Паскевич со слов Неверовского пишет, что «на пятой версте отступления был самый большой натиск французов, но деревья и рвы дороги мешали им врезаться в наши колонны. Стойкость нашей пехоты уничтожила пылкость их натиска. Неприятель беспрестанно вводил новые полки в дело, и все они были отбиты. Наши, без различия полков, смешались в одну колонну и отступали, отстреливаясь и отражая атаки неприятельской кавалерии. Таким образом, Неверовский отошел еще семь верст». Душенкевич также отметил, что французы «должны были не далее пятой версты от Красного положить всех нас непременно». Капитан М.Э. Бодю писал, что Неверовский «использовал для прикрытия себя на этой обширной равнине деревья, которые окаймляли дорогу и дощатые ограды, которыми были окружены некоторые поля».{98}
В том месте, где прерывались на некоторое расстояние берёзовые аллеи и рвы вдоль дороги, обнесённая плетнями деревня (возможно, д. Стена) едва не расстроила его ретираду. «Чтобы не быть совершенно уничтоженным, Неверовский принужден был оставить тут часть войска, которая и была отрезана». Душенкевич вспоминал, что «копны с плетеным забором, встреченные нами, и плотина, коих обойти невозможно было, причинили неизбежную, но незначительную потерю в людях, которые без тех препятствий остались бы во фронте». Неприятель захватил тыл русской колонны. Возможно, к этому времени следует отнести рассказ Гаевского. «Несмотря на изгнание неприятеля с позиции и захвата нескольких тысяч пленных, он отступал с грозным видом и не обнаруживал никакой деморализации; очевидно было, что он отступал в результате получаемых приказаний, нисколько не подавленный. Увидев наступление конницы, несколько батальонов российской пехоты упали на землю, совсем не защищаясь. Кавалерия, считая, что они сдались, миновала их и направилась к другому войску, в то время как те поднялись и дали залп с тылу по нашим солдатам. Возник беспорядок в полку гусаров, попавших между двух огней, но в этот самый час на поле боя прибыла бригада конных егерей, напала на хитрых и вероломных москалей и всех до единого переколола».{99}
Похоже, что именно в это время Мюрат вновь бросил в атаку вюртембергскую кавалерию. «Полковнику графу фон Норманну удалось, — гласит рапорт 2-го шволежерского Лейб-полка, — во главе лейб-эскадрона своего полка, достигнуть хвоста неприятельской колонны; но задержанный плетнями, он вынужден был отказаться от атаки. 1-я конная батарея, прибыв наконец, хотя и потрепала сильно неприятельскую массу, но не смогла её сокрушить». Лейтенант этой батареи Фляйшман вспоминал: «Мы напрягали последние силы лошадей и достигли, наконец, русскую пехоту, которая образовала кучу (Klumpen). Всего в ста шагах от неё мы сняли орудия с передков и стали стрелять картечью. Это произвело ужасное действие на сомкнутую массу людей. В этот момент оба наших шволежерских полка, наш конноегерский полк, 4-й конно-егерский и 6-й уланский полки атаковали один за другим, но все были отбиты с большими или меньшими потерями. Русские открыли столь сильный огонь, что колонна стала подобна кратеру, беспрерывно извергающему огонь. С необъяснимой горячностью король постоянно вновь подгонял туда полки, когда они, будучи отброшены, едва только собирались. Таким образом, они скакали вперемежку впереди и вокруг нас и мешали свободному и эффективному употреблению орудий. Крик и беспорядок продолжались; с невозмутимым хладнокровием русская пехота отбивала повторявшиеся атаки кавалерии».
Другой вюртембергский артиллерист, лейтенант Ф. Кауслер пишет: «Как только наша 2-я вюртембергская батарея приблизится на близкий картечный выстрел и приступит к расчищению бреши в этой компактной живой стене русской пехоты, так необдуманно горячий Мюрат сейчас же и закроет дула наших орудий полками своей кавалерии, которую полк за полком бросает в атаку, обрекая нашу батарею на невольное бездействие, и безуспешно пытаясь врубиться в русскую пехоту». По словам Солтыка, вюртембергская батарея прибыла в конце дня и, «ведя обстрел, произвела большие опустошения в неприятельских рядах; в одну из колонн врубился 9-й польский уланский». Рапорт вюртембергской артиллерии гласит, что бой длился 4 часа.{100}
Бисмарк отмечал, что все поспешные и «неправильно направленные атаки не имели другого следствия, кроме уничтожения даже эскадронной связи и приведения всей конницы в состояние неслыханного беспорядка… Тщетно пытались высшие офицеры собрать эскадроны и полки: никто не понимал друг друга, никто не слушал, никто не слушался. Дисциплина и тактика потеряли здесь своё значение. Всё пришло в совершенный хаос. Между тем, собралось восемь батарей конных рот; они следовали в тесной связи и в примерном порядке. Храбрые командиры этих рот умоляли уступить им места, хотя бы столько, чтобы можно было дать по одному залпу; напрасно! Никто не внимал им.
Маршал Ней прискакал к королю, стараясь успокоить его и убедить принять тактические построения. Тщетно; нетерпение увлекало короля. Отвергая любой совет и слушаясь только своей пылкой храбрости, он беспрестанно передавал громкое и гибельное “chargez ferme!” — в среду нестройной массы, уничтожая тем все усилия полковых и эскадронных командиров к восстановлению порядка. Король опасался, чтобы пехотная дивизия не ускользнула, опасался потерять лишнее время тактическими распоряжениями; считал короче и естественнее броситься безо всяких соображений на неприятеля. Его необузданная храбрость служила примером для всех; он бросался лично туда, где видел опасность.
