Стихотворения и поэмы

С гор, где шиповник турецкий расцвел, Ветер был сладок и жарок. Море лизало сверкающий мол,— Сахар сгружали мы с барок. Ты понимаешь? Грузить рафинад! Легкое ль это занятье? Сладко! Но сотню красавиц подряд Ты ведь не примешь в объятья! Позже ходили мы к устью реки К рыбницам Нового порта[13]. Грузчиков не было. С солью мешки Сами сгружали мы с борта. Стал, как китайский кули[14], весь бел, Руки изъело и спину. Долго потом я на соль не глядел, Видеть не мог солонину. Сахар был сладок, И соль солона. Мы на закате осеннем Вспомним про то за бутылью вина, Прошлое снова оценим. Время уходит! Тоскуй, человек, Воспоминаньями полон,— Позднею осенью падает снег, Тает, не сладок, не солон. Ну-ка, приятель, давай наливай! Тает, не сладок, не солон… 1925

Норд-ост{21}

Я, норд-ост, родился в тундре, Но ее покинул вскоре, Чтоб иные видеть зори На далеком Черном море. Выл я в горном коридоре, На степном ревел просторе, И теперь, рожденный в тундре, Я бушую в теплом море. Так, принявши облик бури, Мы летим. Пора настала, Чтоб о нас иное море Днем и ночью грохотало. 1925

Торговцы тенью{22}

Мы знаем цену каждому мгновенью. Платить за всё придет однажды срок. Я как-то раз пробрался на Восток. Там, между прочим, есть торговцы тенью. Они располагаются под сенью Больших деревьев около дорог, А чаще — в нишах. И за вход в мирок, Наполненный прохладою и ленью, Берут пятак. Заплатишь и лежишь… "Не ешь кишмиш и не кури гашиш, А тень купи! Она дешевле дыни Здесь в городе,— торговец мне шептал.— Но понимаешь: весь свой капитал Отдашь ты за нее среди пустыни!" 1925

Оттепель{23}

Ветер с далекого моря, Оттепель, капельки с крыш. На почерневшем заборе Клочья намокших афиш. На зиму непохоже, И до весны — месяца. Сырость плывет, тревожа Легкие и сердца. Вот и твое крылечко: "Если не спишь — открой!" …В комнате черная печка Дышит поддельной жарой. Свет гаснет. Душно, как в яме. "Что ты встаешь? Лежи!" …Ночью простыми мужьями Делаются мужи. 1925

"О, люди…"{24}

О, люди, Ваши темные дела Я вижу. Но волнуюсь не за души А лишь за неповинные тела — Ведь это всё же не свиные туши! Я знаю: Тело не за свой позор Заплатит кровью чистой и горячей. Плутует разум — хитрый резонер, Вступая в сделки с честью и удачей. Но коли так, за что же, о, за что ж,— Ответьте, объясните мне причину! — Вам не в сознанье всаживают нож, А между ребер — в сердце или в спину Я смерти не особенно боюсь, Она не раз в глаза мои глядела, Но всё же я испытываю грусть Не за себя, а именно за тело. 1926

Море было{25}

Багровеет солнце на закат. Смотрит вкось и, хитрое, смеется: "Люди, люди! Отступить назад, Рано или поздно, вам придется. Море было и назад вернется, Сонных волн послышится раскат". Ветер влагу нес издалека, Степь в соленом мареве тонула, Море из пластов известняка Ухмылялось челюстью акулы. Кочевали бедные аулы, Соль — их горе, ветер — их тоска! Но какой-то дерзкий фантазер Городу позволил основаться Здесь, на дне исчезнувших озер, Где смерчи соленые клубятся. Город вырос и глядит в упор, В степь глядит, не может оторваться. Основатель — дерзостный смутьян, Он совсем не чтил степных законов. Из багрово-матовых полян Не услышал заунывных стонов. Стонут выпи — призраки тритонов[15]: "Возвратись, о древний Океан!" Поздно! Плавниками шевеля, Ты, акула, не всплывешь обратно, Не нырнешь в султаны ковыля! Перепашем и удобрим знатно Мы тебя, о древняя земля! 1926

Путь революционера{26}

И не теоретические споры, И не примеры из литературы, Но горы, и соленые озера, И бурное взволнованное море, И хмурые заоблачные зори — Вот что влечет революционера, Скорее практика, чем фантазера! Не худо, Сев на важного верблюда, Направиться и к югу и к востоку! Дари свободу бедному народу И намечай железную дорогу. Дари свободу! Что же это значит? Дари им воду, букву, цифру, слово И всё, на что ты сам имеешь право, Чтоб, ржаво треснув, рассыпались цепи… В палящий зной нивелировка степи, Анализ почв, промер воды в озерах — Вот он один — высокий и прекрасный, Тяжелый путь революционера, Одна твоя немеркнущая слава! 1926

