Северная сказка{70}
Ты был на рубеже Гипербореи, Где, низменность болотистую грея, Ночное солнце светит зло и косо, Где хвойный лес с подземным углем сросся, А в небесах полярные магниты Меняют многоцветную окраску? Эвакуирован во дни войны ты В те страны не был? Нет! Так слушай сказку Про жизнь на рубеже Гипербореи. Ту сказку мне рассказывали реи, Шептали пароходные колеса. Был город у границ Гипербореи. Чудесный город, где орнамент ставен, Напоминая по рисунку плавень, Напоминал порой осенний ливень, А иногда и мамонтовый бивень, И черепа таинственных животных, Еще ужасных, но уже бесплотных. Таких рисунков было много сотен На дереве ворот и подворотен, На стенах и карнизах, на заборах, На тех домах, что вечно на запорах, На тех домах, и нет уже которых… Ну, хорошо! Под осень были ярки, Я говорю: под осень были ярки Закаты, камни, листья в старом парке, Над крышами скрипучие флюгарки, Бойницы, стены, каменные арки И мостовая вся из плах еловых, древних… А пировали мы тогда в харчевнях, Где, разодеты в шубы меховые, Охотники хохочут молодые, А подают им девы роковые, Подробно не опишешь — каковые; Они имеют, дочери России, Глаза гиперборейски-голубые И волосы уральски-золотые — Те девы мангазейски-пресвятые, Те девы — Евы, чрева королевы. Я не забуду, как перед печами Уху они готовили ночами, Чтоб стерлядь и на блюде вся дрожала б И на несвежесть не было бы жалоб… У сумрачных границ Гипербореи, Близ гавани, где парусников реи, Одетые тяжелыми холстами, Среди тумана кажутся крестами И иногда — грозящими перстами У сумрачных границ Гипербореи. Но посмотри! Какие перемены Вершатся в мире древней снежной пены, Какое нынче озаряет пламя Кают и рубок стонущие стены. Послушай: С городскими колоколами Перекликается под куполами Чей голос? Чей голос? То не льдина раскололась. Не снег скрипит, Не стонет санный полоз, То не из трюмов, темных и огромных, Стремительные хлюпают насосы, То не гуденье стрел грузоподъемных, Что мечутся над палубами, косы, Под дробный хохот ржавых кабестанов[69]. Но что это? Спроси у капитанов. Ответ их прост: Отныне и навеки Мы приобщили К миру Эту область — Гиперборею, чьи волшебны реки. В стране зимы Жива лишь наша доблесть! (1946) "Еще черны и ус, и бровь…"{71}
Еще черны и ус, и бровь, Еще танцует, приседая, Еще толкует про любовь, К руке губами припадая. "Еще толкует про любовь, К руке губами припадая?" — "Да, да! Его седая кровь Еще клокочет, оседая! Ни в чем ему не прекословь! Он завтра сам поймет, рыдая, Что у него не только кровь, Не только кровь уже седая…" Смотри, он пляшет, приседая! (1946) Переправа{72}
Туман. Река. Клубятся облака. Я жду. И вместе ждут у переправы Охотники, солдаты, гуртоправы, Врачи, крестьяне… Всех томит тоска. Толкуют, что сюда не для забавы Пришли. И переправа не легка. И вообще дорога далека… Так говорят. И я в ответ: "Вы правы!" Тут кто-то вдруг: "Паром! Паром!" — кричит. А изо мглы не эхо ли звучит: "Харон[70]! Харон!" Я слышу это имя. Вот перевозчик. Медленно гребет. Приткнулась лодка. Кинулся народ. И на борт я вступаю вслед за ними. Мой правый берег, навсегда прости! К твоим низинам не вернусь песчаным. Вздымай, река, стремительно кати Крутые гребни в сумраке туманном! Но поведенье кажется мне странным Гребца. "Ты трезв?" Молчит. "Устал грести?" Устал. А в лодке душ до тридцати. "Пусти на весла! Говорю, пусти! Пусти, проклятый!" И, в бессилье пьяном, Тут впрямь от весел отвалился он, И ветер веет пепел с небосклона, И на меня глядят со всех сторон Все тридцать душ тревожно, напряженно. А я неторопливо, монотонно Гребу во мрак. Меня зовут Харон! И всё понятно. Над водой встают дебаркадеры, статуи и зданья. Всех городов я вижу очертанья, Где находил когда-то я приют. Я позабыл оставленный уют, На деловые не пойду свиданья, И той, что любит, слышу я рыданья. Нет, я не тут! Харон меня зовут! "Харон! Харон!" — кричат на берегу. Напрасный зов! Не превознемогу Стремительность подводного