Ночные звуки — вороватый свист, щелчок железа, краткий выхлоп газа - Вдруг перекрыло шелестенье вяза. Мир листьев Был огромен, густ и мглист. Умы Наволновались До отказа. И месяц в вышине обозначал Вселенной состояние такое, Что даже крик внезапно прозвучал Тревожным утверждением покоя — В полузабвенье кто-то закричал. Пришел, Пришел он, Долгожданный срок. На миг Всё успокоилось в природе, Как будто тихий ангел на порог — Как говорили некогда в народе — Вступил… И еле слышный ветерок Чуть зазвенел И замер, Как курок… Вот точно так же, Как курок На взводе! 1951 "У ночи — мрак…"{120}
У ночи — мрак, У листьев — шум, У ветра — свист, У капли — дробность, А у людей пытливый ум И жить упорная способность. И мы живем… Но дело в том, Что хоть и властны над сооою, Но в такте жизненном простом Бывают всё же перебои. Не можешь распознать врага И правду отличить от лести, И спотыкается нога Как будто и на ровном месте. Но лишь Оступишься вот так — И всё на место станет разом: И шум листвы, и свет, и мрак. И вновь навеки ясен разум! 1951 "Это — Не по моей и не по вашей вине…"{121}
Это — Не по моей и не по вашей вине, А так подобает всем существам… Как лунатик Благодаря луне, Как укротитель Благодаря львам, Как волнорез Благодаря волне — Вы существуете Благодаря мне, Я — благодаря вам! 1951 "Ночь Становилась Холодна…"{122}
Ночь Становилась Холодна. Прибавил шагу я. Навстречу Скачками двигалась луна. Но вдруг по грудь, затем по плечи В нагое дерево ушла, И через ветви провалилась, И снова в небе появилась Гораздо выше, чем была. Вот так Борец, Почти поборот, Оказывается наверху. Один Через морозный город Я шел без шубы на меху. 1951 Листья{123}
Они Лежали На панели… И вдруг Они осатанели И, изменив свою окраску, Пустились в пляску, колдовские. Я закричал: "Вы кто такие?" "Мы — листья, Листья, листья, листья! — Они в ответ зашелестели.— Мечтали мы о пейзажисте, Но руки, что держали кисти, Нас полюбить не захотели. Мы улетели, Улетели!.." 1951 Ложь{124}
Ложь Поначалу в самых мелочах, А дальше — больше, гладко, без заминки Как будто в ясных солнечных лучах Бесчисленные плавают пылинки. И если в глаз попало — трешь и трешь И пальцами, и даже кулаками, Но кажется, что маленькую ложь Не вынуть и обеими руками. Крупицы лжи щекочут, колют, жгут, Слеза всё пуще застилает око. Ведь нам лгуны для этого и лгут, Чтоб видеть не умели мы далеко. Но выход есть и в случае таком: И, за ресничку подымая веко, Вдруг поддевает смелым языком Всё это человек у человека. И докторов напрасно не тревожь, А знай: всего искуснее и чище Глаза нам застилающую ложь Прочь устраняет дерзкий язычище! 1951 Песня{125}
Пабло Неруде[96]
Этой песне внимали Стокгольм и Марсель. Через греческий дым и турецкую пыль Била в цель Эта песня грядущего. Но, Упорно исследуя каждую щель, Где-то в Чили, В ущельях, за тысячу миль, Дни и ночи ловил полицейский патруль Человека, о мире поющего. Потому что решили, Что именно там, Где-то в Чили, Удобней идти по пятам За певцом, и травить его гончими, И в безлюдном ущелье заоблачных гор Навалиться оравой — и весь разговор, И разделаться с песней — и кончено! Песню эту поймай, песню эту казни И к началу кровавой безумной резни В сей же час приступай в нетерпении, И тогда уж не будет тревожить сердец Эта песня, в которую всажен свинец! …И казалось, что замерло пение. Но явились шахтеры из темной земли И сказали тому, кто командует "пли": "Что тут ищет патруль? Что случилось, сеньор Почему в сердце гор вы палите в упор?" А убийца ответил уклончиво: "Я имею инструкции. Кончено!" Так в заоблачном Чили Меж каменных глыб Белый свет омрачили. Но певец не погиб,— Он ушел поднебесными тропами, И, сквозь землю пройдя И смеясь, как дитя, Появился он будто секунду спустя В самолете над старой Европою. А в заоблачном Чили Кричали: "Он здесь!" Ибо здесь, на какую ты гору ни влезь, Из-за каждого камня и кустика Эта песня! И каждый пастух, и шахтер, И хозяева лам за вершинами гор Слышат песню! Вы поняли это, сеньор? Очевидно, такая акустика! И не радио это, А голос живой! Всюду слышится песня грядущего. Не убьют ни свинец, ни удар ножевой Человека, отважно поющего! 1951 "Ночь. Где-то там, на страшной вышине…"{126}
