталион обойти». Штабс-капитан Тиновский «по появлении неприятельской колонны, на правый фланг баталиона командирован был с гренадерскою ротою на отражение оной, почему, остановясь в закрытом месте, допустил неприятеля поравняться с собою флангом, сделал залп и ударил в штыки и, таким образом опрокинув, гнал и истреблял на месте». Когда «неприятель в превосходных силах, сбивая наших стрелков, начал было уже переправляться через реку, протекавшую между городом и форштатом оного в намерении отрезать переправляющихся наших стрелков в правой стороне через оную же речку», то, «дабы воспрепятствовать вредному намерению неприятеля», поручик 41-го полка Подольский «был командирован с сильными стрелками, которым он подавая пример собою, с неустрашимою храбростью напал на неприятельских, переправившихся уже на нашу сторону, и хоть оные упорно сопротивлялись, но отважным нападением наших стрелков, одушевленных к оному поручиком Подольским, были опрокинуты и в замешательстве принуждены были спасаться бегством обратно через реку в брод с значительными для них потерями».
А. Ежов. Шассеры 24-го полка легкой пехоты при штурме Красного.
Дивизионный генерал Э. Груши (1766–1847)
Подполковник Литвинов «во время выступления из города Красного прикрывал большую улицу со стрелками и, с примерною неустрашимостию поражая неприятеля, доставлял успех при выходе баталиона из города». Капитаны Бледнов и Ляпунов 2-й «по выходе баталиона из Красного, предупреждали сильное неприятельских стрелков покушение и тем способствовали к выступлению оттуда колонны». Майор Крамаревский с двумя ротами «отходил через реку в брод в лучшем воинском порядке», а штабс-капитан Сахайдаков «под сильными выстрелами переправясь в брод через реку, наносил сильный вред неприятелю». 50-го егерского полка майор Белявский, «пропустив под прикрытием своим передовые войска, отступил из оного устроенным порядком, сильно поражая неприятеля», штабс-капитаны Шубин и Воронцов также «выступили из города Красного в лучшем устройстве».{79}
«Державшись в сей позиции четыре часа при сильном огне, — пишет Неверовский, — увидел я, что превосходная в силах неприятельская кавалерия (которой было по полученным от пленных известиям 15 полков), поддерживаемая семью полками пехоты и артиллериею, обходит фланги, почему принужден был оставить сие место и в порядке отступил за речку Лоствину [Лосвинка], в трех верстах от Красного протекающую». История 24-й лёгкого полка гласит, что после захвата города «он был остановлен перед оврагом, мост через который был разрушен. Как только тот был восстановлен, он присоединился к кавалерии».{80}
По словам Кёниха, бригада Бёрманна получила от Нея приказ «Красный, который брала штурмом пехота, обойти на правом фланге, чтобы перерезать отступление русской пехоте, выстроенной позади Красного. Генерал послал меня для осмотра болотистой местности, чтобы отыскать место, пригодное для переправы. Но там, где я попытался проехать через болотистую речку, моя лошадь провалилась по колено. Я поспешно поскакал назад и сообщил это генералу; он не захотел мне поверить, проделал с бригадой тот же путь, что и я, и должен был теперь сам убедиться в правильности моего сообщения и повернуть обратно». Следовательно, 14-я бригада так и не смогла найти брод. Гаевский вспоминал: «Внезапно к генералу Груши прибыл маршал Ней и потребовал, чтобы тот обошёл город и задержал отступление российского отряда. “Нигде не возможно продвинуться”,- ответил генерал. Он приказал разыскать брод через болотистую реку, но нигде его не нашли. “Не могут, когда не хотят”,- ответил маршал, поворачивая коня. Услышав эти слова, генерал Груши, задетый за живое, приказал генералу Шателю, чтобы переправился как угодно через реку. Шатель приказал мне отыскать место, пригодное для переправы, но везде был омут; наконец, я нашёл мельницу, где маленький мост вёл на другой берег реки». Пока шёл бой в городе «генерал Груши произвёл вправо и влево разведку бродов, чтобы смочь обойти позицию неприятеля», что не укрылось от внимания русских. Действительно, по словам Душенкевича, «заметя, что французы, усиливая нападение города, послали вниз по реке к Днепру искать бродов, и открыв оные верстах в 5-ти от Красного, предпринимали обходить нас, мы должны были перейти опасное для себя дефиле, 3 версты от города отстоящее; едва окончили сию переправу, куда и 49-й Егерский полк, много потерпевший, присоединился, и устроились на поле с днепровской стороны у большой дороги в общее каре».