теченья. И вёсел всё медлительней размах. Ведь всё равно за Стиксом[71] на холмах Все встретимся мы там без исключенья! Так я решил. И левый берег, крут, Вдруг встал из мглы. И веет с этой суши Горячим ветром. Трепещите, души! Суд ждет вас здесь. Последний, Страшный суд! Но почему такое равнодушье? Не мечутся, не плачут, не клянут, А слышу я: "Причаливай вот тут!" — "Да нет, не тут, а здесь вот, где посуше!" — "Неужто вы не видите мостков!" Эреб[72]! Эреб! Так вот ты есть каков! Чу! Звон подков. Гудки грузовиков. И лодочник, во всю орущий глотку, Чтоб услыхал бы весь загробный мир: "Озорничал вот этот пассажир! Сам, видно, пьяный. Всполошил всю лодку!" (1946) Первый снег{73}
Ушел он рано вечером, Сказал: "Не жди. Дела…" Шел первый снег. И улица Была белым-бела. В киоске он у девушки Спросил стакан вина. "Дела…— твердил он мысленно,— И не моя вина". Но позвонил он с площади: "Ты спишь?" — "Нет, я не сплю". — "Не спишь? А что ты делаешь?" Ответила: "Люблю!" …Вернулся поздно утром он, В двенадцатом часу, И озирался в комнате, Как будто бы в лесу. В лесу, где ветви черные И черные стволы, И все портьеры черные, И черные углы, И кресла черно-бурые, Толпясь, молчат вокруг… Она склонила голову, И он увидел вдруг: Быть может, и сама еще Она не хочет знать, Откуда в теплом золоте Взялась такая прядь! Он тронул это милое Теперь ему навек И понял, Чьим он золотом Платил за свой ночлег. Она спросила: "Что это?" Сказал он: "Первый снег!" 1946 Слон{74}
Вот видишь: Он — Слон. Беспокойно трубя, Из хобота он Поливает себя. На небе нет туч, И бетон раскален. Водою, могуч, Обливается слон. И так она плещет, вода, холодна, Что радуга блещет под брюхом слона. Встает она в ливне дугой золотой, Сияет на бивне, дрожит под пятой. Но вот водоем почему-то стал пуст, Послышался гравия тягостный хруст. И прочь из бассейна кидается слон, На холм земляной поднимается он. И, эту иссохшую бездну топча, Трубит и подземного ищет ключа, Который от жажды мгновенно спасет. Ты видишь — Он хоботом землю сосет! И, фыркнув, он пылью обсыпался вдруг, И пылью весь мир напитался вокруг, Чтоб, вырвана с корнем, летела трава, И с ближних кустов повалилась листва, И пылью покрылась твоя голова. Ты пыль отряхнула, сказав: "Не беда!.." Шипела газированная вода, А я, утолив свою жажду вином, Сказал, что и я был однажды слоном И пеплом, бушуя, посыпал главу… Так Топчем траву И срываем листву И тех, кто ждет радуг, Купаем в пыли, Нарушив порядок Небес И земли. 1946 "Уйдя, Вы дверью хлопнули…"{75}
Уйдя, Вы дверью хлопнули; Войдя, чтоб вновь начать, Ногою об пол топнули… Я буду всё прощать. Вы будете кричать, Браниться, волноваться, Рычать, сопротивляться. Я буду всё прощать. Вас будет возмущать, Бесить мое уменье Прощать. Но тем не мене Я буду всё прощать. И это ощущать Вам будет всё труднее. Я буду всё прощать — Я вас в сто крат сильнее! 1946 Гномы{76}
Нас ссорят гномы. Много ли гномов? Гномов великое множество. Тут и там есть свой гном, но неведомый нам, И, зная их качественное ничтожество, Мы гномов не знаем по именам. В самом деле — Ссорили нас великаны? Нет! Исполины не ссорили нас? Нет! Разве могли бы гиганты забраться В тарелки, графины, стаканы И причинить нам хотя бы микроскопический вред? Нет! Это бред! Лишь одни только гномы за нами гоняются вслед. 1946 Мороз{77}
Мороз был — сорок! Город был как ночью. Из недр метро, как будто из вулканов, Людских дыханий вырывались клочья И исчезали, ввысь бесследно канув. И всё ж на стужу было непохоже: Никто ничто не проклинал сквозь зубы, Ни у кого озноб не шел по коже. Сквозь снежный блеск, бушуя, плыли шубы. Куда? Конечно, в звонкое от зноя, Давно уже родившееся где-то Пшеничное, ржаное и льняное, Как белый хлопок взрывчатое лето. Казалось, это видят даже дети: С серпом, силком и рыболовной сетью То лето, величайшее на свете, В цветы одето посреди столетья! То лето — как великая победа, И суховеи отошли в преданья, И пьют росу из тракторного следа Какие-то крылатые созданья. И неохота ни большим, ни малым Пренебрегать цветами полевыми, И зной дневной скреплен закатом алым С теплейшими ночами грозовыми. Ведь нет сильнее этого желанья, Мечта такая — сколько красоты в ней, Что зимние студеные дыханья Вернутся в мир в обличье чистых ливней! Вот что хотелось увидать воочью, И было надо настоять на этом. Мороз был — сорок! Город был как ночью, Как ночью перед ветреным рассветом. 1946 Печаль-путешественница{78}