Но при самом беспорядочном нападении необходимо некоторое устройство, которым можно было бы руководствоваться для нанесения общего удара. Адъютанты же короля и его многочисленные ординарцы летали по всем направлениям, повторял всем и каждому роковые слова “chargez ferme!”. От этого-то и произошло, что атаковали на одном пункте, когда на другом нападение ослабевало; недоставало единства распоряжений, как недоставало согласия в натиске. Наконец, все полки, перемешавшись между собою, представили безобразную картину иррегулярной конницы, сбросившей с себя все законы порядка и дисциплины».{101}
По словам Паскевича, Неверовский с самого начала боя «заслонился деревьями, которыми обсажена дорога», а на пятой версте отступления, когда был самый сильный натиск французов, «деревья и рвы дороги помешали им врезаться в наши колонны». Андреев писал иначе о начале боя: «Поле было широко и ровно; было где разгуляться. Одна наша беда была, что неприятель не допускал нас выйти на дорогу, которая… обсажена в два ряда по сторонам густо березами, что мешало бы более кавалерии близко к нам доезжать». Это противоречие, как кажется, помогает разрешить сообщение Душенкевича. Призывая в свидетели участников боя П.С. Лошкарева и А.А. Унгебаура (дивизионного адъютанта), он уверял: «Мы вышли на большую дорогу, деревьями усаженную, но уже после встречи препятствий (копен и плетня)». И именно после этого «французы, пользуясь гладкою, как платформа, дорогою, тотчас начали подчивать нашими же картечами, как бы в досаде подгоняя шибче отступать; но мы продолжали следование свое в строгом порядке и под сопровождением картечным. Французы же и тем ничего не выиграли».{102}
X. Фабер дю Фор. Рядом с Бешенковичами, 29 июля 1812 г. (фрагмент). На иллюстрации изображены вюртембергские конные артиллеристы в русском походе
Между тем Лесли со взводом харьковских драгун, собрав необходимые сведения, «возвращался к своему отряду; но сверх всякого ожидания, встретил отряд неприятельских гусар при деревне Лучках [Лучково]. Не видя другого средства проложить себе дорогу как пойти в атаку, он не задумался, пошел, разбил неприятеля и очистил путь, при этом взято им в плен 9 человек с лошадьми; но чтобы присоединиться к своему войску он должен был проходить деревни, занятые французскими мародерами; увидев пленных своих соотечественников, французы открыли сильную стрельбу, к счастью не причинившую ему никакого вреда, и в продолжении пути несколько раз неприятельские отряды гнались за ним, желая отбить своих пленных. Не доезжая 3 верст до г. Красный, он увидел себя отрезанным и окруженным неприятелем; оставалось одно средство к спасению — броситься в лес — и он скрылся там с пленными; неприятель далее не смел преследовать его. В лесу П.Д. Лесли нашел многих жителей г. Красный, сообщивших ему, что их город несколько часов как занят французами. С проводником, окольными дорогами, он возвратился к нашим войскам. Генерал Оленин удивился, увидя Лесли и взвод драгун целыми и невредимыми; он считал их погибшими». Согласно наградному документу, поручик Харьковского полка Спановский, «быв на обсервационном посту у берега Днепра при Лучках с 25 драгунами, удержал пост до двух часов пополудни, был уже отрезан, но по отличной способности замечал местоположение, успел соединиться с отрядом».{103}
После неудачной атаки вюртембергских кавалеристов пехотинцы Неверовского продолжили отступление, направляясь к дефиле. Груши собирался воспрепятствовать этому движению, но Мюрат, обманутый ложным донесением, отклонил большую часть его кавалерии в сторону, оставив ему лишь около 600 коней 11-й бригады. Груши направил 8-й конно-егерский полк, чтобы овладеть дефиле, но он был слишком слаб, чтобы остановить Неверовского, 6-й гусарский полк атаковал колонну слева, но также неудачно. Неверовский писал, что его пехота, «окруженная многочисленною неприятельскою конницею и поражаемая картечными выстрелами, но не взирая ни на силу неприятеля, ни на опасности, она ружейным огнем и штыками прокладывала себе дорогу. Неустрашимость и храбрость русского солдата явились во всем своем блеске. Должно сказать, что одна твердость и мужество могли преодолеть те препятствия, которые на каждом шагу встречали егерские и пехотные полки при отступлении от реки Лоствины до селения Мерлина, в 5 верстах от той реки отстоящего».{104}
По словам Фельдера, Груши получил приказ опередить противника, спешившего к теснине, но опоздал. За версту до речки Неверовский встретил высланный ранее отряд Назимова, который устроил по обе стороны дороги укрепления, а орудия разместил на возвышенности. Неверовский сообщил в реляции: «Баталион 50-го егерского полка, посланный для очищения тылу наших позиций, был мною здесь остановлен и поставлен на высоте близ Мерлино («для прикрытия дефилеи», сказано в наградном документе); Донская артиллерия присоединилась к оному, а батарейная рота и конница пронеслись мимо, ничему не внимая (и «пронеслась к самому Смоленску»), Харьковский полк один, после справясь, прикрывал ретираду. Сильный батальный огонь и действие двух донских орудий остановили стремление неприятельской конницы, которая и принужденною нашлась оставить тщетные усилия на нашу пехоту, ретировавшуюся под прикрытием помянутого баталиона, который, наконец, бросился в штыки и тем совершенно изумил неприятеля. После сих действий отступил я к Корытне». Майоры Тихановский и И.Е. Бурман, капитан Дейч, поручики Лисовский и Войнич, подпоручик Осипов «у перехода через мост при селе Мерлине встретили неприятеля с отменною храбростию и, остановя его в сем месте, доставили время отряду перейти через мост и, устроясь, отойти в безопасности далее».{105} По словам Андреева, в 8-м часу вечера «показался вдали лес, а перед ним высокая и длинная гора, параллельно протянута пред нами, на которой наш дивизионный начальник резерв свой, бывший из одного баталиона нашего полка, выстроил в одну шеренгу егерей и остановленных ими драгун и казаков с донскими двумя орудиями, кои с высоты по неприятелю сделали несколько выстрелов. Французы, полагая, что резерв велик, пехота и артиллерия, и видя сзади лес и уже близко вечер, остановились, и мы, пробежав мимо своих, начали выстроиваться по полкам, пришли в порядок». Неверовский признавался: «Меня спасло, что я послал один баталион, две пушки и казачий полк занять дефилею… Далее неприятель не смел меня преследовать». Мюрат писал, что неприятель вынужден был «искать спасение за последним оврагом, который защищался артиллерией и двумя резервными батальонами, которые прикрывали его прохождение, и ночь положила конец этому яростному сражению. Вся моя кавалерия заняла позицию на поле боя; III-й корпус — позади, соприкасаясь с моей кавалерией». Лёгкая кавалерия 3-го корпуса расположилась биваками на поле боя. 24-й полк лёгкой пехоты «присоединился к кавалерии, которая отбросила неприятеля до Корытни и остановился с ней впереди этой деревни».
X. Фабер дю Фор. Славково, 27 августа 1812 г. На иллюстрации изображены гренадеры Старой гвардии во время русского похода
Андреев пишет: «Мы были на бегу и в сражении от 10 часов утра до 8 полудня, пробежали 25 верст и каждый шаг вперед оспаривали дракой». По свидетельству Душенкевича, бой длился «с двух пополудни до 7-ми час. вечера», а по словам вюртембержцев, он длился 4 часа и завершился в 20 час.{106} «На закате, — вспоминал Гриуа, — мы заняли позицию и расположились биваками на местности, которою мы овладели. Я там нашёл четырёх русских солдат, которых моя артиллерия вывела из строя; у всех были оторваны руки или ноги, но они были ещё живы и не стонали и не взывали о помощи, напротив, они её отклоняли и проявляли склонность умереть там, где находились. Я не мог понять этого рода пассивного мужества». Лишь позднее полковник стал замечать, что русские солдаты, «по своему невежеству и легковерному суеверию», умирали, обнимая образ святого Николая, который они постоянно носили с собой, полагая попасть прямиком на небо и почти благословляя удар, который их туда направлял.{107}
Дивизионный генерал Э.-М.-А.Ш. Нансути (1768–1815)
Между тем Паскевич, выступив из Смоленска, «встретил в 3 верстах адъютанта генерала Неверовского и пять батарейных орудий, спасшихся от неприятельской кавалерии. От адъютанта узнал я, что Неверовский действительно потерял половину людей, но отступил в порядке и находится в 6 верстах».{108}
Перейдя через речку у Мерлино, русские продержались здесь до наступления ночи. Фляйшман с горечью констатировал: «К стыду нашего командира и к высшей славе неприятеля, ускользнул, в конце концов, с помощью наступившей ночи, остаток русской пехотной колонны почти в 3000 человек, из которых, строго говоря, ни один не должен был ускользнуть, если бы атаки осуществлялись с благоразумием и рассудительностью». Очевидно, ещё до полуночи Неверовский написал Багратиону из Корытни: «Я с отрядом моим отступил к станции Корытно». Тогда же Глебов получил извещение Неверовского о том, что он «отступил от Красного до Корытна». На другой день, 3/15 августа Глебов донёс Багратиону из Катыни, что «Неверовский с отрядом от Красного отступил вчера к вечеру в Корытну, а сегодня из Корытной по утру к Смоленску». Таким образом, за ночь Неверовский отошёл ещё на 19 вёрст до оврага, находившегося у речки Ясенной. Утром Неверовский сообщил: «Отступил я к Корытне и сего числа пришел в селение Ясенное, оставив в Корытне для наблюдения казачьи полки. В Ясенной получил первое известие от господина ген[ерал]-лейт[енанта] Раевского, что он с корпусом своим… идет на подкрепление вверенного мне отряда».