Ночь. Где-то там, на страшной вышине, Спят кратеры и цирки на Луне. А на Земле, конечно, тоже спят. Да, многие разделись и легли, Объяты негой с головы до пят. Но на обратной стороне земли, Где ровно в полночь полдень на часах, Под раскаленным солнцем в небесах Бушует день в жарище и в пыли. И стоит передвинуть рычажок, Чтоб ветер нескончаемого дня Из сумрака нахлынул и ожег Меня! И безвозвратно истекла Секунда-ночь, пахуча и тепла, Как пепел дня, сгоревшего дотла. Да! Спят, конечно, мертвые тела, Да в гулких урнах жирная зола, Да где-то на огромной вышине Спят кратеры и цирки на Луне, А все земные кратеры кипят! 1952 Птицы{127}
А птицей стать я не хотел бы, Быть соловьем я не желаю. Сама подумай,— Прилетел бы, На подоконник сел бы с краю, И ты б сказала: "Что за птица На подоконнике томится, Стучит в стекло летучим телом?" А я в стремленье неумелом Царапал перьями стекло бы. К чему всё это привело бы? Ты форточку бы приоткрыла, Влетел бы я. Как это мило! В твою ладонь упал бессильно. Ты к черту выгнала бы кошку, Подумала, Поймала мошку, Схватила булочную крошку И в клюв мне всунула насильно, И досыта бы накормила, И, повторив: "Как это мило!" — Поцеловала бы губами. Так мы становимся рабами. …Я никогда не буду птицей! 1952 "И снова осень…"{128}
И снова осень… Велосипедист, Пригнувшийся к своей дрожащей раме, Несется, как осенний пестрый лист, Подхваченный вот этими ветрами; И девушка, которая в кино Играла чеховскую Анну[97], На перекрестке встречена нежданно, Напоминает осень всё равно; В комиссионке рыжая лиса, Зелено-красный желудь в светофоре — Всё подтверждает, что наступит вскоре Сентябрьский день. И даже голоса, Которые стремительной весне Спешат пропеть хвалу свою простую,— И там и тут напоминают мне Про ту же осень Сытно-золотую. 1952 "Я опять тебя обидел…"{129}
Я опять тебя обидел — Понимаю, сознаю, Я опять тебя обидел За доверчивость твою. Вновь невольно сделал больно Я тебе. А почему? Я сказал тебе: "Довольно Верить на слово всему! На свою ты мерку меришь И всему, что ни скажи, Веришь, веришь, веришь, веришь. Лгут и жены и мужи! Докажу, что лгут и дети, И не верь им ни на грош, Ибо властвуют на свете Лицемерие и ложь". "Да?" — сказала ты, тоскуя. "Нет! — ответил я, ликуя.— Есть на свете добрый люд — Очень многие не лгут… Почему ж ты даже тут Истины не разгадала?" Так кричал я. Ты страдала. "Кто следующий?.."{130}
Кто следующий? Ты следующий! Во многом еще несведущий, Но ясную цель преследующий, Моим оружьем орудующий, Откликнись, Товарищ Будущий! 1952 "Никого, Ничего…"{131}
Никого, Ничего… Ручеек пересох, Только в русле его Серебрится Песок. Он Клубится слегка, Чтоб рука не взяла, Будто вместо песка Только Пепел, Зола. Но И в пепле еще Естество не мертво. "Горячо?" — "Горячо! Ничего, ничего!" Ведь Повсюду, везде И куда ни шагнем, На остывшей звезде, Где играли с огнем, Хорошенько Пошарь, Углубись, поищи — И пробьются сквозь гарь Изобилья Ключи! 1952 "Примерзло яблоко…"{132}
Примерзло яблоко К поверхности лотка, В киосках не осталось ни цветка, Объявлено открытие катка, У лыжной базы — снега по колено, Несутся снеговые облака, В печи трещит еловое полено… Всё это значит, что весна близка! 1952 Седьмое чувство{133}
Строятся разные небоскребы,— Зодчим слава и честь, Но человек уже хочет иного — Лучше того, что есть. Лучше и лучше пишутся книги, Всех их не перечесть, Но человек уже хочет иного — Лучше того, что есть. Тоньше и тоньше становятся чувства, Их уж не пять, а шесть, Но человек уже хочет иного — Лучше того, что есть. Знать о причинах, которые скрыты, Тайные ведать пути — Этому чувству шестому на смену, Чувство седьмое, расти! Определить это чувство седьмое Каждый по-своему прав. Может быть, это простое уменье Видеть грядущее въявь! 1952 "Событье Свершилось…"{134}