Та река широка была, Ты меня к воде подвела, Ты сказала: "Печаль свою смой, И, как прежде, ты будешь мой". Я поплыл и печаль свою смыл И, как прежде, стал тебе мил. А печаль моя поплыла, Поплыла по реке в Океан. В Атлантическом океане Пусть встречают ее англичане, Пусть увидит норвежец и швед, Пусть узнает весь белый свет: Русы косы моей Печали, Два крыла у нее за плечами, Чтобы волны ее качали, В Океане, Там, Далеко… 1946 "Ты Без меня…"{79}
Ты Без меня — Только дым без огня. Ты Без меня — Это только одно Блещущей цепи немое звено, И не подымет, конечно, оно Якорь, ушедший на самое дно. Ты Продолжалась бы после меня Только бы разве как ночь после дня С бледными Звездами Через окно. Эхо мое! Но, со мной заодно, Ты повторяешь средь ночи и дня: "Ты Без меня — Только дым без огня!" 1946 Вода{80}
Вода Благоволила Литься! Она Блистала Столь чиста, Что — ни напиться, Ни умыться. И это было неспроста. Ей Не хватало Ивы, тала И горечи цветущих лоз. Ей Водорослей не хватало И рыбы, жирной от стрекоз. Ей Не хватало быть волнистой, Ей не хватало течь везде. Ей жизни не хватало — Чистой, Дистиллированной Воде! 1946 Проходные дворы{81}
Проходные дворы, Проходные дворы, Вы наследье суровой военной поры. Лишь война, Лишь война только знает одна, Сколько старых заборов сломала она! Сколько старых сараев Досталось печам, Чтобы город и сам не пылал по ночам! Вот звенят топоры, И уже не нужны Проходные дворы, порожденья войны. Проходные дворы, Проходные дворы, Возле мусорной урны кошачьи пиры. Ликвидировать это Вы будьте добры. Навсегда проходные забудьте дворы! Но и ныне я вижу весь город насквозь, И навеки я знаю его наизусть, Знаю всё наизусть я: и радость и грусть, И не буду блуждать никогда на авось. 1946 Семнадцатый год{82}
Хотя Ничто Былое Не вернется — Воспоминанья никуда не денутся. И я умел смотреть на это солнце Глазами беззаботного младенца. Но это было не такое солнце, А то, что, не желая закатиться, Старается за вывески цепляться И в бледные заглядывает лица. Я видел это меркнущее солнце Гостинодворца и охотнорядца. И я увидел Новое светило, Которое из бездны небосвода О собственном восходе возвестило Скупцам, святошам, франтам, спекулянтам, Когда январь Семнадцатого года Вдруг изошел февральскою метелью[73], Чтоб обернуться мартом с красным бантом[74] И отступить, и место дать апрелю[75], И маю, и июню, и июлю, И августу, когда не от прохлады, А без пощады листья пламенели[76], Чтоб сквозь сентябрь, Сметая все преграды, Пришел Октябрь в распахнутой шинели. 1947 Кувшинка{83}
Цвела кувшинка на Руси… В пруду, где дремлют караси, Купался ты. И вдруг она Всплыла, как будто бы со дна. И ты спросил ее во тьме: "Цветок! В своем ли ты уме? А если я тебя сорву?" — "Сорви! Не бойся. Оживу!" …Кувшинкам трудно — до вершин, Кувшинкам хочется в кувшин, Хотя бы очень небольшой, Но с человеческой душой. 1947 "С осторожностью птицелова…"{84}
С осторожностью птицелова Я ловлю крылатое слово, А потом отпускаю на волю И его покупать никого не неволю, Да его продавать ведь никто и не волен, Чем я очень и очень доволен! 1947 Даритель счастья{85}