Бисмарк пишет, что «французская кавалерия с трудом переходила через болотистое озеро, прилегающее к городу Красному и охватывающее его; это обстоятельство предоставило генералу Неверовскому возможность миновать первое дефиле, не вступая в дело. Полки 1-го и 3-го кавалерийских корпусов и лёгкой кавалерийской дивизии 3-го пехотного корпуса отыскивали переправу, каждый полк где мог, и на рысях пускались в погоню за неприятелем. Мюрат, как обычно, был и здесь впереди первым… В полумиле позади Красного, на той стороне первого дефиле, находится небольшая высота. На этом пригорке стоял король в своём пышном одеянии. Его можно было узнать издалека: по высоким, перьям, на головном уборе и по великолепному плащу, на манер испанского, из зелёного бархата с богатым золотым шитьём».{81}
К. Верне. Гусары 6-го полка. 1810-е гг.
По словам лейтенанта 23-го драгунского полка П. де Константэна, корпус Груши, «после того, как получил несколько ядер, принял вправо и обошёл позицию неприятеля». Историк кавалерии Л. Пикар писал, что «часть кавалерии Груши, которая должна была преградить ему [неприятелю] проход через дефиле, была брошена в неверном направлении, и у этого генерала осталось не более чем 3 полка, 6-й уланский, 6-й гусарский, 8-й конно-егерский». Гаевский вспоминал, что дивизия Шателя переправлялась через мостик по одному всаднику, «Как только переправилась бригада гусар генерала Домманже (Daumanges), она немедленно построилась и бросилась на неприятеля, не ожидавшего опасности с этой стороны; в результате такого оборота дел два российских батальона попались в плен. Тем временем прибыла для подстраховки другая бригада под командою генерала Готрена (Vaudzin). Генерал Лауссэ обошёл город с другой стороны с дивизией драгун».
Однако Мюрат писал иначе: «В то время как был взят город, я пошёл влево с генералом Груши к одному разведанному броду, а генерал Шатель и генерал Себастьяни пошли вправо. Мы постоянно маневрировали, чтобы охватить противника при его отступлении. Прибыв к небольшому оврагу или ручью, который находился позади Красного, я приказал генералу Дери перейти мост во главе 9-го полка польских улан, отважно маневрируя; это было исполнено галопом, под огнём неприятельской артиллерии и невзирая на (присутствие) 12–14 батальонов пехоты. Генерал Дери, построив боевой порядок, атаковал и сбил всю кавалерию, которая была по меньшей мере в два раза сильнее, чем его собственная, и в это время получил во фланг неприятельский огонь». Как видим, источники расходятся в определении того, какие части корпуса Груши в каком месте переправились через речку. Но показания других источников позволяют надёжно утверждать, что первая атака произошла южнее Красного, и осуществила её лёгкая кавалерия 1-го армейского корпуса.
Сражение под Красным. Акварель н.х. 1-я четверть XIX в.
Подробно эту атаку описал шеф эскадрона Р. Солтык: «По прибытии короля Неаполитанского к неприятельской позиции, он послал 9-й полк польских улан, возглавляемый тогда майором Кжицким (Kszycki), во главе которого ехал генерал Домон (Daumont), чтобы обойти позицию московитов на их левом фланге, тогда как наша пехота атаковала их в самом Красном. Польский полк, перейдя ручей, который прикрывал неприятельскую позицию, был ещё вынужден преодолеть дефиле, каковое можно было пересечь только двигаясь повзводно и под огнём восьми артиллерийских орудий московитов; эта батарея была прикрыта с флангов двумя каре пехоты, а позади неё был выстроен Харьковский драгунский полк; но пехота была скрыта густым кустарником, который помешал её увидеть. Первые препятствия, которые мешали движению наших кавалеристов, не смогли их остановить; они развернулись и двинулись вперёд на орудия; но в момент, когда они скакали, чтобы добраться до них, два каре встретили их огнём в упор. Тогда польский полк повернул назад, но отступил в полном порядке; за ним последовали неприятельские драгуны, которые не отважились атаковать его в этом критическом положении и не преследовали его далеко».{82}