Событье Свершилось, Но разум Его не освоил еще; Оно еще пылким рассказом Не хлынуло с уст горячо; Его оценить беспристрастно Мгновенья еще не пришли; Но все-таки Всё было ясно По виду небес и земли, По грому, По вспугнутым птицам, По пыли, готовой осесть. И разве что только по лицам Нельзя было это прочесть! 1953 "Я помню…"{135}
Я помню: Целый день Всё время Падал снег И всею тяжестью Висел на черных сучьях. Но это шла весна: Тянуло влагой с рек, Едва проснувшихся И прячущихся в тучах. Тянуло Влагой С рек И внутренних морей, И пахло льдом, Водой И масляного краской. Казалось — шли часы Ни тише, ни быстрей, А так же, как всегда, На старой башне Спасской[98]. Но Время Мчалось так, Как будто целый век Прошел за этот день… И не мешала вьюга, Чтоб нес по улице Какой-то человек Мимозы веточку, Доставленную с юга. 1953 Мир{136}
Мир велик! До того он велик, Что иные писатели книг, Испытав бесконечный испуг, Уверяли, что мир только миг, Лишь мгновение, полное мук, И оно обрывается вдруг, Ибо жизни неведома цель. А иные владельцы земель Объявили, что мир — это пир. Заявили, что мир — это жир. Легший складками по животу. Да еще, чтоб смирить нищету, Разъяснили, что мир — это мор Что, число бедняков сократив, На земле и покой и простор Обеспечат холера и тиф, Ибо мир вообще — это тир Для пальбы по мишени живой На арене войны мировой. Но таков ли действительно мир? Нет! Могучее существо Не вместится в солдатский мундир, Надеваемый на него. Мир, извечный дробитель цепей, Рвет застежки любых портупей, Ибо сила его велика! Привезенные издалека Танки, булькнув, идут ко дну, Потому что людская рука В море с мола столкнула войну. Люди мира и счастья хотят. И когда на добычу летят Двойники отплясавших в петле, Человек предает их земле. Человек предает их земле! 1953 "Что-то Новое в мире…"{137}
Что-то Новое в мире. Человечеству хочется песен. Люди мыслят о лютне, о лире. Мир без песен Неинтересен. Ветер, Ветви, Весенняя сырость, И черны, как истлевший папирус, прошлогодние травы. Человечеству хочется песен. Люди правы. И иду я По этому миру. Я хочу отыскать эту лиру, Или — как там зовется он ныне — Инструмент для прикосновенья Пальцев, трепетных от вдохновенья. Города и пустыни, Шум, подобный прибою морскому… Песен хочется роду людскому. Вот они, эти струны, Будто медны и будто чугунны, Проводов телефонных не тоньше И не толще, должно быть. Умоляют: "О, тронь же!" Но еще не успел я потрогать — Слышу гул отдаленный, Будто где-то в дали туманной За дрожащей мембраной Выпрямляется раб обнаженный, Исцеляется прокаженный, Воскресает невинно казненный, Что случилось, не может представить "Это я! — говорит.— Это я ведь!" На деревьях рождаются листья, Из щетины рождаются кисти, Холст растрескивается с хрустом, И смывается всякая плесень… Дело пахнет искусством. Человечеству хочется песен. 1948, 1954 Страусы{138}
Когда Пахнёт Великим хаосом — Тут не до щебета веселого, И кое-кто, подобно страусам, Под крылья робко прячут головы. И стынут В позах неестественных, Но все-таки и безыскусственных, Забыв о промыслах божественных И обещаниях торжественных, Бесчувственны среди бесчувственных. И смутные Полубесплотные, Покуда буря не уляжется, Одним тогда они встревожены: А вдруг кому-нибудь покажутся Ножнами их подмышки потные, Куда, как шпаги, клювы вложены? 1954 Двадцатые годы{139}
Помню Двадцатые годы — Их телефонные ручки, Их телеграфные коды, Проволочные колючки. Помню Недвижные лифты В неотопляемых зданьях И бледноватые шрифты В огненно-пылких изданьях. Помню И эти газеты, Помню и эти плакаты, Помню и эти рассветы, Помню и эти закаты. Помню Китайскую стену[99] И конструктивную сцену[100], Мутность прудов Патриарших[101], Мудрость товарищей старших. Помню Фанерные крылья И богатырские шлемы[102], Помню и фильмы, что были Немы и вовсе не немы. Помню я Лестниц скрипучесть И электричества тленье. Помню я буйную участь Нашего поколенья. 1954 "Звонят в Елоховском соборе…"{140}