Когда б затеял написать я пьесу, Чтоб занавес раздернуть как завесу Над этим миром и людским бы взорам Открыть просторы, нет границ которым,— Ту драму я б назвал "Даритель счастья". Ее герой бы одержим был страстью В чужие судьбы вмешиваться смело, Чтоб всем помочь, но делал это дело Всегда смешно, наивно, неумело. Так — в первом акте. Действие второе: Все дружно проклинали бы героя, Что в жизнь друзей он путаницу вносит, Убить грозили, если он не бросит Совать свой нос куда его не просят, И знал бы зал — пришлось герою туго: Блеснул кинжал в руке злодея-друга, Знакомые бежали от испуга. Но показал бы в действии я третьем, Что истина скрывается за этим Столь бестолковым времяпровожденьем.. Всё кончилось бы пляскою и пеньем. Такую пьесу всё мечтал создать я И написал бы, драматург я будь бы, Но не пишу, а вот ведь в чем проклятье Мое это обычное занятье — Вот так в чужие впутываться судьбы! 1947 "Я понял!.."{86}
Я понял! И ясней и резче Жизнь обозначилась моя, И удивительные вещи Вокруг себя увидел я. Увидел то, чего не видит Иной вооруженный глаз И что увидеть ненавидит: Мир я увидел без прикрас! Взор охватил всю ширь земную, Где тесно лишь для пустоты. И в чащу он проник лесную, Где негде прятаться в кусты. Я видел, как преображала Любовь живое существо. Я видел Время, что бежало От вздумавших убить его. Я видел очертанья ветра, Я видел, как обманчив штиль. Я видел тело километра Через тропиночную пыль. О, вы, кто в золоченой раме Природы видите красу, Чтоб сравнивать луга с коврами И с бриллиантами росу,— Вглядитесь в землю, в воздух, в воду И убедитесь: я не лгу, А подрумянивать природу Я не хочу и не могу. Не золото — лесная опаль, В парчу не превратиться мху, Нельзя пальто надеть на тополь, Ольху не кутайте в доху; Березки не рядите в ряски, Чтоб девичью хранить их честь. Оставьте! Надо без опаски Увидеть мир, каков он есть! 1947 Праздник{87}
Я Слышу — Вы славите будни, Прекрасные, ясные будни, Но пусть буду я безрассуден, А славить не стану я буден. Ведь все-таки жизнь моя — праздник! Хоть грозный, а все-таки — праздник. Я буден не узник, не им я союзник, А жизнь моя — праздник. Всегда он в заботе, Всегда он в работе, А все-таки — праздник. Да, именно праздник! Всегда неспокойный, Сегодня он знойный, А завтра — морозный. А все-таки — праздник, Великий и грозный! 1947 Камин{88}
И в Коломенском[77] осень… Подобны бесплодным колосьям Завитушки барокко, стремясь перейти в рококо. Мы на них поглядим, ни о чем объясненья не спросим. Экспонат невредим, уцелеть удалось им. Это так одиноко, и так это всё далеко. Этих злаков не косим. Упасло тебя небо, И пильщик к тебе не суров, Золоченое древо В руках неживых мастеров, Где на сучьях качаются, немо и жалобно плача, Женогрудые птицы из рухнувших в бездну миров… Вот еще отстрелявшая пушка, Вот маленький домик Петров[78], Походящий на чью-то не очень роскошную дачу… Ну, и что же еще? Лик святого суров: Тень Рублева[79] И Врубель[80] в придачу. Ибо Врубелем сделан вот этот камин. Это — частный заказ. Для врача… Что касается дат и имен — вы узнаете их у всезнаек, А сюжет — богатырь. Величайшая мощь силача. …Нет врача. И сейчас между тусклых керамик и всяких музейных мозаик Пасть камина пылает без дров, словно кровь и огонь горяча. …Нет врача. Нет больного. Осталась лишь правда живая. Разве этот камин обязательно надо топить? О, рванись, дребезжа, запотелое тело трамвая! Много див ты хранишь, подмосковная даль снеговая. На черту горизонта, конечно, нельзя наступить 1947 "На черном Красные слова…"{89}
На черном Красные слова Ты показала мне в метро: "Нет выхода". Ты не права! Стоит вопрос не столь остро. Нет выхода? Нет! Выход есть — Его указывает честь, Его диктует наша страсть. Есть выход! Не поглотит пасть! 1947 
Равноправье{90}
Я знаю, Что женщины Тоже крылаты. Мне ведомо это — Ведь я не ребенок. За матриархатом Был век амазонок. Кому ж равноправье свое отдала ты? Открою глаза — И увижу я тотчас Бесстрашных разведчиц И яростных летчиц. Густые леса и святые пустыни Расскажут — какие у нас героини. И были они и останутся явью. А ты? Где оно? Где твое равноправье? Зачем в обнаженный комочек ты сжалась, Держась лишь за право на слабость и жалость? Ведь ты ж величава. Ответь, не лукавя,— Кому отдала ты свое равноправье, Ссылаясь на слабость и нежность здоровья? Ведь ты же его заработала кровью! А летчицы В небе летают и ныне, Актрисы По сцене идут как богини,— Ты знаешь про это. Я был твой поклонник, Я был твоего равноправья сторонник, Я им и остался… При чем же здесь сонник, Свеча и обличие карточной дамы? Ведь ты же была героинею драмы! 1947 Пиретрум{91}