Наградные документы гласят, что полковник Юзефович «производил многократно на превосходившую в силах неприятельскую кавалерию атаку, и распоряжал везде с отменным присутствием духа». Сначала подполковник барон Л.Х. Остен-Сакен с двумя эскадронами «отразил первое усилие неприятеля, стремившегося через предместье города Красного на батарею левого фланга нашего, прикрыл ретираду четырех орудий сей батареи и искусным маневром навел неприятеля на огонь 50-го егерского полка». После этого Остен-Сакен принял участие «в общей атаке, полком произведенной, позади первой дефилеи, с эскадроном ударил мужественно во фланг неприятельских улан и тем решил поражение неприятеля на сем фланге». Майор Н.Я. Бабарсов, капитан Л.К. Нестелий и штабс-капитан Галаган 1-й «примерным мужеством и храбростию в общей атаке не только воодушевляли вверенные им эскадроны, но каждый из них принужден был выдерживать неравный бой с неприятельскими штаб и обер-офицерами, кои силились удержать колебавшийся свой фрунт». Видимо, тяжелее всего пришлось эскадрону майора А. Жбыковского, который «пришел в некоторое расстройство». Тогда шталмейстер Карасинский, «заметя штандарт оного в опасности, собрал поспешно 50 казаков, одушевил их своим примером и столь стремительно ударил в дротики на неприятельских гусар, заезжавших во фланг Жбыковскому, что они обратились в бегство; после чего расстроенный эскадрон оправился и занял свое место».{83}
«Едва 9-й полк удалился на несколько сотен шагов, — пишет Солтык, — как он сделал крутой поворот и атаковал этих драгун с такой силой, что разорвал их и в один миг более двухсот человек из них вывел из боя. Польские уланы прибыли тогда вперемешку с неприятельской кавалерией к орудиям, канониры которых, боясь стрелять по своим собственным войскам, были захвачены; но так как они убежали с их передками, 9-й полк не смог увезти орудия. Эта блестящая атака не имела никакого дальнейшего результата, не будучи поддержанной другими полками нашей кавалерии; но она произвела сильную диверсию в поддержку тех, кто атаковал Красный, и колонне нашей кавалерии, которая тем временем обходила город на нашем правом фланге».
Лейб-шволежер 2-го полка (Вюртемберг), 1811 г.
Если Солтык уверяет, что 9-й полк действовал в одиночку, то Мюрат пишет, что «генерал Бордесуль во главе своей бригады перешёл мост непосредственно после этого и весьма вовремя приехал поддержать его. Неприятельская кавалерия полностью скрылась на весь остаток дня… Генерал Бордесуль исполнил наиболее дерзкую атаку на восемь орудий, которые он захватил вместе с 700–800 пехотинцев, которые их защищали». Как видим, король приписал захват орудий не полякам, а французским конным егерям. Действительно, честь взятия семи орудий принадлежит лейтенанту 3-го конно-егерского полка этой бригады Деламалю.{84} Похоже, что шассеры 3-го полка горели желанием отомстить русским за нанесённое им недавно жестокое поражение и реабилитироваться перед собственным командованием.{85} Процитированные документы позволяют предположить, что батарейная № 31 рота была разделена на две части: один дивизион (4 орудия) действовал отдельно и имел в прикрытии харьковских драгун, а прочие два дивизиона (8 орудий) находились под прикрытием двух батальонов Полтавского полка; именно они и были захвачены неприятельской кавалерией.
«Харьковский драгунский полк, — пишет Неверовский, — отражал нападение с отличным мужеством, но принужден был уступить в шесть раз превосходнейшему неприятелю и бросился по дороге.{86} Батарейная № 31 рота, хотя и была прикрываема Полтавским пехотным полком, но изумленная, видя опрокинутых драгун и казаков, понеслась вместе с ними. Таким образом, пехота осталась без кавалерии и артиллерии». «Батарейная рота, — писал он далее, — прикрываемая Полтавским пехотным полком, действовала хорошо, но при отступлении конницы, бросившись по дороге и оставя пехоту, потеряла семь орудий». А.И. Михайловский-Данилевский пытался в этом случае «подсластить пилюлю», подчёркнув, что остальные орудия «ушли по Смоленской дороге — доказательство, что неприятельская кавалерия не совсем была хороша, ибо исправная конница не дозволила бы спастись батарейным орудиям». Видимо, во время отступления поручики Харьковского полка А.А. Переяславцев и И.Я. Пружанский «отличились не только мужеством, но присутствием духа и искусством, с которыми исполнили данное им поручение прикрывать правый фланг полка, угрожаемый настигавшим неприятелем, коего удержали цепью фланкеров». Генерал Оленин «при отступлении, командуя кавалериею с всегдашним присутствием духа в опаснейших местах, распоряжал оную и употреблял все способы, чтобы удержать стремление неприятельской конницы».{87}