"Писатель слов и сочинитель фраз…"{27}

Писатель слов и сочинитель фраз, Ты за рассказом составлял рассказ Про всё, на чем остановился глаз. Ты описал поверхность всей Земли, Упомянул, что в море корабли Боролись с бурей, а цветы цвели. Я видел экземпляры книги той, Она бумагой сделалась простой. Ты в этой книге, в сущности — пустой, Не захотел, чтоб бабочки пыльца Не прилипала к пальцам подлеца, Чтоб ровно бились чистые сердца. Ты этой книгой никого не спас. Писатель слов и сочинитель фраз, Не дописал ты повесть до конца! 1927

Корреспондент{28}

Приятель, отдал молодость свою Ты в дар редакционному безделью. Газетчик ты и мыслишь нонпарелью,— Я хохоча прочел твою статью. Тебе ль касаться ведомственных тем! Ведь наших дней трескуч кинематограф, Ведь Гепеу[16] — наш вдумчивый биограф — И тот не в силах уследить за всем. И, превознемогая робость, Припадкам ярости подвержен, Он вверх Антарктикой на стержень Надел редакционный глобус. Не помышляя об авансе, Он провалился в черный лифт. "Расстанься с городом, расстанься!" — Мелькнуло, как заглавный шрифт. Он изучил прекраснейший язык. Корреспондентом будущих изданий Он сделался. И наконец привык Не выполнять редакторских заданий. Радиограммы слал издалека: "Абзац… Стремленье к отдаленным странам, Сознанье, что планета велика, Пожалуй, недоступны горожанам. Абзац… Я был в затерянных степях, Где возрастают люди-корнеплоды. Не их ли потом континент пропах? Немые и безвредные уроды, Их мозг в земле. Абзац… Еще отмечу: Я в скалах обнаружил серебро. Туземцы бьют серебряной картечью По дамским цаплям (сто рублей перо!)". Так возвратил он молодость свою. Безумным, загорелым, полуголым Он сделался. И я не узнаю Газетчика в товарище веселом. Мы на одной из быстроходных яхт По вечерам сплавляем к устью Леты Тоску и нежность под высокий фрахт. Мы также называемся — поэты. О, здравый цензор! Беспокойны мы, Подвержены навязчивым идеям. Но нам доступно посмотреть с кормы На берега, которыми владеем. 1927

Скоморох{29}

Есть на земле высокое искусство — Будить в народе дремлющие чувства, Не требуя даров и предпочтенья, Чтоб слушали тебя не из почтенья, Чтоб, слышав раз, послушали и снова, Чтоб ни одно не позабыли слово, Чтобы в душе — не на руках! — носили. Ты о такой мечтал словесной силе? Но, не смущаясь гомоном и гамом, На площади меж лавками и храмом, Где блеют маски и скрежещут доски, Сумей взойти на шаткие подмостки, Как великан в неистовстве упрямом! Пускай тебя за скомороха примут, Пускай тебя на смех они подымут, Пусть принимают за канатоходца,— Употреби высокое искусство — Будить и в них их дремлющее чувство. И если у тебя оно найдется, Так и у них, наверное, проснется! 1928

Летописец{30}

Где книги наши? Я отвечу: "Они во мгле библиотек". Но с тихой вкрадчивою речью Подходит этот человек. "Идемте!" — "А куда зовете? Вы кто?" — "Я сельский букинист. Я дам вам книгу в переплете Из серебра, где каждый лист То ал, то бел, то желт, то розов, То дымчат, как полдневный зной, То ледянист, как от морозов… Идемте! Следуйте за мной!" — "Но почему в пустую ригу Меня вы молча завели?" — "Терпенье! Золотую книгу Я выдам вам из-под земли!" Какие-то берет он колья, Какой-то шест, вернее — цеп, И отмыкает вход в подполье, Напоминающее склеп. Здесь веники, и расстегаи[17], И душегреи, и пимы, Но вот и статуя нагая Выглядывает изо тьмы. "Вот, разбирайтесь!.." Тишь, прохлада. Со щами кислыми ушат… О да! Здесь нечто вроде склада, И в этом складе — прямо клад! Да, это мудрость! Но источник Сей мудрости необъясним: Я вижу — Даниил Заточник[18] И Ванька-ключник[19] рядом с ним… Здесь книги есть для разных вкусов На полке этой и на той: Для коневодов — князь Урусов[20], Для сердцеведов — граф Толстой[21]. Волюмы[22], рукописи, свитки… Чего-чего тут только нет! Через оконце жидкий, жидкий, Трепещущий ложится свет. Но вот та книга в переплете, Он о которой говорил. Действительно, вся в позолоте, В пыльце, как с бабочкиных крыл. Читать я начинаю тотчас, С рисунков не спуская глаз, Внимательно, сосредоточась… Прошли минуты или час? Нет! Дни огромней, чем комбайны, Плывут оттуда, издали, Где открывается бескрайный Простор родной моей земли, Где полдни азиатски жарки, Полыни шелест прян и сух, А на лугах, в цвету боярки[23], Поярки[24] пляшут и доярки, Когда в дуду дудит пастух. "Вы Продаете Эту книгу?" — Я говорю… Но где же он? Его уж нет. Пустую ригу Я обхожу со всех сторон. На дворике светло и чисто. Порхают бабочки в саду… Вы не встречали букиниста? Я где теперь его найду?! 1929