На рассвете майор Пяткин был послан Раевским в Смоленск, где «узнал от казаков, прибывших туда с вьюками, что отряд Неверовского, будучи окружен огромными массами неприятельской кавалерии, подвергся совершенному истреблению». С этим неприятным известием Пяткин возвратился к генералу. Сам Раевский пишет, что направил адъютанта, чтобы получить информацию, но затем явился кто-то, ни имени, ни звания которого он не запомнил, и сообщил, что «Неверовский со своей дивизией истреблён (etait extermine)». Раевский не поверил этому сообщению и поехал спросить совета у генерала Л. Беннигсена, находившегося в Смоленске. Тот подтвердил ему лживость этого известия, но указал на опасность его положения и рекомендовал оставить артиллерию на северном берегу Днепр. Не послушавшись этого совета, Раевский прошёл через Смоленск и расположился в 1–2 верстах перед городом.
Паскевич вспоминал: «В семь часов утра я соединился с Неверовским и сообщил ему приказание корпусного командира передать мне командование авангардом, а ему присоединиться к корпусу. Войска мои заняли позицию за оврагом». Михайловскому-Данилевскому Паскевич сообщил: «Совершив подвиг и соединясь со мною, Неверовский предавался совершенному отчаянию. Он думал только о понесенных nomepях, и я не мог утешить его, сколько ни повторял ему, что его отступление было не поражение, но торжество, соображая несоразмерность сил его с силами Мюрата».{109}
В 7 часов утра 15 августа с бивака у Мерлино Мюрат написал: «Неприятель ночью продолжил своё отступление. Рекогносцировки ничего не обнаружили. Я двинусь маршем в восемь часов утра. Необходимо дать это время войскам, которые всю ночь с 13 на 14 прошли на конях и которые сражались вчера до девяти часов вечера». Между тем Наполеон утром выехал из Россасно в Красный, куда было приказано выступить и гвардии. «По пути, — вспоминал Коленкур, — он получил сведения, что завязался бой между кавалерией и русской дивизией, которой… было поручено прикрывать Красный. Он помчался туда галопом, но вскоре узнал, что бой уже кончен, и встретил неприятельские орудия, отбитые нашими войсками и сопровождаемые храбрецами, захватившими их. Каждый из них получил значительную денежную награду, а орудия были переданы гвардии, которой было поручено хранить эти первые трофеи кампании. Согласно донесениям, полученным императором, русская дивизия… держалась хорошо, образовала несколько каре и доблестно защищала свои орудия и свои позиции. Прорвать каре не удалось…, при отступлении дивизия потеряла семь орудий. Выдержка ее была такова, что она дождалась вечера и воспользовалась дефиле, которые и спасли ее от полного разгрома… Сведения, полученные от нескольких раненых русских, взятых в плен, положили конец всяким сомнениям императора и подтвердили ему факт передвижений генерала Барклая де Толли на правом берегу… Всем корпусам было приказано ускорить свое движение на Смоленск».{110}
Фляйшман вспоминал, как утром 15 августа им сообщили, что Наполеон произведёт смотр войскам, а вюртембергская батарея должна будет при его появлении произвести 12 выстрелов. «Мы были готовы, когда в 9 часов император показался на возвышенности. Мы начали стрелять, но в тот же момент к нам подскакали несколько офицеров из свиты императора и прокричали: “Не стрелять, император это запретил!”. Мы прекратили. Когда он проезжал мимо нас, то остановился и спросил маршала: “Это батарея генерала Бёрманна?”. “Да, Сир”,- ответил герцог. Он поскакал далее и ещё некоторое время говорил с ним. Вскоре после этого маршал возвратился к нам, встал перед фронтом и сказал: “Император поручил мне передать вам своё удовлетворение; он надеется, что вы и впредь сохраните и увеличите славу, которую вы приобрели своим прежним поведением”». Кёних также пишет, что «в свой день рождения Наполеон проскакал через поле боя и велел, в частности, через маршала Нея, от которого я держался на некотором удалении, похвалить командира нашей конной батареи капитана Брайтхаупта, который, если я правильно помню, получил офицерский крест [ордена] Почётного легиона». Майор гвардейской артиллерии Ж.Ф. Булар, канонирам которого было поручено отвезти захваченные у русских орудия, вспоминал: «Были слышны полковые оркестры и 100-орудийный салют вдоль линии. Наполеон заметил, что они не могут позволить себе так растрачивать порох, но улыбнулся, когда Мюрат ответил, что он был взят у русских».
Капитан А. Бялковский видел французских драгун, сопровождавших взятые орудия и русских пленных. Гвардия в тот день подходила к Красному. Капитан Л.Ф. Фантэн дез Одоар записал в дневнике: «Вчера это место было театром довольно кровопролитного боя, судя по трупам, разбросанным по улицам и по дорогам. По этому случаю Красный был разорён. Две его греческие церкви также разграблены, но к счастью ещё стоят, будучи загромождены мёртвыми и ранеными русскими и французами, нагромождёнными вперемешку. Я нашёл хоры одной из них занятыми кучей русских музыкантов, изрубленных накануне в центре одного из их разбитых каре. В момент катастрофы эти несчастные напрасно позаботились поднять в воздух свои инструменты, чтобы засвидетельствовать своё безобидное предназначение; сабли наших безжалостных кирасир тем не менее опустилисъ на них, и все они были более или менее покалечены». Главный хирург армии Д.Ж. Ларрэ также упоминает брошенных в Красном русских раненых. «С нашей стороны, — пишет он, — мы имели пятьсот, почти все поражённые ударами холодного оружия. Я оставил в этом городе много санитарных офицеров, чтобы обслуживать госпиталь, который был учреждён там».{111}
Бригадный генерал Э. Бордессуль (1771–1837)
Бригадный генерал Ж.-С. Домон (1774–1830)
В 14 часов Неверовский явился к Раевскому. Последний вспоминал: «Он сообщил мне, что прибыл со своей пехотой, потеряв несколько орудий, что он оставил своих казаков на аванпосту в семи-восьми верстах от города, что противник остановился, чтобы переночевать, и что он имеет большие силы». По словам Паскевича, «в 4 часа пополудни показались неприятельские фланкеры, а потом его авангард». В 17 часов Раевский услышал выстрел из пушки, и вскоре к нему явился казачий офицер с сообщением, что противник идёт на Смоленск и аванпост отступает перед ним. Вечером огромные массы кавалерии Мюрата развернулись перед корпусом Раевского и расположились на ночёвку.{112}
Подводя итог боя, Мюрат написал императору: «Более 30 атак были предприняты против каре; все кавалерийские полки атаковали поочерёдно и несколько раз вместе; три раза наша кавалерия врывалась в каре во главе с генералами Бельяром, Дери, Орнано и Бордесулем. Если со стороны кавалерии я никогда не видел столько отваги, то следует признать, что я никогда не видел более неустрашимости со стороны неприятеля, ибо это огромное каре, постоянно окружённое, атакованное с флангов и с тыла, было вынуждено прокладывать путь штыками против нашей кавалерии, которая постоянно перерезала ему путь отступления». По его словам, было захвачено 1500 пленных, 8 орудий и, по меньшей мере, 1500 русских было убито; они должны иметь значительное число раненых. По свидетельству Фляйшмана, «среди множества пленных, которых доставляли к нам во время и после боя, лишь немногие были не ранены».