По словам Андреева, егеря 49-го полка, «по полю рассыпанные, стали сбегаться к колоннам пехоты, и также соединились в одну массу. Я, быв верхом и видя драгун, в рассыпном строе скачущих по полю с казаками, вздумал было спасаться тоже с ними; но усмотрев, что кавалерия неприятельская преследует их и рубит без пощады, повернул моего коня обратно к нашей куче пехоты (тогда точно можно было назвать кучею сию команду; ибо, сбегаясь в одно место, никто не думал строить порядок, колонну или каре)». Между тем майор 41-го егерского Томашевский, «когда велено было ему пройти с артиллериею к отряду [он прикрывал в городе донские орудия, А.П.], то он, усмотрев у неприятеля одно батарейное орудие, взял с собою два взвода, и по сильном сопротивлении отбил оное и доставил к отряду». Капитан Павлов «находился со взводом при отбитии у неприятеля орудия, при чем примерною храбростию и неустрашимостью поощрял своих подчиненных», а поручик Прыгунов 2-й «по достижении со взводом до орудия, поощрял своих подчиненных и ударил в штыки». Поручик Бодаква, подпоручик Подольский и прапорщик Бугаевский, «когда неприятель, усмотрев нападение на взятое им орудие, опрокинул передок в ров, то они с помощию стрелков и егерей, по приказанию майора Томашевского 1-го, сами принялись за лафет, поставили поспешно орудие на передок и тем способствовали скорейшему доставлению оного».{88} Таким образом, егеря Томашевского отбили одно из захваченных неприятелем батарейных орудий. Неслучайно А. Коленкур писал о 7 трофейных пушках, и лейтенант Деламаль был награждён за захват такого же числа орудий. О потере 7 пушек писал и Неверовский, а Паскевич встретил у Смоленска «пять батарейных орудий, спасшихся от неприятельской кавалерии».
Подвиг генерала Неверовского под Красным. Хромолитография А. Сафонова, начало XX в.
X. Фабер дю Фор. Сражение при Красном, 14 августа 1812 г.
Полковник А.С. Кологривов (1776–1818). Шеф 49-го егерского полка
Генерал-майор И.И. Палицын (1764–1814). Шеф 41-го егерского полка
Душенкевич вспоминал: «Мне и теперь живо представляется Неверовский, объезжающий вокруг каре с обнаженною шпагою и при самом приближении несущейся атакою кавалерии, повторяющего голосом уверенного в своих подчинённых начальника: “Ребята! Помните же, чему вас учили в Москве, поступайте так и никакая кавалерия не победит вас, не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля; третья шеренга — передавай ружья как следует, и никто не смей начинать без моей команды “тревога”. Все было выполнено».{89} Тем временем, по словам Мюрата, «остальная лёгкая кавалерия генерала Груши и ІІІ-го пехотного корпуса перешла постепенно через мост и направилась поддержать бригаду Бордесуля; это было тогда, когда начались атаки против этого громадного каре пехоты». Кавалерия 3-го армейского корпуса между 15 и 16 час. получила приказ галопом проследовать через город и преследовать неприятеля. По словам Кёниха, когда русская пехота «была выбита из Красного, мы тотчас прошли через него и перед городом слева от дороги прошли мимо Нея и Мюрата, которые призвали нас к спешному преследованию. Мы последовали по большой дороге растянутой рысью. Мюрат последовал за нами и, как только мы развернулись перед лицом русской колонны, приказал идти в атаку». Согласно рапорту, 1-й вюртембергский полк, «достигнув выхода из дефиле, развернулся в две линии и исполнил первую атаку на неприятельскую пехоту». Рапорт 2-го вюртембергского полка гласит: «Мы повстречали неприятельскую пехоту, силою около 4000 человек, на равнине; она была построена в сомкнутую колонну и осуществляла отступление под прикрытием своей артиллерии. Кавалерия, силой около пятнадцати эскадронов казаков, была уже устранена приближением нашей кавалерии, к которой присоединились около четырёх-пяти кавалерийских полков 3-го корпуса».