Звонят в Елоховском соборе[103]. И это значит — понимай, Что вслед за пасхой очень вскоре Придет весенний праздник Май. А эта девочка на рынке Торгует птичками. Блестят Очаровательные спинки Кустарно сделанных утят. "Ответь, какой ты воск топила?" — "Я в нефтелавочку зашла, Свечей церковных накупила И на утят перелила". Ведь вот судьба твоя, художник! Таков блаженный твой удел, Наивный основоположник Новейших форм старинных тел. Творим мы из чего-то что-то, А что творим мы из чего — Не ваша, умники, забота, И в том — искусства торжество! 1954 Музыкальный ящик{141}
Что песня? Из подполья в поднебесье Она летит. На то она и песня. А где заснет? А где должна проснуться, Чтоб с нашим слухом вновь соприкоснуться? Довольно трудно разобраться в этом, Любое чудо нам теперь не в диво. Судите сами, будет ли ответом Вот эта повесть, но она — правдива. Там, Где недавно Низились обрывы, Поросшие крапивой с лебедою, Высотных зданий ясные массивы Восстали над шлюзованной водою. Гнездится Птица Меж конструкций ЦАГИ[104], А где-то там, За Яузой, В овраге, бурля своей ржавеющею плотью, Старик ручей по черным трубам скачет. Вы Золотым Рожком[105] его зовете, И это тоже что-нибудь да значит. …Бил колокол на колокольне ближней, Пел колокол на колокольне дальней, И мостовая стлалась всё булыжней, И звон трамвая длился всё печальней. И вот тогда, На отдаленном рынке, Среди капрона, и мехов, и шелка, непроизвольно спрыгнула с пластинки Шальная патефонная иголка И на соседней полке антиквара Меж дерзко позолоченною рамой И медным привиденьем самовара Вдруг объявился Ящик этот самый. Как описать его? Он был настольный, По очертаниям — прямоугольный, На ощупь — глуховато мелодичный, А по происхожденью — заграничный. Скорей всего он свет увидел в Вене, Тому назад столетие, пожалуй. И если так — какое откровенье Подарит слуху механизм усталый? Чугунный валик, вдруг он искалечит, Переиначит Шуберта и Баха, А может быть, заплачет, защебечет Какая-нибудь цюрихская птаха, А может быть, нехитрое фанданго[106] С простосердечностью добрососедской Какая-нибудь спляшет иностранка, Как подобало в слободе немецкой, Здесь, в слободе исчезнувшей вот этой, Чей быт изжит и чье названье стерто. Но рынок крив, как набекрень одетый Косой треух над буклями Лефорта[107]. И в этот самый миг На повороте Рванул трамвай, Да так рванул он звонко, Что вдруг очнулась вся комиссионка, И дрогнул ящик в ржавой позолоте, И, зашатавшись, встал он на прилавке На все четыре выгнутые лапки, И что-то в глубине зашевелилось, Зарокотало и определилось, Заговорило тусклое железо Сквозь ржавчину, где стерта позолота. И что же? Никакого полонеза, Ни менуэта даже, ни гавота[108] И никаких симфоний и рапсодий, А громко так, что дрогнула посуда,— Поверите ли? — грянуло оттуда Простое: "Во саду ли, в огороде…"[109] Из глубины, Из самой дальней дали, Из бурных недр минувшего столетья Где дамы в менуэте приседали, Когда петля переплеталась с плетью Когда труба трубила о походе, А лира о пощаде умоляла, Вдруг песня: "Во саду ли, в огороде,— Вы слышите ли? —девица гуляла!" 1954 "Закрывались магазины…"{142}
Закрывались магазины, День кончался, остывая; Пахли туфлей из резины Тротуар и мостовая. В тридцатиэтажном зданье Коридоры торопились Опустеть без опозданья, А внизу дома лепились. Средь конструкций, и модерна, И ампира, и барокко Этот день, шагая мерно, Вдаль ушел уже далеко. Вот смотрите! Это он там, Он, который нами прожит, А для стран за горизонтом — Только будущий, быть может. Он у нас не повторится, А у них еще начнется В час, когда на ветке птица Поутру едва очнется. 1954 Голоса{143}