В свою очередь Ней доложил маршалу А. Бертье, что кавалерия произвела более 40 атак. «Русских преследовали до высоты дефиле у Корытни, — пишет он. — У них взято 8 орудий, пленено около 800 человек и убито по меньшей мере 1000. Следовательно, эта дивизия, которая являлась 27-й, состоявшей из четырех полков мушкетёров, двух — егерей, под командой генерала Неверовского, должна была потерять убитыми, ранеными и пленными половину своего состава… Потери армейского корпуса составили около 200 человек убитых и раненых». Оба маршала сообщили, что, согласно показаниям пленных, в Смоленске войск мало, а русские армии двинулась на Поречье и находится в 4–5 днях пути от города. Явно обрадованный Бертье в 23 часа написал Б.Г. Маре: «Этим вечером мы имели прекрасное (belle) авангардное дело. Противник имел в Красном целую дивизию; эта дивизия была опрокинута. Мы взяли восемь пушек, двенадцать зарядных ящиков, 1200–1400 пленных, а остальные убиты или зарублены. Завтра армия продолжит своё движение к Смоленску».
Мюрат перечислил отличившихся в этом бою: «Генерал Бельяр, который постоянно был во главе всех атак, генералы Дери, Орнано, Бордесуль, Пиньятелли, Бёрманн, Домон, под которым была убита лошадь, князь Кариати, мой офицер-ординарец и мой шталмейстер Карафа, под которым была ранена лошадь. Отличился весь штаб герцога Эльхингенского, но особенно шеф эскадрона Лабуассьер и капитан Дюбрёй, адъютанты герцога. Все мои адъютанты вели себя с привычной храбростью. Полковники Борелли и Гобер и шеф эскадрона Робер, под которым убита лошадь, и господа Беранже и Сен-Женье, офицеры штаба, также отличились». Ней испрашивал звание полковника для Ф.Ж. Лабуассьера и крест Почётного легиона для помощника начальника штаба Дюбрёя. В 13 бюллетене «Великой армии» особо отличившимися названы генерал Бордесуль и 3-й конно-егерский полк и сказано, что захвачены 8 пушек, из которых одна 12-фунтовая и 2 единорога, а также 14 запряжённых зарядных ящиков и 1500 пленных; на поле боя осталось более тысячи русских трупов, так что русская дивизия из 5 тыс. чел. потеряла половину своих людей. Правда, секретарь-переводчик Наполеона Э.Л. Леронь д'Идевиль написал Марэ, что «перед императором продефилировали 5 пушек и около 600 пленных».{113}
Неверовский сообщил, что его урон «простирается до 1500 человек убитых, раненых и безызвестно пропавших. Точного же исчисления потери по краткости времени, я до сих пор сделать не мог». Позднее он уточнил: «Потеря была у меня велика: 1200 рядовых убитыми и ранеными, 20 штаб и обер-офицеров, и адъютант мой, Евсюков, подле меня смертельно ранен, и умер тут же».{114} В.И. Вяликов подсчитал русские потери на основании полковых ведомостей — убито 346 (25 офицеров, 321 солдат), ранено 285 (27 офицеров, 258 солдат), пропало без вести 647 (20 офицеров, 627 солдат), всего 1278 чел. Впрочем, реальная цифра была несколько выше, поскольку Вяликов учёл не все потери. К тому же, реальное число раненых было большим, поскольку почти все без вести пропавшие попали в плен, и среди них было множество раненых.{115}
«В ожидании верного известия от Неверовского, — вспоминал Пяткин, — генерал Раевский остановился с корпусом в 4 верстах от г. Смоленска. Вскоре после сего представил я Раевскому взятого казаками в плен французского офицера, назвавшегося адъютантом Мюрата. Раевский принял его ласково» и пленный рассказал, что «перед нами стоит Наполеон с главными силами и что завтра, то есть 4 августа атакует нас всеми силами в честь дня своего рождения. Спустя несколько времени прибыл и генерал Неверовский с остатками его пехоты. Он донес генералу Раевскому, что французы отбили у него несколько орудий, и что потеря в людях довольно ощутительна, что неприятель остановился на ночлег верстах в 8 от Смоленска, что войска, поражавшие его, весьма многочисленны, и что казаков оставил он на аванпостах. Генерал Раевский донёс обо всем» Багратиону, который сообщил, что «Раевский, удвоив марш прошед без привалу 40 в.», соединился с Неверовским в 6 верстах от Смоленска.{116}
Рядовой мушкетерских полков, 1809–1812 гг. из “Историческое описание одежды и вооружения… ”
Утром 3/15 августа Багратион сообщил Барклаю из Надвы, что «вчера с нашим обсервационным корпусом сражался корпус Нея, что он направил генерала Карпова с 3 казачьими полками с приказом переправиться через Днепр, чтобы открыть неприятеля». Багратион получил донесение Смоленского губернатора К.И. Аша от 2-го числа: «Дворянин Красненского уезда князь Друцкой-Соколинский… объяснит вашему сиятельству сражение сего дня, в Красном происходившее, и последствия оного», однако сам вестник ещё не прибыл из-за усталости лошадей. Багратион двинулся было сам перейти на левый берег, чтобы потеснить противника, если этого ещё не сделал Раевский, но на марше к Катыни получил новые сведения. Сначала Карпов донёс, что Неверовский отступил в Корытню и потому есаул Краснощеков с полком Мельникова 4-го, «смотря по отступлению его, следует к селению Катыни для соединения с 6-м егерским полком… Партия, посланная к селению Кузину, сию минуту донесла мне, что неприятель из города Красного имеет движение по большой дороге к городу Смоленску». Прибыв затем в селение Башутку, Карпов и там не смог «переправиться на левый берег потому, что неприятель по дороге…, начиная от Красного до Корытна, тянется частями и сегодня пушечная стрельба, по объявлению здешних жителей, действительно была в Корытно». Поскольку бродов поблизости не оказалось, Карпов направился в Катынь, но «несколько партий переправил вплавь через Днепр, чтобы они открыли неприятеля». Спустя какое-то время, взятые этими партиями 20 пленных показали, что на левом берегу находится всё французская армия! Только теперь Багратион понял, что Раевский не сможет противостоять таким силам, и поспешил в Смоленск, куда призвал и Барклая. Получив вскоре рапорт Неверовского, он тут же переслал его Барклаю, прибавив: «Надеяться нельзя, чтоб он мог долго защищаться, и мне ничего не остается, как идти скорее в Смоленск, дабы соединиться с ним на правом берегу Днепра».{117} То есть Багратион уже не надеялся на то, что Смоленск удастся удержать.
Рядовой мушкетерских полков, 1812–1817 гг. из “Историческое описание одежды и вооружения… ”
* * *Как же оценивали участники боя и современники его результаты и значение. Андреев с гордостью писал: «Сражение наше есть необыкновенное: без привалов и порядка, не слушаясь начальников (да и кого же слушать?), толпа наша была смешана из разных полков, и сами без команды отбивались и бежали. Всего нас было 9 баталионов, а их, ужас! 38 полков отличной кавалерии и начальник их Мюрат… Ура! 27-я дивизия не поддалась. Голубчики не струсили; не дали неприятелю торжествовать… Первое сражение, дивизия молодая, рекруты, но отделались. Хвала и Неверовскому: он остановил стремление неприятеля и обессмертил свое имя сим сражением, выведя свою дивизию, можно сказать, невредимою». Неверовский в донесении от 16 августа писал, что он «при этом отступлении увидел, до чего может возвыситься мужество и неустрашимость русского солдата, преодолевая все препятствия, неприятелем на пути ежеминутно полагаемые», и без ложной скромности признавался родственникам: «Дело сие бессмертную мне славу делает; ибо последствие то, что неприятель был задержан два дни, и наши армии успели возвратиться в Смоленск, куда я привел неприятеля на плечах своего отряда». Гордостью наполнены и слова Душенкевича: «Вот первая встреча новоформированных воинов России числом 5 тыс. против 25-ти тыс. тщеславной кавалерии под предводительством громких маршалов Франции… Они же получили урок, весьма не новый, оторопивший всех — от первого маршала до последнего солдата, то есть “качество войска преимущественнее количества”… и мы взаимно оправдали оный во всей силе».