После того, как кавалерия прошла через Красный, за ней следом двинулась 2-я вюртембергская конная батарея капитана фон Брайтхаупта. «Мы следовали с батареей так быстро, как могли, — вспоминал Фляйшман, — но в городе было одно дефиле, которое задержало нас, и многие лошади пали от изнурения. На противоположной стороне города находилась крутая гора, и лишь с величайшим трудом мы взобрались на её вершину с 3 орудиями. Ружейный огонь с каждой минутой становился всё оживлённее, офицеры для поручений короля Неаполитанского и маршала прибывали один за другим и кричали нам: “Артиллерия вперёд!”. Мы гнали лошадей из последних сил».{90}
По словам Нея, «в полулье от Красного кавалерия под командой короля Неаполитанского поочерёдно атаковала и преследовала неприятеля. Русская пехота, покинутая своей кавалерией, сначала двигалась в виде двух сомкнутых колонн, а затем в сплошном большом каре, которое, хотя и окружённое со всех сторон, продолжало своё отступление проворно и постоянно отстреливаясь». Солтык пишет, что русские отступали, «свернувшись в массы побригадно, имея свои орудия в углах колонн», а вюртембержцы говорят, что Неверовский «стянул обе свои пехотные колонны вместе и образовал плотно сомкнутое каре», и отступал в «сомкнутой (serree) колонне». Рёдер фон Бомсдорф подтверждает, что русские отступали «отныне в одном единственном большом каре». Ляйссних уверял, что «русская пехота построилась в одно каре именно на открытом поле, справа возле уже упомянутой аллеи большой проезжей дороги, чтобы в таком построении продолжить своё отступление». По словам Бисмарка, Неверовский «свернул дивизию в глубокую походную колонну и следовал вдоль липовой аллеи возле большой дороги… Роте, составлявшей хвост его колонны, он приказал отражать залпами передовой эскадрон. Этот огонь только первый раз был правильным; вскоре вся колонна начала стрелять батальным огнём, каждый спускал курок произвольно и на удачу, выстрел повсюду находил противника, ибо число эскадронов, посылаемых главнокомандующим в атаку, умножалось с каждой минутой».{91}
Душенкевич вспоминал, что неприятель, «опрокинувший драгун, изрубивший половину артиллерии и ее прикрытие, с самонадеянием на пехоту торжественно стремившийся, подпущен был на ближайший ружейный выстрел; каре… безмолвно, стройно стояло, как стена. Загремело повеление “Тревога!!!”, барабаны подхватили оную, батальный прицельный огонь покатился быстрою дробью — и вмиг надменные враги с их лошадьми вокруг каре устлали землю…; один полковник, сопровожденный несколькими удальцами, в вихре боя… домчались к углу каре и пали на штыках; линии же атакующие, получа неимоверно славный ружейный отпор, быстро повернули назад и ускакали в великом смятении с изрядною потерею. Ударен отбой пальбе, Неверовский, как герой, приветствовал подчиненных своих: “Видите ребята, — говорил он в восторге, — как легко исполняющей свою обязанность стройной пехоте побеждать кавалерию; благодарю вас и поздравляю!”. Единодушное, беспрерывное: “Ура!” и “Рады стараться!” раздавались ему в ответ и взаимное поздравление».{92} Упомянутым полковником, возможно, являлся командир 6-го шволежерского (легкоконного) полка Л.Ф.М. де Марбёф, сын генерал-лейтенанта и бывшего губернатора Корсики Ш.Р. де Марбёфа, покровителя клана Буонапарте.
Наградные документы гласят, что шеф 41-го егерского полка генерал-майор Палицын «при беспрестанном покушении неприятеля, отражал его во время отступления и равнодушною храбростию подавал пример своим подчиненным». Командир полка Шейн, «будучи ранен, не сложил команды», майор Редриков «по соединении с отрядом, во все время наступления неприятельской кавалерии, командовал правым флангом полковой колонны с примерным влиянием и мужеством». Майор Крамаревский «во все время отступления отражал атаку кавалерии, вливая мужественную твердость в подчиненных», капитаны Бледнов и Ляпунов 2-й «влагали дух твердости» в своих егерей, штабс-капитан Сахайдаков «двукратно отражал неприятельскую кавалерию». Шеф 49-го полка Кологривов и командир батальона 50-го полка майор Антонов, «когда многочисленная кавалерия окружила пехоту, тогда… своими распоряжениями и неустрашимостию приводил людей в порядок и отражал храбро неприятельское нападение».