Мне Не дает уснуть Хор смутных голосов… Я не хочу замкнуть Пространство на засов, И голоса кричат, Стучат в железо крыш, Трещат и верещат: "Услышь, Услышь, Услышь!" Всё это про меня, Всё это обо мне — Возня и стрекотня В распахнутом окне, В летящих облаках, Покрывших небеса,— На разных языках Земные голоса. О, эти голоса! Я вслушиваюсь в них. Но чей. же раздался Отчетливей других? Мой голос Этот вот. Велик он или мал, Я, не боясь невзгод, Упорно поднимал; Его я возвышал,— О нет, я не молчал,— И пусть он не решал, Но всё же он звучал, Поддержан, заглушён, То тайный, то прямой, Каков бы ни был он, Он мой, Он мой, Он мой! И вам я заглушить Не разрешу его, И за меня решить Не дам я ничего! 1954 "По существу ли Эти споры?.."{144}
По существу ли Эти споры? Конечно же, по существу! Рассудок может сдвинуть горы, Когда мешают эти горы Увидеть правду наяву. По существу ли Свищут пули? Конечно же, по существу! И что бы там они ни пели, Но ведь огонь-то в самом деле Идет не по абстрактной цели, А по живому существу. Огонь Идет по человеку! Все тяготы он перенес, И всех владык он перерос,— Вот и палят по человеку, Чтоб превратить его в калеку, В обрубок, если не в навоз. Итак, К какому же решенью Он, человек, пришел сейчас? Он, человек, пришел к решенью Не быть ходячею мишенью Для пуль, и бомб, и громких фраз И человек вступает в споры, Конечно, только для того, Чтоб, не найдя иной опоры, Взять и однажды сдвинуть горы С пути людского своего! 1954 Никогда{145}
Никогда, Никогда, Никогда Не бывало такого июля! Никогда Ни земля, ни вода, Ни амбары, ни хлевы, ни ульи Не бывали такими еще, И таким никогда не бывало Это солнце и так горячо Толщу вечных мерзлот не гревало. Не бывала Вот так никогда Степь в смерчи пылевые одета. Ни в какие Былые года Не умело горячее лето Так искусно над нами возвесть Облаков вавилонские башни[110]. Но летит Из Исландии весть: Обнажились там старые пашни. Лет семьсот под корой ледяной Прозябали те земли незримо; Жизнь вернул им не то чтобы зной, А сырое дыханье Гольфстрима. И теперь Ото льда — Ни следа, Вековые разбиты оковы! Вот и вздумай сказать: Никогда, Никогда не бывало такого! Нет! Где глетчер, Где вечный был лед, Снова будут пахать, будут сеять И, когда это семя взойдет, Будут перелопачивать, веять… И дыхание талого льда До меня долетает с заката. Значит, Нет Никаких Никогда,— Есть когда-нибудь Или когда-то. Это так! Но какое-то "но" Существует и существовало… Знаю: Скоро случиться должно, Что еще никогда не бывало! 1954 Градус тепла{146}
Все-таки Разрешилась, Больше терпеть не могла, Гнев положила на милость. Слышите: Градус тепла! И через зимние рамы Школьный доносится гам, К небу возносятся гаммы, Чтенье идет по слогам. И на спортивных площадках Лед под покровом воды В трещинках, в отпечатках, Будто цыплячьи следы. Знаете, что это значит? Это ведь он наконец Прямо над лужами скачет, Градус тепла, как птенец. Что уж он хочет, малютка, Как уж он будет расти, Как уж до первопутка Он ухитрится дойти — Кто его знает! Но радость Всем нам весна принесла. Вы понимаете: градус, Благостный Градус Тепла! 1954 Снег тает…{147}
Вот Тает снег… И всё, что мир из рук Ронял к ногам во время стуж и вьюг, Теперь вытаивает. Вот оно — Всё, что зимой в снегах погребено: Перчатки, шпильки, ржавые крючки, Афиш громадных мелкие клочки, И капли слез, которые мороз Исторг из глаз, и дробный след колес, Который был еще в осенней мгле Запечатлен на стынущей земле, И всё другое, что зимой в сугроб Заброшено подальше от жилья. Снег тает… Сунув шубу в гардероб, Поспешно обнажается земля, Чтоб облачиться с ног до головы В одежду из сверкающей листвы. 1954 Вечерело… Луч закатный{148}
Вечерело… Луч закатный, Удлиняясь мало-мальски, Прямо в город необъятный Глянул смутно, по-февральски. Потеплел он И смягчился, Перестал на всё коситься. Наконец-то научился К людям лучше относиться. 1954 Сон женщины{149}