А. Ежов. Атака 2-го вюртембергского шволежерского полка при Красном
Р. Кнетель. Адъютанты Неаполитанского короля
В донесении императору от 5/17 августа Багратион написал, что неприятель, «атаковал всеми силами слабый наш обсервационный корпус. Г.-м. Неверовский, командовавший оным, держался 10 ч[асов] против всей конницы маршала Нея, где было более 18 полков кавалерии с пехотою…, быв 6 верст сряду окруженным всею неприятельскою силою и хотя урон у него значущий, но нельзя довольно похвалить храбрости и твердости, с какою дивизия его, совершенно новая, дралась противу чрезмерно превосходных сил неприятельских, можно даже сказать, что примера такой храбрости ни в какой армии показать нельзя». Ф.В. Ростопчину Багратион написал 16 августа: «Дивизия новая 27-я Неверовского так храбро дралась, что и не слыхано». Сен-При также привёл Александру «прекрасный пример в отступлении, которое осуществил генерал Неверовский от Красного до Смоленска с войсками, совсем новыми, который, постоянно окружённый более чем 50 эскадронами, ни разу не позволил себя отрезать, бился в рукопашной схватке с неприятельской пехотой; это самое максимальное, что можно было бы ожидать от солдат более обстрелянных». К.Ф. Толь позднее писал о Неверовском: «36-ть часов времени держался он на пространстве 45-ти верст, и наконец, потеряв до 1500 человек и пять орудий, 4-го числа к вечеру отступил к городу Смоленску». По мнению Д.П. Бутурлина, Неверовский, несмотря на большие потери, «успел сохранить большую часть войск своих, среди столь великой опасности, что генерал, менее его твердый духом, не преминул бы положить ружье».{118}
Как видим, уже изначально русские участники войны делали акцент на значительное численное превосходство неприятеля и на то обстоятельство, что ему противостояли молодые, необстрелянные войска, в пылу восторга «забывая» о том, что рекруты составляли лишь половину отряда Неверовского. Кроме того, явно завышалась продолжительность боя.
Впрочем, не только русские воины осознавали величие своего подвига. Заслуги российской пехоты признавали и все участники боя с неприятельской стороны. Так, лейтенант Ведель писал: «Мы произвели бесчисленные кавалерийские атаки на спешно отступающего противника, однако не удалось привести его в расстройство. Спокойствие и хладнокровие русской пехоты, которую мы постоянно преследовали вплоть до темноты, достойны восхищения, она одна спасла отряд». Мюрат признался императору, что «никогда ещё не видел больше отваги со стороны неприятеля». Ней писал, что русские отступали «в хорошем порядке» и «с проворством». Гриуа засвидетельствовал, что русские «совершили прекрасное отступление (une belle retraite)…, они держались непоколебимо и оставили поле боя только после упорного и смертоносного боя». По словам Ф. Сегюра, «честь этого дня принадлежит французской кавалерии. Атака была настолько же ожесточённа, насколько была упорна защита. На стороне последней имелось больше заслуг, так как она могла употреблять только одно железо, против огня и железа». Ж. Шамбрэ отметил, что «дело под Красным являет достопамятный пример превосходства хорошо обученной и хорошо предводимой пехоты над конницей».{119}
Паскевич заявил: «Немного чести их кавалерии, что 15 тыс. в сорок атак не могли истребить 6 тыс. нашей пехоты». Душенкевич, Ермолов, Данилевский и многие историки специально подчёркивали низкое качество французской кавалерии, поскольку она не смогла управиться с «горсткой» молодых русских рекрутов. Подобные заявления требуют корректировки. Во-первых, отнюдь не вся дивизия состояла из рекрутов: из пяти пехотных полков, два (Полтавский и 41-й егерский) были составлены из обстрелянных солдат. Во-вторых, некорректно именовать обсервационный корпус «горсткой» солдат, даже на фоне значительно превосходящего неприятеля. Отряд Неверовского насчитывал около 7200 чел. при 14 орудиях. В-третьих, неприятельская кавалерия атаковала не вся сразу, «скопом», а побригадно, чаще полками, а те, в свою очередь, поэскадронно и даже повзводно.
Участник боя Бисмарк вспоминал, что для всех инструкций Мюрат довольствовался приказанием эскадронам, указывая им на неприятеля: «Вот неприятель, атакуйте решительно!». Ни один командир эскадрона не мог позволить себе ждать повторения такого призыва командующего всей кавалерией, каждый полагал себя освобождённым от приказов своего полковника. Каждый шеф эскадрона командовал, не заботясь о целом: «Вперёд марш!» и в карьер устремлялся на неприятеля. Командующий артиллерией корпуса Груши свидетельствует: «Наш корпус не вступал целиком (еп entier) в это дело…, но весь день сражался частями (partiellement)». Так что в каждый отдельный момент боя реальное соотношение сил было совсем иным, чем при подсчёте общего количества войск на поле боя с той и с другой стороны. В этой связи следует привести слова Нея: «Многие эскадроны проникали в каре и отрезали батальоны, но неприятель избежал всеобщей гибели благодаря силе инерции, каковою его масса противодействовала намного больше, чем эффективностью своего огня, который производил более шума, нежели вреда». А. Фэн также признавал, что «самая блистательная храбрость наших солдат истощается: ударяя в густую колонну, они рубят её, но не могут сломить».{120}
Что же касается качества кавалерии, то в этом роде войск нужно учитывать два элемента: личный и конский состав. Нет никакого сомнения в высокой боеспособности и боевом духе неприятельских кавалеристов. Другое дело — конский состав, он, действительно, к тому времени был уже сильно ослаблен, измотан длинными переходами и, главное, плохим питанием; это было известно и русским.{121}
При таких уточнениях становится ясно, что не в качестве неприятельских войск как таковом заключалась причина слабой результативности действий противника, а в плохом тактическом руководстве этими войсками. Мюрат не сумел реализовать своё численное преимущество, распылял свои силы и бил «не кулаком, а растопыренными пальцами». По мнению Бисмарка, «это сражение представляет неоспоримое доказательство и яркий пример того, что самая храбрая и многочисленная кавалерия, когда плохо управление ею, превращается в совершенное ничтожество. Это сражение нанесло французской кавалерии первый жестокий удар; оно причинило более вреда, чем понесённые ею до того времени потери от недостатка в продовольствии и излишних усилий и трудов. Другой результат ожидал бы Мюрата, если бы он действовал правильно, избрав из тактических соображений самое соответствующее месту и обстоятельствам; если бы он провожал Неверовского с обеих сторон дороги разомкнутыми эскадронными или взводными колоннами; если бы, утомляя и расстраивая его беспрерывной картечью из многочисленных батарей, он воспользовался бы моментом и удобной местностью и скомандовал вовремя: “Эскадроны стой, направо и налево заезжай: марш-марш!”. В таком случае храбрый Неверовский и его отличная молодая дивизия, вопреки всем человеческим усилиям, не смогли бы сдержать натиск». Ф. Рёдер считал, что этот бой был «прекрасным примером стойкого поведения пехоты против кавалерии» и справедливым наказанием вождю кавалерии, который самонадеянно решил, что непременно сомнёт пехоту лошадьми, и не пожелал применить конную артиллерию.