Всю страсть, которая имелась, И всех своих желаний зрелость — Он отдал вам. А где их целость? Вы точно черная монашка. …Так черноморская ромашка Качается под знойным ветром, А получается Пиретрум[81]! 1948 "Из смиренья не пишутся стихотворенья…"{92}
Из смиренья не пишутся стихотворенья, И нельзя их писать ни на чье усмотренье. Говорят, что их можно писать из презренья. Нет! Диктует их только прозренье. 1948 Туча{93}
Сегодня туча приходила, Но повертелась и ушла — Ни капельки не проронила Сквозь тридцать градусов тепла. Помчались люди вслед за тучей На мотоциклах и в такси, Они кричали ей: "Не мучай И хоть немного ороси!" Но туча тупо-равнодушно Сказала всем, кто мчался вслед: "Вам только потому и душно, Что на душе покоя нет!" 1948 В цирке{94}
Была программа интересной, Оркестр загадочно молчал, И клоун немо-бессловесный Лишь кувыркался и пищал. Плясуньи были как монашки,— Они скрывали наготу. Жонглер метал пустые чашки,— Они разбились на лету. А тигр, Чьи полосаты плечи,— Я думаю, что от бича,— Вдруг вышел И по-человечьи Со мной раскланялся, Рыча! 1948 "Я вижу твои страданья…"{95}
Я вижу твои страданья, И мне самому тяжело. Я сам обратил вниманье, Что я причиняю зло. Возьми и свяжи мне руки И рот мне зажми. Замолчу. Ведь я ни страданья, ни муки Тебе причинить не хочу. И свяжешь ты руки, но только Не мне, а себе навсегда. А зла причинить я нисколько Тебе не хотел никогда. 1948 "Ты относишься ко мне…"{96}
Ты относишься ко мне, Как к полям. Ты относишься ко мне, Как к лесам. Ты относишься ко мне, Как я сам Относился бы к волне, К парусам. И тебя Я не виню. Ты проста. Так относится к огню Темнота. Так относится костер К темноте. Так относится простор К тесноте. 1948 "Завершился листопад…"{97}
Завершился листопад, Первый снег упал на крыши. Но о чем же шелестят Театральные афиши На заборе за углом? Всё же чаще о былом. Меж дорических колонн И массивных декораций — Девять муз и трое граций, Аполлон… О великий лицедей, Для чего скрывать с опаской Новизну живых идей Под классическою маской? Ведь, куда ты ни взгляни, Это действо всюду длится, Те же самые одни Действующие лица: Я, Ты, Он, Мы, Вы, Они! 1948 Балерина{98}
Ночь шуршит в канаве желтым листом, Бьет подковой. Поверяет дворничиху свистом Участковый. А девчонка с бантиком над челкой Тут же вьется, Меж совком танцует и метелкой И смеется. Всё ночами участковый видит В лунном свете: "Из девчонки толк, наверно, выйдет: Быть в балете!" Дворничиха несколько надменно Рассмеялась: "Ну так что же! Ведь и я на сцену Собиралась". "На каком же это основанье?" — "Так вот… Было. Только высшего образованья Не хватило!" "Да, конечно… Если уж учиться — Надо с детства". Он уходит. И свистит, как птица, По соседству. …Дворничиха выросла в детдоме, Грубовата. Дочь родилась в орудийном громе От солдата. На войне, уж ясно и понятно, Убивают. Этот парень не пришел обратно… И бывает, Кое-как метет она дорожки. Матерится… А у дочки луч на босоножке Серебрится. Ходит баба в час похмелья горький Туча тучей. …Будет, будет ваша дочь танцоркой Самой лучшей! 1948 "В чем убедишь ты стареющих…"{99}
В чем убедишь ты стареющих, Завтрашний день забывающих, Спины на солнышке греющих И о покое взывающих! Но не легко собеседовать С юными, кто не успел еще Всё на земле унаследовать: Капища, игрища, зрелища, Истины обнаженные, Мысли, уже зарожденные, Кисти, уже погруженные В краски, уже разведенные. Да! Сговориться со старыми Так же непросто, как с малыми. Движутся старые с малыми Будто музейными залами, Глядя в безумной надменности, Как на окаменелости, На золотые от зрелости Ценности Современности. 1948 Август{100}