Добрая женщина, Пожилая, Мне рассказала, что видела сон — Будто бы с неба спустился, пылая, Солнечный луч, и попался ей он В голые руки, и щекотно, колко Шел сквозь него электрический ток… Кончик луча она вдела в иголку — Вздумала вышить какой-то цветок, Будто из шелка… И тем вышиваньем Залюбовался весь мир, изумлен. Женщина, с искренним непониманьем, Робко спросила: "К чему этот сон?" Я объяснил ей, что сон этот — в руку! Если уж солнцем пошла вышивать — Это не склоку сулит и не скуку И неприятностям тут не бывать, Это навеяно воздухом вольным! Ведь не способна ни рваться, ни гнить Даже в ушке этом тесном игольном великолепная светлая нить. "Будьте,— сказал я,— к удаче готовы! Так не приснится и лучшей швее В перворазрядном большом ателье". Женщина робко сказала: "Да что вы!" 1954 Художник{150}
Художник Писал свою дочь, Но она, Как лунная ночь, Уплыла с полотна. Хотел Написать он Своих сыновей, Но вышли сады, А в садах — Соловей! И дружно ему закричали друзья: "Нам всем непонятна манера твоя!" И, так как они не признали его, Решил написать он себя самого. И вышла картина на свет изо тьмы, И все закричали ему: "Это мы!" 1954 Вьюги{151}
Бывают такие весенние вьюги, Когда леденеют трамвайные дуги И глухо волнуется всё меховое, Как будто живое, как будто живое, Как будто бы к жизни вернуться охота Всему, что убито,— от старца енота До самой последней ничтожной зверюги- Бывают такие тревожные вьюги! 1955 "Хочется Сосредоточиться…"{152}
Хочется Сосредоточиться И припомнить, Как за шагом шаг Этот мир рождался, Чтоб упрочиться В первобытном хаосе; И как Приходилось в этом мире, Созданном Собственною кровью И трудом, Подыматься к звездам, Скупо розданным Прямо с неба В сумраке седом; Совладать со всяческою нечистью, Делать всё, Чтоб вновь не грянул бой; Столковаться с целым человечеством И остаться Всё ж Самим собой! 1955 "Да, Многое исчезло без следов…"{153}
Да, Многое исчезло без следов. Всего не в силах даже перечесть я: Освобождаем тело городов От пыльной паутины проводов, которых только путались известья. И свищут нам ракеты в небесах, Дед-пропеллер может и на отдых. И, словно о фрегатах в парусах, Мы думаем теперь о пароходах. Пар! Отпыхтел свое он и уплыл. И хорошо, и тосковать не станем О том, что топок антрацитный пыл Мы заменили внутренним сгораньем. Уйдет и паровой локомотив В мир памятников древности печальной И мы его, слегка позолотив, На пьедестал у площади вокзальной Поставим и решеткой оградим, И быстро человечество забудет, Каким на вкус был паровозный дым,— Им лишь романтик упиваться будет. Но, смутно помня о его судьбе, Ведь мы-то сами жить не перестанем, Ведь мы-то не покажемся себе Таким же точно вот воспоминаньем. Ведь мы, природу недопокорив, От дела не откажемся устало И, волосы себе посеребрив, Не ринемся, кряхтя, на пьедесталы — Туда, откуда дворник помелом Клочки афиш сгоняет со ступенек. Ведь мы-то не окажемся в былом! Что ты об этом скажешь, современник? 1955 Нагая истина{154}
Не правы те, кто истину нагую Считают голой, Считают голой истину нагую И невеселой. Ведь вот сейчас, когда в разгаре лета Хлеб колосится, Естественно, что истина одета В цветные ситцы… А день придет — она под черно-бурой Своей лисою В декабрьской бездне, облачной и хмурой, Блеснет красою. Но есть часы, когда в моторном шуме Над нами всеми Она витает в кожаном костюме, В пилотском шлеме. И мчится ввысь, ее оберегая, Голубок стая, Чтоб воссияла истина нагая Весьма простая. 1955 Шквал{155}
И снова Мир За что-то впал в немилость: Промчался вихрь, напитан дымной пылью, Как будто бы, поджав стальные крылья, Какая-то промчалась эскадрилья И, глухо взвыв, за горизонтом скрылась. И рожь в полях коленопреклонилась, Но распрямилась, хоть не без усилья, И охнуло колосьев изобилье, И равновесие Восстановилось. 1955 Заводы{156}