Историк кавалерии А. Пикар писал: «Для того, чтобы оправдать Мюрата, атаковавшего не дожидаясь своей артиллерии, следует сказать, и это правда, что она была остановлена из-за разломанного моста, который следовало исправить; но очевидно трудно согласиться с тем, что с 6 дивизиями кавалерии невозможно было бы окружить русскую колонну и удержать её до прибытия артиллерии и лёгкой пехоты Нея; эта пехота следовала рядом с Нансути и Монбрёном, и только несколько рот смогли принять участие в овладении городом Красный». «Надо сознаться, — подчеркнул Вороновский, — что необузданная пылкость Мюрата не мало облегчила крайне трудную и сложную задачу Неверовского». Повинуясь приказам начальника, кавалерийские командиры «поочередно бросали свои эскадроны на русский отряд; все смешалось в общей свалке и хорошо обученная кавалерия действовала как беспорядочная иррегулярная конница». Мюрат не прислушался к резонным предложениям Нея, предлагавшего силами кавалерии отрезать русским путь отступления, подтянуть артиллерию и уничтожить неприятеля.{122} Не ясно также, почему французская пехота осталась в Красном и не приняла участия в преследовании. Даже сами русские признавали, что при таких действиях противника ничто не могло бы спасти их от гибели. Выражаясь по-солдатски, королю Неаполитанскому «вожжа под хвост попала» — он решил разбить противника силами исключительно того рода войск, каковым он командовал в «Великой армии». Мюрат не захотел разделить лавры лёгкой, как ему казалось, победы с артиллерией и пехотой, слава нужна была ему одному. Видимо, он хотел преподнести личный подарок императору ко дню его рождения.
Маршал М. Ней (1769–1815). Гравюра Г. Паркера по оригиналу Ф. Жерара. 1833 г.
Маршал Й. Мюрат (1767–1815). Акварель н.х. 1-я четверть XIX в.
Действиями Мюрата остались недовольны буквально все в «Великой армии». Ней, всё время находившийся со своим штабом рядом с королём, был очень недоволен тем, как тот руководил боем. Известны также его высказывания перед своими офицерами. «Маршал Ней, который получил своё воспитание в кавалерии, объехав линии, собрал вечером двух генералов, шестерых полковников и всех командиров эскадронов двух своих бригад. Чтобы снова воодушевить своих, глубоко подавленных, офицеров, он без обиняков указал им на ошибки короля и выразил им свои сожаления, что в тот день кавалерия его армейского корпуса была поручена королю». Выражением этой досады Нея явилось и его предложение, которое маршал на следующий день сделал императору; он просил составить авангард из трёх пехотных дивизий.{123}
Капитан Ю.Ф. Био писал: «Этот бой не дал результатов, которых от него с правом следовало ожидать. Неприятель построился в каре, наша кавалерия атаковала частями, по полкам, из которых каждый поочерёдно был отбит. Эти неприятельские войска…, без сомнения, понесли большие потери, но они ещё существовали, в то время как они должны были быть уничтожены». Брандт, проезжавший через поле боя 15 августа, вспоминал: «Я полагаю, что во всей военной истории это едва ли не единственный пример столь плохого применения кавалерии и такого небрежного и безрассудного использования этого рода войск. Во всей армии тогда также господствовало только настроение возмущения этим… Говорят, что депутация от кавалерии привезла императору орудия, в качестве подарка на день рождения, высказывая при этом сожаление, что бегство русских лишило её возможности ещё более отличиться. Но в лагере также говорили, что император остался очень недоволен всем этим делом, и солдатская острота вложила ему в уста следующие слова: “Мюрат действовал как ученик Сен-Сира”» [кавалерийской школы].{124}
Подобная точка зрения на бой при Красном стала общепринятой в западной историографии. Только К. Блейбтрой был с ней не согласен. «Весь этот школьный пример неполноценности кавалерии является от А до Я фальшивым, — считал он, — Во-первых, Неверовский имел 7000, из которых 1500 кавалеристов, и 15 орудий. Следовательно, отпадает представление о пехоте, предоставленной только самой себе; она потеряла, по собственным русским данным 1500 чел., из которых половину пленными, или даже 2500 и 7 орудий»; она состояла не из одних рекрутов. 24-й лёгкий полк потерял 5 офицеров, «относительно ещё меньше, чем присутствовавшие кавалерийские полки (21 офицер = 200–250 чел.). Следовательно, потери нападавших составили едва пятую часть от потерь столь восхваляемых оборонявшихся!». Мюрату не было нужды дожидаться артиллерии, так как её не было в тот день на месте. «Вообще лишь 2 полка Монбрёна прибыли слишком поздно, а сражалась только кавалерия Нея, чья конная вюртембергская батарея тотчас открыла сильную стрельбу! Далее содействовал в преследовании 3-й конно-егерский полк… В целом, серьёзно атаковать могли, самое большее, 20 эскадронов (тогда самое большее 1500 лошадей) и результат был не меньше, чем достаточный. При этом атака проведена столь энергично, что два полковника пали перед самыми штыками. Всадники наверняка много раз проникали в каре, которое, впрочем, потеряло не столь много пленных: и орудий».{125} Конечно, рассуждения Бляйбтроя также грешат передержками, порождёнными тем обстоятельством, что он пользовался ограниченным кругом источников, опубликованных к концу 19 в.
С годами слава дивизии Неверовского всё более возрастала в памяти российских ветеранов. «Подвиг Неверовскаго всеми военными писателями, как нашими, так и иностранными, ставится как блистательный и достопамятный пример превосходства хорошо обученной пехоты, предводимой искусным начальником, — писал А.С. Норов. — Я помню, с каким энтузиазмом мы смотрели на Неверовского и на остаток его молодецкой дивизии, присоединившейся к армии». По мнению И.П. Липранди, «Неверовским совершен был подвиг с нашею пехотою, не имевший ни прежде, ни после подобного». А через сто лет после войны историк написал: «Имя генерала Неверовского блистает звездою первой величины в общей плеяде героев 1812 года. Бессмертный подвиг его молодой 27-й дивизии под Красным в наш век уже приобрёл почти былинную славу богатырей».{126}
В.И. Вяликов, единственный из советских авторов, кто подробно, но только по русским источникам описал «львиное отступление», обрушился с критикой на своих предшественников. По его мнению, историки «неправильно изображали характер этого боя. Михайловский-Данилевский, Богданович и Божерянов объясняют успех Неверовского ошибками, которые якобы допустил Мюрат. Скугаревский ошибочно полагает, что Неверовский не задержал неприятеля, и объясняет это неподготовленностью позиции под Красным. Васенко также искажает действительность, утверждая, что отряд был выведен Неверовским из города при приближении неприятеля». Вяликов обвинил предшественников в том, что они не использовали рапорты Неверовского, что «Бутурлин уменьшает продолжительность сражения в городе до 2-х часов».{127} Однако сам Вяликов не знал иностранных источников, и все его обвинения совершенно безосновательны.