Я помню Сдержанную наглость, Когда, потупив смутный взор, В свои права вступил он, Август, Всему и всем наперекор. И говорит: "Я был Июлем!" Он был Июлем, говорит. Идет он к полным меда ульям, Багряный лист в венце горит… Он был Июлем, говорит! А может быть, он был и Маем, Плясал, пастушек веселя, И утверждал, что стала раем Давным-давно уже Земля. Быть может!.. Но прекрасно знаем Став Декабрем, он волчьим стаям Оставил голые поля, Под серебристым горностаем Бич ледянистый шевеля. И лишь тогда, Во время стужи, Оледенившей нам уста, Мы вспомнили: "О, почему же Не различили мы спроста, Что там, В листве еще густейшей, Среди дворцов и базилик[82], Возник Вот этот августейший Надменный лик?!" 1948 Морское дно{101}
Я шел ко дну, Дошел до дна, Пошел по дну — И не страшна Мне никакая глубина! Я изучил морское дно, Оно пустынно и темно, И по нему, объят тоской, Лишь таракан ползет морской, Морская там горит звезда, Морская там шипит змея… А я? Я не вернусь туда, И даже кажется, что я И не бывал там никогда… Но бьет о мол Могучий вал, Кричит орел, Скрипит штурвал: "Бывал! Бывал! Ты там бывал! Ты шел ко дну, Дошел до дна, Пошел по дну — И не страшна Тебе морская глубина. Ты сам сказал: "Не утону!"" 1948 Март{102}
Я чую наступленье марта, Когда отшельник с бородой В весенней луже видит черта, А это — месяц молодой. Когда не в силах подчиниться Тому, кто властвует над ней, Воображает ученица, Что всех наставников умней. Март поощряет фантазерок, И потому нигде никто Мне так не мил и так не дорог, Как он в распахнутом пальто. Тот самый март, который, грезясь, Уже немного и смешон, Когда любой весенний тезис Давно поставлен и решен. И мы прекрасно понимаем, Что вслед за маем был июнь, Затем — июль, и обнимаем Мы вслед за этим хлебный куль. И рассудительная зрелость Придет однажды вечерком И сядет перед камельком. …А ты еще имеешь смелость По луже топать каблуком. И в горле боль, но ты, как птица, Поешь, что косы всех длинней. А в мире, в мире что творится!.. Плодят бациллу, жгут свиней. Лабораторная реторта Полна тяжелою водой. Отшельник в луже видит черта. …Ах, месяц, месяц молодой! 1948 "Мне кажется — стихи твои…"{103}
"Мне кажется — стихи твои Всё лучше с каждым днем и лучше. Летящие, как соловьи, Они сгущаются, как тучи. Но нет, не надо, чтоб дождем Упасть на землю довелось им, А подождем, а подождем — Белых снегов запросит осень. И вот тогда из этих туч Снежинки ринутся, сверкая. Я чувствую, что ты могуч. Заманчива судьба такая!" Так говорил мне голос твой. И что отвечу я на это? Я помню: миновало лето, Казалось, птичья песня спета. Но вдруг над самой головой Не в зонах, не в предместьях где-то Раздался голос громовой. Гроза под осень. Редкий случай. Тут ждешь морозца, ждешь ледка, И вдруг несется вихрь могучий. Она идет издалека. Она пришла! Чего же лучше, И надвое разъялась тьма. Каких-то букв летели тучи С библиотечного холма[83]. Рвались холстов каких-то клочья, Из чьих-то шуб летела моль, Трещали чьи-то полномочья, В ночи кончалась чья-то роль. В какой-то пруд с водой закисшей Пришелся молнии удар. Какой-то сыч под ветхой крышей, Очнувшись, выкрикнул: "Пожар!" И, опьяненные озоном, Скакали дети там и тут По пламенеющим газонам, Как будто вновь они цветут. Я, головы не подымая, Стоял на Каменном мосту[84] И, грому этому внимая, Вдруг ощутил, что я расту. Я чувствовал: высоко где-то, Куда без крыльев не попасть, Из ослепительного света Она возникла, эта страсть. Она моя, она желанна. Так озари, ярчайший свет, И позлащенный крест Ивана[85], И старый университет[86]! Фасады школ второй ступени, Чертоги муз, монастыри И Черторой[87] в подземной пене — Всё озари! Ведь что ты там ни говори — Горят не только фонари. Вот если бы горели в море Нефтеналивные суда, Вот это — горе, вот — беда. Вот если бы перегорели Внезапно в доме провода. А мы горим, но никогда Мы рук на пламени не грели. Вот мне о чем они сверкнули, Сшибающиеся мечи. Гори, чтоб чувства не уснули, И от грозы не трепещи! Гори, чтоб в громе неустанном Твой голос, вечно молодой, Звучал бы и за океаном, И над землей, и под звездой! И чтобы над осенней тучей, Где сольный ключ свой знак вписал, Творец стремительных созвучий, Во мрак повержен, воскресал! Я вечно не имел покоя И пел не соловьем в листве, А этой правою рукою Писал о нашем торжестве! 1948 "Из года в год…"{104}