Похолоданье. Вихри пыльные. И солнце, голову склонив, Свои лучи, уже бессильные, Дарит пространству сжатых нив. Вода в канавах стынет ржавая. Вот-вот замерзнут все пруды. Но за заставой Величавые Шумят заводы, Как сады! 1955 Первооткрыватель{157}
Гидролог Или не гидролог, Ты не был глух и не был слеп, И путь твой был суров и долог В пустыне, где не зреет хлеб. Она вставала из полыни, Горько-соленая заря, И знал ты: в глубине пустыни Кипят подземные моря. К земле ты нагибался часто, Отыскивая неспроста В пластах то отпечаток ласта, А то и рыбьего хвоста. Пусть были временем затерты Едва заметные следы, Но видел ты каналы, порты И будущие сады. Тебя считали фантазером, Который вечно ходит вброд По испарившимся озерам, Всё делая наоборот. Но видел ты, как, воду пеня, Идут к причалам корабли. Нет, не терял ты представленья О будущем Своей земли! 1955 Дедал{158}
И вот В ночном Людском потоке Мою дорогу пересек Седой какой-то, и высокий, И незнакомый человек. Застыл он У подножья зданья, На архитектора похож, Где, гикая и шарлатаня, Толклась ночная молодежь. Откуда эта юность вышла И к цели движется какой? И тут сказал мне еле слышно Старик, задев меня рукой: "С Икаром мы летели двое, И вдруг остался я один: На крыльях мальчика от зноя Растаял воск. Упал мой сын". Я вздрогнул. "Что вы говорите?" — "Я? Только то, что говорю: Я лабиринт воздвиг на Крите Неблагодарному царю[111]. Но чтоб меня не заманили В тот лабиринт, что строил сам, Себе и сыну сделав крылья, Я устремился к небесам! Я говорю: нас было двое, И вдруг остался я один. На крыльях мальчика от зноя Растаял воск. Упал мой сын. Куда упал? Да вниз, конечно, Где люди, по своим делам Стремясь упорно и поспешно, Шагали по чужим телам. И ринулся я вслед за сыном. Взывал к земле, взывал к воде, Взывал к горам, взывал к долинам. "Икар! — кричал я.— Где ты, где?" И червь шипел в могильной яме, И птицы пели мне с ветвей: "Не шутит небо с сыновьями, Оберегайте сыновей!" И даже через хлопья пены Неутихающих морей О том же пели мне сирены: "Оберегайте дочерей!"" И этот голос в вопль разросся, И темный собеседник мой Рванулся в небо и унесся Куда-то прямо по прямой. Ведь между двух соседних точек Прямая — самый краткий путь, Иначе слишком много кочек Необходимо обогнуть. И как ни ярок был прожектор, Его я больше не видал: Исчез крылатый архитектор, Воздухоплаватель Дедал! 1955 Ночью{159}
Этой Ночью, Ночью летней, Вьется хмель тысячелетний По железу, По бетону, По карнизу, По балкону. Что Творится Там, за шторой, Той вот самой, за которой В мученические позы В мутных вазах встали розы? Чем же Тут могу помочь я? Может быть, вот этой ночью На балкон пробраться снизу По железу, По карнизу Цепко, с выступа на выступ, Взять и пыль И хмель На приступ, У окошка очутиться, Стукнуть, будто клювом птица, Чтоб окно ты распахнула. Ты бы встала И взглянула — Что за птаха залетела? Ничего не разглядела, У окна бы постояла, А закрыть — не захотела. И не надо, И не трогай, И напрасно закрывала: Я иду своей дорогой, Как ни в чем и не бывало! 1955 "Нет, Тени За людьми не гонятся!.."{160}
Нет, Тени За людьми не гонятся! От некоторых эти тени, Когда к закату солнце клонится, Бегут как будто бы в смятенье. Но вот, На рубеже грядущего, Сама себе почти чужая, Тень человека, вдаль идущего, Плывет, его опережая. И полны Дали необъятные Тенями именно такими, Которые в часы закатные Вперед отброшены живыми. И точно так, Как тени прошлого Вдруг возникают между нами, В грядущем — потому и ждешь его! — Мы существуем Временами. 1955 "Будто Впрямь по чью-то душу…"{161}
Будто Впрямь по чью-то душу Тучи издалека С моря движутся на сушу С запада, с востока. Над волнами Временами Ветер возникает, Но волнами, А не нами Грубо помыкает. Он грозится: "Я возвышу, А потом унижу!" Это я прекрасно слышу И прекрасно вижу. Возвышенье, Униженье, Ветра свист зловещий… Я смотрю без раздраженья На такие вещи. Ведь бывало и похуже, А потом в итоге Оставались только лужи На большой дороге. Но чего бы это ради Жарче керосина Воспылала в мокрой пади Старая осина? Я ей повода не подал, Зря зашелестела. Никому ведь я не продал Ни души, ни тела. Огненной листвы круженье, Ветра свист зловещий… Я смотрю без раздраженья На такие вещи. 1955 "О, годовщины…"{162}