Позднее все без исключения советские авторы, не ведая иностранных источников, безмерно преувеличивали значение боя при Красном. Н.Ф. Гарнич писал, что «отряд генерала Неверовского преградил дорогу всей армии врага… В этот день 7 тысяч русских задержали наступление 190 тысяч отборных войск»! По словам П.Г. Андреева, дивизия Неверовского «приняла на себя удар главных сил Наполеона. Целый день… дивизия с боем отступала…, отбила 45 атак отборной французской конницы Мюрата и последующие атаки многочисленной неприятельской пехоты. Семь тысяч русских патриотов задержали на сутки наступление армии Наполеона». Л.Г. Бескровный писал, что Неверовский «задержал продвижение французских войск на целые сутки», Н.А. Троицкий — что «дивизия Неверовского не позволила армии Наполеона пройти к Смоленску и взять его с ходу». Другой автор пишет, что «дивизия Неверовского отбила более 40 атак пехотных корпусов и конницы Мюрата, задержав на сутки продвижение всей армии Наполеона» и «молниеносный бросок на Смоленск был сорван». Третий сочинитель пишет: «С неслыханным героизмом солдаты-новобранцы Неверовского в течение дня отражали атаки французских войск. Три корпуса французской кавалерии не могли сломить сопротивление молодых солдат. Отряд Неверовского отбил больше сорока атак неприятельской конницы. 7 тыс. русских задержали около 190 тыс. отборных войск наполеоновской армии, прекратили путь полчищам захватчиков, сорвали план Наполеона внезапно захватить Смоленск».{128}
Все эти высказывания грешат беспардонными преувеличениями, свидетельствуя о неосведомлённости их авторов. Для того, чтобы окончательно их развенчать, поясним, как проходило передвижения войск «Великой армии» в день знаменитого боя. 1-й корпус двинулся из Россасны к Красному по пятам наступающего авангарда (резервной кавалерии и 3-го корпуса). На одной высоте с 1-м корпусом, но справа от большой дороги шёл 8-й корпус, который продвинулся от Романова до Баево. 4-й корпус из Любавичей дошёл до берегов Днепра. Начальник Главного штаба армии Бертье к вечеру уже прибыл в Синяки и приказал генерал-интенданту перевести в Красный Главную квартиру и «немедленно учредить госпиталь для наших раненых». Генералу Ф.Г. Байи де Монтиону велено прибыть в Красный со всеми офицерами штаба.{129}
Таким образом, наступление армии Наполеона вовсе не приостанавливалось из-за боя под Красным, не останавливался надолго даже её авангард! Он задержался лишь для того, чтобы дождаться подхода пехоты для штурма города, который был взят относительно быстро. После этого неприятельский авангард продвигался на восток с такой же скоростью, с какой отступали войска Неверовского, а они, по признанию Андреева, «были на бегу и в сражении от 10 часов утра до 8 полудня, пробежали 25 верст и каждый шаг вперед оспаривали дракой». Бой — оборона Красного и отражение пехотой кавалерийских атак — длился вовсе не сутки, а лишь вторую половину дня, с 14–15 до 19–20 час. Сам Неверовский писал: «Я должен был 5 часов пробиться штыками и отстреливаться пулями».{130} С утра и до 14 час. кавалерия неприятеля прошла 20–35 км, на протяжении 14 вёрст преследуя казаков. Отряд егерей, оборонявших Красный, затем поспешно отступил к р. Лосвинке на 3 версты. Только здесь начались кавалерийские атаки на пехоту Неверовского, продолжавшиеся до Мерлино на расстоянии 5 вёрст.
X. Фабер дю Фор. Наполеон под Смоленском, 16 августа 1812 г.
Таким образом, в течение 14 августа неприятельский авангард проделал более 40 км, а пехота Неверовского отступила от р. Мерейки до оврага р. Лоствины около 2,3 км, оттуда до Мерлино — 7,2 км, а всего 9 ½ км. Но отступление отряда Неверовского на этом не прекратилось, к полуночи он достиг Корытни в 23 верстах от Красного, уже не преследуемый противником, а к утру преодолел ещё 19 вёрст. Таким образом, «за один приём» Неверовский отступил на 41 км, а если считать от Ляд, то на 55. Уяснив себе в эти цифры, следует раз и навсегда отказаться от мифа о том, будто корпус Неверовского задержал наступление всей армии Наполеона! Даже если бы французский авангард не встретил Неверовского у Красного, то и тогда он физически не смог бы достичь Смоленска в тот же день! Капитан Бонне пишет, что 15 августа пехота Нея вышла из Красного в 11 час. и шла до 17 час., проделав 8 льё, и лишь в 7 час. 16-го подошла к Смоленску.{131} Другое дело, что упорное сопротивление отряда Неверовского и услышанная на другом берегу Днепра канонада дали время Багратиону вернуть в Смоленск корпус Раевского. К тому же, Раевский не успел отойти далеко от города лишь по нелепой и, как оказалось, счастливой случайности.
По мнению Ж. Фабри, поведение Неверовского было весьма странным. Будучи полностью изолированным и отделённым от Смоленска расстоянием в 50 км, он рискнул дождаться противника и оборонять Красный. Отважиться на это можно было лишь при условии неосведомлённости о силах неприятеля. Спрашивается тогда, какие сведения о противнике сообщили ему накануне казаки, обнаружившие, что он наводит мосты у Хомино? Сведения о приближении значительных сил противника Неверовский получил в 9 часов утра. Судя по словам Андреева, поначалу считали, что казаки преувеличили силы французов. По мнению Вороновского, «Неверовский с достаточной вероятностью мог полагать, что неприятель наступает не всей массой, а отдельным отрядом».{132}
Объяснение такого поведения Неверовского может быть следующим. Во-первых, неприятельские партии, главным образом из лёгкой кавалерии, появлялись на левом берегу Днепра давно и неоднократно, но решительных действий за этим не следовало; казаки уже десятки раз прогоняли эти партии за Днепр. Видимо, это несколько притупило у русских чувство опасности. Во-вторых, согласно диспозиции Барклая, корпус Неверовского должен был занять Ляды и Красный, «дабы обратить внимание неприятеля с сей стороны», чтобы «по мере движения армий наших к Рудне, всячески беспокоить неприятеля к стороне Орши». К тому же, по приказу Багратиона «обсервационный корпус» должен был оставаться «в Красном, пока неприятель его оттуда не вытеснит». Исполняя эти приказы, Неверовский попытался сыграть эту отвлекающую роль, пока не понял, что имеет дело с главными силами неприятеля. Русская разведка вообще не сумела своевременно обнаружить перемещение основных сил «Великой армии» от Витебска к Днепру, так что в неведении об этом находился не только Неверовский, но и оба командующих армиями.
По словам Паскевича, «Неверовский сознавался, что если бы он поставил батарею между пехотными колоннами, то не произошло бы тех несчастий, которые его постигли», ибо харьковские драгуны в одиночку не могли защитить орудий. Не все в русской армии разделяли восторженный взгляд на поведение Неверовского. Находились и «такие, которые не только относились к подвигу с холодностью, но даже находили, что он заслуживал за свою нераспорядительность при отступлении некоторого взыскания». А.П. Ермолов, например, считал, что Неверовский был «отлично храбрый офицер и охотно вызывавшийся на все опасности, не имел однако-ж способностей и еще менее знания. Кто хоть немного знает французскую конницу, тот поверит, что есть некоторая возможность удержать ее шестью тысячами человек пехоты, когда при ней батарейная рота и особливо когда пехота отступает дорогою, в четыре ряда деревьями обсаженною, по местоположению неровному, для кавалерии затруднительному и значительно замедляющему ее в маневрах… Отступление сие во всяком другом войске подвергло бы генерал-майора Неверовского весьма невыгодному для него исследованию; у нас же отнесли его к его чести». Язвительный Ермолов полагал, что если бы «Неверовский к знаниям своим военного ремесла присоединил искусство построения каре, прославившее многих в войнах против турок, оно… не допустило бы до бегства, и ты, Апушкин, батарейную роту свою не исчислял бы дробями».