Из года в год Негодная погода: Едва пройдет ненастье, Волочась,— Задует ветер На десятилетье. Не часто Ясно Небо Хоть На Час! Но Что ни вечер, То теплее встречи — За речью речь И яства на столе. Глядишь, И тает Сдержанности глетчер. И — баста! Ясно Небо На сто Лет! И над столом Поблескивает люстра В сто тысяч электрических свечей, И пробуждает дремлющие чувства Сиянье призматических лучей. И щелкает Электроотопленье,— Горят в камине Вовсе не дрова, Но будто бы Трещат при расщепленье Мельчайшие Частицы Естества. И ты сидишь У этого камина. А под ногами не подушка, Но Как будто бы разряженная мина, Безвредная давным уже давно. 1949 Солнце и художник{105}
"Как ты любишь писать мой закат Где лучи, умирая, горят На головках у лилий болотных! Мой закат тебе мил. Не смеши! Хоронить ты меня не спеши. Я прошу: на холодных полотнах Вялой кистью меня не пиши, Неспособный меня осязать! Я — не то, что ты хочешь сказать! 1949 Чары{106}
Мне под гипнозом не бывать! Когда б ты стала колдовать, Медведь пошел бы колесом, На удочку попал бы сом, Под дудочку плясал бы змей… А я б тебе сказал: "Не смей!.." Допустим, что от колдовства Летела бы с дерев листва, И от такого колдовства Посеребрилась голова Не у меня, а у него… А я б не чуял ничего И хохотал бы оттого, Что мне безвредно колдовство. Любую нить могу я рвать, Не буду этого скрывать. Я сам умею колдовать! 1949 Ива{107}
Как сильно Изменилась ива За эти семь весенних дней! Так всё меняется, что живо. Я знаю, что случилось с ней. Так изменилась вся дубрава За эти семь весенних дней: Всё стало ново, величаво — От веточек и до корней. Так всё меняется, что живо: Ручьи сливаются в поток, Из пашни возникает нива, И хлопок, в сущности цветок, Приобретает силу взрыва. И вот какою стала ива За эти семь весенних дней, За дни весеннего разлива, Неощутимого для пней! 1949 Костер{108}
Чего только не копится В карманах пиджака За целые века… А лето, Печь не топится… Беда невелика. И я за Перепелкино, Туда, за Перепалкино, За Елкино, за Палкино, За Колкино-Иголкино[88] Помчусь в сосновый бор И разведу костер. И выверну карманы я И выброшу в костер Всё бренное, обманное — Обрывки, клочья, сор; И, полные патетики, Петиции к властям; И разные билетики На вход ко всем чертям; И письма анонимные, И всякий прочий вздор — Всё рину в пламя дымное — В костер, в костер, в костер! И сам тут ринусь в пламень я. Но смерти не хочу, А попросту ногами я Весь пепел растопчу. Пусть вьется он и кружится, Пока не сгинет с глаз. Вот только б удосужиться Собраться как-то раз. 1949 "И вскользь мне бросила змея…"{109}
И вскользь мне бросила змея: "У каждого судьба своя!" Но я-то знал, что так нельзя — Жить, извиваясь и скользя. 1949 "В эту душную ночь…"{110}
В эту душную ночь Я беседовал с богом. Говорили, казалось, не очень о многом. Я ему говорю: "Покажи чудеса". Он в ответ: "Не седеют твои волоса, Не редеют — вот это и есть чудеса! Не тощают ни руки, ни ноги твои, Хоть известны мне многие муки твои. Ведь подумай: ходил по таким ты дорогам, По таким ты оврагам бродил и отрогам, Где, как кровь, солона и багряна роса… Ты прошел их — вот это и есть чудеса!" 1949 Богатый нищий{111}
От города не отгороженное Пространство есть. Я вижу: там Богатый нищий жрет мороженое За килограммом килограмм. На нем бостон, перчатки кожаные И замшевые сапоги. Богатый нищий жрет мороженое… Пусть жрет, пусть лопнет! Мы — враги 1949 Переходное мгновенье{112}