Полковник Княжнин 1-й «при отступлении пехотных полков Симбирского и Полтавского, находившихся в его команде, удерживал неприятельскую конницу от нападения на нашу пехоту, причинял ей сильный вред хорошим распоряжением своим при произвождении батального на нее огня». Командующий Полтавским полком подполковник Бобоедов «с отличным мужеством и храбростию распоряжал командуемым полком и, нанося сильный вред кавалерии, отошел в порядке за селение Мерлино». Симбирского полка командир подполковник Ф.К. Рындин и майор Карпов «благоразумными распоряжениями, твердостию и неустрашимостию своею не только не дали преследовавшей из Красного артиллерии и пехоте неприятельским, которые беспрерывно производили в их карею картечной и ружейной огонь расстроить оную карею, но и многочисленную кавалерию, на пространстве двенадцати верст беспрестанно атаковавшую сию карею, отражали всякий раз с мужеством. Полк, сформированный из рекрут и солдат, в войне не бывших, единственно их мужеству и распоряжениям обязан тем, что хотя потерпел великий урон, но выдержал храбро все нападения неприятеля, а наиболее беспрерывные атаки многочисленной их кавалерии, которую каждый раз опрокидывал». Майоры Пивоваров и Ушков 4-й «вспомоществовали со всем своим баталионом командирам, где более было опасности, там они с присутствием духа подавали пример отличной храбрости. Тот фас, на которой стремилась более неприятельская кавалерия, видел их тотчас посреди себя и одушевлялся их неустрашимостью»; при этом Ушков был ранен.
Отступление Неверовского 15 августа
Вид города Смоленск. Раскрашенная гравюра, 1814 г.
Капитан Р. Байковский 1-й «в третьем баталионе командовал левым фасом, на которой неприятельская конница наиболее стремилась, и всякий раз отражал оную с особенною храбростию; фас свой, при малейшей расстройке, приводил тотчас в порядок и дважды, по приказанию подполковника Рындина, опрокинул штыками упорную неприятельскую кавалерию, которая, не смотря на сильный ружейный огонь, стремилась ворваться в каре». Капитан Белецкий «командовал в первом баталионе задним фасом, неприятельская артиллерия и пехота особенно на сей фас имели свое стремление, кавалерия же, при малейшем оного колебании, летела на оный, но он с мужеством, содержа людей в порядке, отражал всякий раз неприятеля, искусно сберегая огонь фаса своего». Капитан Логинов, поручики Никифоров, Мартынов, Черкасов, подпоручики Кулак и Чайковский «командовали в обоих баталионах фасами и вообще все с отличною храбростию отражали беспрерывные атаки неприятельской кавалерии; их примером ободренные, никогда в огне не бывшие, молодые солдаты оказали опыты непоколебимого мужества, которые все нападения неприятеля сделали тщетными»; при этом Чайковский был ранен.{93} Отсюда видно, что вюртембергская батарея вела огонь по Симбирскому полку, и что французская лёгкая пехота в горячке боя выбежала из Красного и завязала перестрелку с русской пехотой. Можно допустить, что в начале отступления русские пехотные полки были построены в правильные каре, которые вскоре были нарушены сбегавшимися к ним из города егерями и атаками неприятельской кавалерии.
О том, как французская кавалерия осуществляла атаки, детально рассказал участник боя Бисмарк. «По мере того, как эскадроны миновали дефиле, Мюрат, обращаясь к каждому из них и указывая на неприятеля, кричал: “Ѵоііа Ѵеппеті, chargez ferme! [Вот неприятель, атакуйте решительно]”. Ни один из эскадронных командиров не ожидал повторения подобных слов, произнесённых главнокомандующим всей кавалерией; каждый из них посчитал себя совершенно освобождённым от дальнейшей подчинённости непосредственному начальству; каждый кипел нетерпением и искал случая отличиться на глазах храбрейшего из храбрых. Не сохраняя общей связи, начальники эскадронов поочерёдно командовали: “Еп avant, marche-marche [Вперёд, марш, марш]” и опрометью бросались вслед за неприятелем. Генералы и полковые командиры, без власти и без назначения, скакали вслед за полками, не желая оставаться позади. Таким образом, прекратилось здесь полковое единство, как перед этим, при прохождении через Красный, прекратилась связь бригадная. Кажется, здесь было предопределено, чтобы беспорядку не было границ».{94}
Р. Кнетель. Вюртембергские конные егеря Короля и герцога Людвига
«Неприятель, увидев отступление, удвоил кавалерийские атаки, — пишет Паскевич. — Неверовский сомкнул свою пехоту в колонну и заслонился деревьями, которыми обсажена дорога. Французская кавалерия, повторяя непрерывно атаки во фланги и тыл генерала Неверовского, предлагала наконец ему сдаться. Он отказался, люди Полтавского полка, бывшего у него в этот день, кричали, что они умрут, а не сдадутся. Неприятель был так близко, что мог переговариваться с нашими солдатами». Это подтверждает и рассказ Андреева, который ехал посередине толпы и, «видя безопасность от наездников польских и французских, иногда любовался их строем. Они одеты были превосходно, лошади отличные, а лучше у поляков, которые более всех делали на нас атак; но как ни упорны были их атаки, но ничего с нами сделать не могли. Наша толпа похожа была на стадо овец, которое всегда сжимается в кучу при нападении неприятеля, с какой ни есть стороны, батальным огнем отстреливаясь и штыками не допускала до себя». Бисмарк также отметил, что «дивизия Неверовского не сохранила своего прежнего построения; она представляла уже не что иное, как густую, нестройную массу; но, уподобляясъ огненному шару, шла безостановочно по открытой местности».