Весьма критически отозвался о поведении Неверовского и полковник С.Н. Марин, исправлявший должность дежурного генерала 2-й армии. В письме к М.С. Воронцову он возмущался награждением генерала: «За Краснинскую ретираду не стоит он ничего, ибо тут всякий солдат делал то же, что и он, — не сдавался неприятелю; а это между русскими не мудрено».{133} Безымянный гвардейский офицер критиковал Неверовского за то, что, несмотря на благоприятные условия местности, «он потерял до 1500 человек выбывших из строю и 5 пушек, которые не должны бы были быть потеряны, если бы он не отправил несколько орудий назад, тогда как он видитъ мог ясно, что по количеству неприятельской кавалерии тыл его не был безопасен, и вместе с тем оным поверг и Харьковский Драгунской полк тоже равномерно большому урону, ибо мог ли один полк противудействоватъ такой громаде кавалерии, и после понесенной им напрасной потери он принял его в середину своих пехотных карей, что должен он был сделать при самом начале своего отступления (и артиллерию он потерял свою не в действии но на походе). Конечно, ошибка таковая не может иметь извинения: и не смотря на всю известную храбрость Г. Неверовского, за сие дело он заслуживает большого упрека».{134} Столь суровая оценка проистекает из неточного знания автором обстоятельств дела. Часть артиллерии была захвачена в момент боя, а отправленные заранее в тыл 2 орудия как раз помогли Неверовскому окончательно отбиться от противника. Принять драгун внутрь пехоты не было возможности, ибо она отступала не в правильных каре, а огромной толпою. При всём том, даже сам Неверовский признавал, что он допустил некоторые ошибки. Но этот критический взгляд не смог повлиять на общую оценку поведения Неверовского — он остался всеми признанным «безгрешным» героем. В очередной раз героическая легенда взяла верх над объективной оценкой произошедшего. Но если в ходе войны такое вполне допустимо, ибо делается для повышения боевого духа воинства, то по прошествии почти двухсот лет следует объективно оценить значение этого знаменитого боя.
Количество кавалерии, принимавшей участие в атаках, современники и историки оценивали по-разному: от 50 до 160 эскадронов, от 14 до 38 полков, от 15 до 25 тыс. чел., и даже 3 кавалерийских корпуса с несколькими полками пехоты. Сам Неверовский говорил, что он «был атакован 40 полками кавалерии и 7-ю пехоты под предводительством двух королей».{135} Н.А. Троицкий даже пишет, будто к кавалерии Мюрата «присоединились пехотные полки из корпусов М. Нея и Е. Богарне».{136} Действительно, у французов была одна дивизия пехоты, однако её участие в деле ограничилось взятием Красного силами одного полка. Между тем А. Шюке правильно заметил, что сложно определить общую силу французов, участвовавших в бою, и что по непонятным причинам их пехота в преследовании участия не принимала.
Попробуем восстановить это число, опираясь на достоверные сведения. Ещё Бляйбтрой пытался решить этот вопрос, опираясь на сведения об офицерских потерях отдельных полков, приведённые А. Мартиньеном. По его подсчётам, общие потери французов могли составить около 100 пехотинцев и 250 кавалеристов. А. Тьер оценил потери в 500 чел.{137} Следовательно, потери французов были вовсе не такими большими, как это представляли себе иные отечественные сочинители.
Мюрат писал, что вместе с ним переправились 1-й и 2-й корпуса резервной кавалерии и дивизия лёгкой кавалерии 3-го армейского корпуса, отдельно перешёл Днепр 3-й корпус резервной кавалерии. Отсюда, однако, не следует, что все эти войска принимали участие в атаках. Лейтенант прусского гусарского полка И.Х. Калкройт из 1-го кавалерийского корпуса пишет, что его полк не принял участия в бою при Красном и прибыл на поле боя поздно вечером; ни словом не упомянули об этом деле мемуаристы из этого корпуса М.Р. Фор, Б.Т. Дюверже. 2-я дивизия лёгкой кавалерии была оставлена на правом берегу и в тот день пришла в Любавичи.{138} Из рассказа Ляйссниха можно заключить, что из дивизии Шателя в атаках участвовали только 10-я и 11-я бригады, а 17-я оставалась в резерве. По словам вахмистра 6-го конно-егерского полка Ж.Л. Хенкенса, в рапорте Груши были удостоены похвалы генералы Л. Шатель, Ла Уссэ, Ф. Жерар и П. Готрен; в конце дня он встретил командира баварских шволежеров, сабля которого была в крови.{139} Но драгунская дивизия в атаках не участвовала. Лейтенанты 23-го драгунского полка Оврэ и Константэн писали, что корпус Груши отличился в тот день, но об участии в атаках именно драгун не сказали ни слова, как и адъютант командира драгунской дивизии капитан Шерон. Последний написал кратко: «Было проведено много прекрасных кавалерийских атак. Мы отправились занять позицию впереди города». Правда, об участии в бою драгунской дивизии упомянул Гаевский, но сам он находился при дивизии Шателя. В то же время Мюрат упоминает генерала Бордесуля и 9-й польский уланский полк, а значит, в атаках участвовала лёгкая кавалерия 1-го армейского корпуса. Генерал Шелер сообщил вюртембергскому королю, что «кавалерийские полки № 1, 2 и 4 рубили в двух льё саблями русскую пехоту и весьма повысили свою репутацию».{140} Итак, достоверно доказанным следует считать участие в бою следующих подразделений:
Лёгкая кавалерия 1-го армейского корпуса — 2400 чел.
1-я бригада лёгкой кавалерии: полковник барон Ж. М. Мати.{141}
2-й конно-егерский полк: полковник Мати — 4 эск. (ранены 2 офицера).{142}
9-й польский уланский полк: майор К. Кжицкий — 4 эск.
2-я бригада лёгкой кавалерии: бригадный генерал барон Э. Бордесуль
1-й конно-егерский полк: полковник барон А.Ш. Меда — 4 эск.
3-й конно-егерский полк: шеф эскадрона Дежан — 3 эск. (ранены 2 офицера)
Лёгкая кавалерия 3-го армейского корпуса — 3600 чел.
9-я бригада лёгкой кавалерии: бригадный генерал барон П. Мурье
6-й шволежерский полк: полковник барон Л.Ф. де Марбёф — 3 эск. (ранены полковник и 4 офицера)
11-й гусарский (голландский) полк: полковник барон М.Ж. де Коллаэрт — 4 эск.{143}
вюртембергский конно-егерский полк № 4 «Король»: подполковник барон фон З.В. Келлер фон Мюнхинген — 4 эск. (ранены капитан фон Вёльварт, лейтенант Вёльдер и 14 солдат)
14-я бригада лёгкой кавалерии: бригадный генерал барон Ф. Бёрманн
4-й конно-егерский полк: полковник шевалье Л.Ж. Бульнуа — 4 эск. (убиты 2 офицера, ранены полковник и 2 офицера)
вюртембергский шволежерский вакантный полк № 1: подполковник барон Э.Й. фон Пальм — 4 эск. (убиты 2 солдата, ранены лейтенант Шлайх и 9 солдат)
вюртембергский шволежерский Лейб-полк № 2: полковник граф К.Ф. фон Норманн — 4 эск. (убиты лейтенант Спиттлер и 2 солдата, ранены 9 солдат)
вюртембергская конная батарея № 1: капитан фон Брайтхаупт: 4 шестифунтовых пушки и 2 семифунтовых гаубицы (ранен 1 солдат).{144}
3-й корпус кавалерийского резерва: дивизионный генерал граф Э. Груши
3-я дивизия лёгкой кавалерии: дивизионный генерал барон Л.П. Шатель — 3100 чел.
10-я бригада лёгкой кавалерии: бригадный генерал барон Ф.Ж. Жерар
6-й конно-егерский полк: полковник барон Ф. Ле Дар — 3 эск.
25-й конно-егерский полк: полковник барон Н.Ф. Кристоф — 3 эск. (ранен 1 офицер)
11-я бригада лёгкой кавалерии: бригадный генерал барон П. Готрэн
6-й гусарский полк: полковник барон Л. Валлэн — 3 эск.