О, годовщины, Годовщины, Былые дни, Былые дни, Как исполины Встают они! Мы этих дней Не позабыли, Горим огнем Тех дней, В которые мы жили Грядущим днем. И в час, Когда опять двенадцать На башне бьет, Когда дома уже теснятся, Чтоб дать проход Неведомым грядущим суткам, Почти мечтам, Вновь ставлю я своим рассудком Всё по местам. Да, Он назад не возвратится — Вчерашний день, Но и в ничто не превратится Вчерашний день, Чтоб никогда мы не забыли, Каким огнем Горели дни, Когда мы жили Грядущим днем. 1955 "В белый шелк по-летнему одета…"{163}
В белый шелк по-летнему одета, Полночь настает. На Садовой[112] в переулках где-то Человек поет. Слышите! Не рупор, не мембрана Звуки издает,— Громогласно, ясно, без обмана Человек поет. Он моторов гул перекрывает И не устает, И никто его не обрывает — Пусть себе поет. Он поет, и отвечает эхом Каждая стена. Замолчал и разразился смехом. Вот тебе и на! Он хохочет, петь большой любитель, Тишине грозя. Это ведь не громкоговоритель,— Выключить нельзя! 1955 Неподвижность{164}
Неподвижность Громоздилась, Точно туча грозовая, И под нею зародилась Свистопляска пылевая. В буревые Барабаны Барабанщики забили, Пылевые ураганы Пыль над миром заклубили. И понесся, И понесся Вихрь, движение рождая, На скрипучие колеса Неподвижность взгромождая. Но Немедленно, тотчас же, Как сама себе преграда, Навалилась на себя же Неподвижности громада. И упала, Раскололась, Всё разрушить угрожая, Но не смяла даже колос Молодого урожая. 1955 Эхо{165}
Что такое случилось со мною? Говорю я с тобой одною, А слова мои почему-то Повторяются за стеною, И звучат они в ту же минуту В ближних рощах и дальних пущах, В близлежащих людских жилищах И на всяческих пепелищах, И повсюду среди живущих. Знаешь, в сущности, это не плохо! Расстояние не помеха Ни для смеха и ни для вздоха. Удивительно мощное эхо! Очевидно, такая эпоха. 1955 "Всё Обрело Первичный вес…"{166}
Всё Обрело Первичный вес: Воскрес Алмаз, Лишась оправы, Лекарства превратились в травы, Бумага превратилась в лес, Но только на единый миг, Чтоб разуму понятно стало, Как зрело всё и возрастало, Как Этот самый Мир Возник. (1956) Дуб{167}
Когда с полей пустых и голых Уйдут последние машины, Последний колос подобрав, Ты птиц озябших, но веселых Сгоняешь со своей вершины, О дуб, великий князь дубрав! Бушуешь ты, огромный, темный, Под стынущими небесами. И, как в ответ, несется крик Многоголосый, неуемный: "Зима близка — мы знаем сами. Нам не указывай, старик!" Но ты шумишь. В такую ярость При виде юношеских, дерзких, Восторгом искаженных лиц Сановная приходит старость В своих регальях камергерских,— В такую ярость без границ! Поглотит птиц туман осенний, Войдут крылатые их клинья В диагональ сплошных дождей, Но разве меньше потрясений Тебе, о дуб, готовят свиньи, Искательницы желудей? Не чувствуешь, что подкопаться И под тебя, царя лесного, Идут их мирные стада? То чувство может просыпаться, Но если рано — дремлет снова, А если поздно — что тогда?! (1956) "Троллейбус рванулся из мрака…"{168}
Троллейбус рванулся из мрака, Взывая на помощь дугой. Я понял: в троллейбусе драка, Там бьют и пинают ногой! Будь там я, конечно бы, сразу Мерзавца за шиворот сгреб, Но поздно: миганием глаза Растаял рубиновый "стоп". Извне невозможно вмешаться, Не крикнешь: "Назад поверни!" Дела эти могут решаться Лишь там, где творятся они. И пусть не забудет живущий На этой летящей во мгле, Гудящей, свистящей, ревущей, Крутящейся в бездне Земле: Коль будут увечить, калечить, То только своею рукой Удастся тебе обеспечить Желательный мир и покой! (1956)