А. Ежов. Неаполитанский король и его штаб в сражении при Красном
Рядовой и унтер-офицер мушкетерских полков. Раскрашенная литография Л. Киля. РГВИА
Обер-офицер и штаб-офицер мушкетерских полков. Раскрашенная литография Л.Киля. РГВИА
Солтык признавал, что Неверовский «искусно использовал пересечённую местность, отыскивая защиту то в кустарниках, которые во многих местах покрывали местность, то в аллеях деревьев и рвах, которые окаймляли большую дорогу. Пехота московитов, хотя и покинутая своей кавалерией…, держалась хорошо и отступала в полном порядке». Андреев писал, что «взятыми у нас орудиями они пускали в нас несколько ядер и картечь и то сперва, но после, как прислуга и сбруя были ими перерублены, то и не могли тащить орудий, кои и остались на месте. Выстрелы их отняли у нас до 40 человек, иных ранили… Один польский штаб-офицер на отличном караковом коне четыре раза один подъезжал к нам, когда мы бежали; он преспокойно галопировал возле нас и уговаривал солдат сдаться, показывая их многочисленность, и что мы себя напрасно утомляем, что все будем в плену. Но он напрасно храбрился: нашей роты унтер-офицер Колмачевской приложился на бегу, и храбреца не стало».{95}
В рапорте 1-го вюртембергского полка говорится, что «огромное количество этой пехоты, её хорошо поддерживаемый огонь сделали бесполезными атаки, исполненные каждым эскадроном с пылкостью, достойной похвалы. Следуя их примеру, не только другие полки бригады, но и все те, кто принимал участие в бою, атаковали либо поэскадронно (par escadrons), либо повзводно (par pelotons), и почти каждый раз проникали в сильно сконцентрированную неприятельскую массу, причиняя ей большие потери убитыми, ранеными, а также пленными. Это дело не имело другого результата, кроме нового доказательства храбрости и неустрашимости большей части полка». Рапорт 2-го полка сообщает, что, по приказу Мюрата, «вся кавалерия устремилась на эту массу пехоты, но была отбита её убийственным огнём и её сильной позицией. По меньшей мере двенадцать атак возобновлялись то одним полком, то другим; их успех ограничился захватом сотни пленных и убийством ещё большего числа». Сам же 2-й полк «атаковал четыре раза массу этой пехоты, многие сотни были изрублены».
По словам Кёниха, «теперь Мюрат натравливал (hetzte), в истинном значении этого слова, 6 полков обеих бригад Бёрманна и Мурье (Monsier) один за другим на тесно сомкнутую широкую колонну, собственно кучу (Klumpen) русских, которые двигались, вместо того, чтобы сделать остановку и встретить нас убийственным ружейным огнём. Так как русские тесно стояли один за другим, то только их передние ряды могли направить свои ружья в правильном направлении, чтобы прицелиться в нас, из-за чего получалось, что большая часть пуль пролетала над нашими головами. Напротив, наша кавалерия не могла глубоко вклиниться в неё. Во время одной из атак я добрался до них, но поскольку они едва могли поворачиваться, а передние [ряды] давили на задние из-за нашего удара, они не могли нанести нам потерь штыками. Во время этих постоянно повторяющихся атак генерал послал меня назад, чтобы отыскать 2-й шволежерский полк, который после первой атаки не показывался. Оказалось, что Мюрат увёл его на правый фланг и там натравливал на русских. Когда я поскакал назад или, лучше сказать, в сторону, чтобы разыскать полк, я попал под настоящий град пуль из-за названной выше русской стрельбы с перелётом. Вдоль большой дороги стояла кавалерийская дивизия, которая не принимала никакого участия в бою. Её генерал, которого я спросил о полке, сказал мне: “Но скажите мне, что это такое за свинство (cochonerie) здесь”. “Это, — ответил я, — король Неаполитанский, который атакует русских”. Результатом этих, по меньшей мере, 12–15 атак было то, что несколько сотен человек русских было взято в плен или зарублено».