Эту вы заметили минуту? Фраза музыкальная над башней[89] Всё еще не кончилась, как будто День еще не кончился вчерашний, Но на самом деле наступило Завтра. Нет, не завтра, ошибаюсь, А сегодня. А сегодня было И прошло. И полночь, улыбаясь, Это переходное мгновенье Сверив с временем международным, Уточняет судьбы поколенья, Называемого переходным. …На плечах Василия[90] ночами Засыпают городские птицы, Только под прожектора лучами Ночью они могут пробудиться. Я не сплю. Я слышу шелестенье Поздних шин и голоса людские. В это переходное мгновенье Все они немного не такие. Птицы спят, сложив невинно крылья, Но не смолкли голоса земные, И порой без всякого усилья Все они звучат как позывные В это переходное мгновенье. 1949 Ночью по Замоскворечью{113}
Ночью По Замоскворечью Белая машина мчалась И остывшей хлебной печью Якиманка[91] намечалась. Будто булочник-кондитер, седовласый пекарь хлеба, Кончил дело, руки вытер И уставился на небо. Небо Темное огромно, и в ночи мерцают с юга Тепловозная Коломна, Циолковская Калуга[92], И ружейная планета, в золотых медалях Тула[93], Тоже блещет зиму — лето В небе внуковского гула[94]. Этих звезд Не признавая. Подвернулась на ухабе И очнулась мостовая, сонно охая по-бабьи Там, где в узком переулке Под мучнистой лунной пылью Дремлют домики-шкатулки С кардамоном и ванилью. Но блеснул Замшелый глобус В ржавом сквере на Болоте[95], Белый внуковский автобус громыхнул на повороте И взвился как будто в воздух, Чтоб увидеть.издалече С тверди неба в этих звездах Тишину Замоскворечья. 1950 Удача{114}
Жизнь моя всё короче, короче, Смерть моя всё ближе и ближе. Или стал я поэтому зорче, Или свет нынче солнечный ярче, Но теперь я отчетливо вижу, Различаю всё четче и четче, Как глаза превращаются в очи, Как в уста превращаются губы, Как в дела превращаются речи. Я не видел всё это когда-то, л не знаю… Жизнь кратче и кратче, А на небе всё тучи и тучи, Но всё лучше мне, лучше и лучше, и богаче я всё и богаче. …Говорят, я добился удачи. 1950 Усталость{115}
И всё, о чем мечталось, Уже сбылось, И что не удавалось, То удалось. Отсталость наверсталась Давным-давно. Осталась лишь усталость — Не мудрено! Усталость разрасталась В вечерней мгле, Усталость распласталась По всей земле, Усталость становилась Сильнее нас. Но где ж, скажи на милость, Она сейчас? Прилег ты напоследки, Едва дыша. Но ведь в грудной-то клетке Живет душа! Вздохнул. И что же сталось? Твой вздох, глубок, Повеял на усталость, Как ветерок. Вот тут и шевельнулась Она слегка, Как будто встрепенулась От ветерка, И — легкая усталость, Не на века,— Развеялась, умчалась, Как облака. 1950 "Такие звуки есть вокруг…"{116}
Такие звуки есть вокруг, Иными стать их не заставишь, Не выразишь посредством букв, Не передашь посредством клавиш. И поручиться я готов: Иную повесть слышать слышим, Но с помощью обычных слов Ее мы всё же не запишем. И своевольничает речь, Ломается порядок в гамме, И ходят ноты вверх ногами, Чтоб голос яви подстеречь. А кто-то где-то много лет Стремится сглаживать и править. Ну что ж! Дай бог ему оставить На мягком камне рыбий след. 1950 "Мы — как мы!.."{117}
Мы — как мы! Всегда мы наготове Продолжать, волнуясь и смеясь, Ту беседу, что на полуслове Года два назад оборвалась. Вновь и вновь Встает не подлежавший Никаким сомнениям вопрос, Но подросток, в комнату вбежавший, Года на два все-таки подрос. И старик В безмолвии суровом Года на два постарел еще… Ну, а мы опять о чем-то новом Продолжаем спорить горячо. 1950 31 декабря 1950 года{118}
Зима. Снежинка на реснице, И человеку детство снится. Но уйма дел у человека, И календарь он покупает, И вдруг он видит: Наступает Вторая половина века. Наступит… Как она поступит? "Ну, здравствуй! — скажет.— Праздник празднуй!" И вместе с тем Она наступит На глотку Разной Мрази Грязной. Предвижу Это наступленье На всех отступников презренных! Об этом, Словно в исступленье, Декабрьский вихрь ревет в антеннах, Звенит в зерне, шуршит в соломе, Ломает хворост в буреломе… Двадцатый век на переломе! Ночные звуки{119}