X. Фабер дю Фор. Перед Полоцком, 25 июля 1812 г. Иллюстрация представляет интерес изображением вюртембергской конной артиллерии в русском походе
«Мы имели, — пишет Солтык, — четырнадцать полков кавалерии, направляемых самим королём, которые постоянно атаковали неприятельские массы. Но эти атаки, проводимые одна за другой, а не вместе, и не поддержанные нашей лёгкой артиллерией, которая не могла присоединиться, не имели никакого результата; наши полки, разъединённые естественными препятствиями, ни разу не смогли добраться до пехоты московитов построенными в линию (en ligne), а та встречала их хорошим непрерывным огнём с пятидесяти шагов и причиняла им большие потери». Брандт вспоминал, что «широкую равнину позади Красного пересекала большая дорога почти в перпендикулярном направлении. Она имела 30–40 шагов в ширину, с двух сторон была обсажена двумя рядами больших берёз, так что по ней могла идти совершенно без стеснения колонна, шириною во фронт взвода (in Zugbreite), в то время как толстые, большей частью близко друг от друга стоящие деревья обеспечивали её фланги. В низинных местах с обеих сторон дороги были вырыты рвы, чтобы обеспечить сток воды».
«Французские конные егеря и гусары, — вспоминал Ляйссних, — а особенно вюртембергские конные егеря настигали её [пехоту] и дважды безуспешно атаковали; в третий раз ворвались они всё же в неё в одном углу и привели её в беспорядок или рассеяли и частью взяли в плен. Лишь немногие люди и лошади находились на линии ружейного выстрела каре, что доказывает, что огонь пехоты не особенно страшен для быстрой кавалерии, и что неудавшаяся атака поэтому обычно проистекает от других, нежели убийственный свинец, случайностей, как то внезапно запнувшееся животное или трусливый страх перед огнём. Давящая лошадьми и рубящая кавалерия также могла самое большее убить нескольких и ранить 30 русских, правда иногда очень тяжело; поэтому все прочие из каре очутились в плену или незначительно ранеными, или совершенно здоровыми, хотя они очень храбро сражались, а атакующие столь же храбро нападали на них, как на учениях. Позади упомянутой атакующей кавалерии стояли в качестве резерва баварцы и саксонцы».{96} Под последними следует понимать три шволежерских полка 17-й бригады лёгкой кавалерии.
Шволежер 1 — го полка (Вюртемберг), 1811 г.
Между тем, канонада, происходившая при взятии Красного, была услышана на другом берегу Днепра. Есаул Краснощеков с полком Мельникова 4-го отступал по северному берегу Днепра в соответствии с движениями Неверовского на соединение с 6-м егерским полком полковника Грекова. Последний сообщил генералу Сен-При из Катыни: «С 12-ти часов утра отряд господина ген[ерал]-маиора Неверовского находится до сих пор в сражении против неприятеля; частые пушечные выстрелы мне слышны». Накануне корпус Раевского, которому было приказано выступить из города последнему, вслед за 2-й гренадерской дивизией, выступил тремя часами позже надлежащего, поскольку эта дивизия не трогалась с места. Ермолов пояснил, что командовавший этой дивизией принц Карл Мекленбургский, «проведя вечер с приятелями, был пьян, проспался на другой день очень поздно и тогда только мог дать приказ о выступлении. Промедление сие было впоследствии важнейшею пользою, ибо генералу Раевскому предстояло совсем другое назначение».
Сам Раевский писал, что 7-й корпус выступил не ранее 7 часов вечера, и едва проделал 7 вёрст, как послышалась канонада со стороны Красного. По словам дежурного штаб-офицера корпуса майора В.Г. Пяткина, вскоре «адъютант Неверовского, ехавший с рапортом к главнокомандующему, известил генерала Раевского, что неприятель с большими силами напирает на отряд Неверовского». Так объяснилась причина услышанной канонады; пройдя 12 верст, Раевский остановился для отдыха. «Через час получено было от князя Багратиона предписание, чтобы генерал Раевский возвратился и следовал… к г. Красному и, заняв на половине дороги позицию, принял бы к себе отряд Неверовского». Командир корпуса приказал генерал-майору И.Ф. Паскевичу поспешить назад. «Раевский приказал мне, — вспоминал Паскевич, — взять восемь батальонов 26-й дивизии и, составив его авангард, идти вперед даже до Красного. Пройдя Смоленск, я встретил несколько трубачей и капельмейстера Харьковского драгунского полка, который сказывал мне, что под Красным было сражение, что 27-я дивизия храбро держалась, но была совершенно разбита, так что только с несколькими трубачами едва мог уйти».{97} Заметим, что ни Багратион, ни Раевский ещё не представляли себе реальной численности противника, напавшего на Неверовского, возможно, из-за неясного сообщения последнего.