Река Тишина{31}

"Ты хотел бы вернуться на реку Тишину?" — "Я хотел бы. В ночь ледостава". — "Но отыщешь ли лодку хотя бы одну И возможна ли переправа Через темную Тишину? В снежных сумерках, в ночь ледостава. Не утонешь?" "Не утону! В городе том я знаю дом, Стоит в окно постучать — Выйдут меня встречать. Знакомая одна. Некрасивая она. Я ее никогда не любил". "Не лги! Ты ее любил!" — "Нет! Мы не друзья и не враги. Я ее позабыл. Ну так вот. Я скажу: хоть и кажется мне, Что нарушена переправа, Но хочу еще раз я проплыть по реке Тишине В снежных сумерках, в ночь ледостава". "Ночь действительно ветреная, сырая. В эту ночь, трепеща, дотлевают поленья в печах. Но кого же согреют поленья, в печах догорая? Я советую вспомнить о более теплых ночах". — "Едем?" — "Едем!" Из дровяного сарая Братья ее вынесут лодку на плечах И опустят на Тишину. И река Тишина у метели в плену, И я на спутницу не взгляну, Я только скажу ей: "Садитесь в корму!" Она только скажет: "Я плащ возьму. Сейчас приду…" Плывем во тьму, Мимо предместья Волчий хвост, Под Деревянный мост, Под Оловянный мост, Под Безымянный мост… Я гребу во тьме, Женщина сидит в корме, Кормовое весло у нее в руках. Но, конечно, не правит — я правлю сам Тает снег у нее на щеках, Липнет к ее волосам. "А как широка река Тишина? Тебе известна ее ширина? Правый берег виден едва-едва,— Неясная цепь огней… А мы поедем на острова. Ты знаешь — их два на ней. А как длинна река Тишина? Тебе известна ее длина? От полночных низин До полдневных высот Семь тысяч и восемьсот Километров — повсюда одна Глубочайшая Тишина!" В снежных сумерках этих Всё глуше уключин скрип. И замирают в сетях Безмолвные корчи рыб. Сходят с барж водоливы, Едут домой лоцмана. Незримы и молчаливы Твои берега, Тишина, Всё медленней серые чайки Метель отшибают крылом… "Но погоди! Что ты скажешь хозяйке?" — "Чайки метель отшибают крылом…" — "Нет, погоди! Что ты скажешь хозяйке?" — "Не понимаю — какой хозяйке?" — "Которая в корме склонилась над веслом". — "О! Я скажу: "Ты молчи, не плачь. Ты не имеешь на это права В ночь, когда ветер восточный — трубач — Трубит долгий сигнал ледостава". Слушай! Вот мой ответ — Реки Тишины нет. Нарушена тишина". Это твоя вина. Нет! Это счастье твое. Сам ты нарушил ее. Ту глубочайшую Тишину, У которой ты был в плену. 1929

Май{32}

Я родился в начале мая, И прекрасно я понимаю, Что такое разлив весенний: Это — ветер и гребни в пене, Это — вывернутые коряги И затопленные овраги В ночь, когда над стерней колючей Подымаются сизые тучи, Возвращеньем зимы угрожая. Но и снег в середине мая — Даже он, говорят, к урожаю! 1930

Ермак{33}

Еще торчит татарская стрела В стволе сосны на берегу тобольском, Смердят непогребенные тела Там, на яру — еще от крови скользком. "Мы голову Кучуму отсечем! —- Сказал Ермак.— Сибирь на меч подъемлю!" Он вынул меч. И боевым мечом Ударил в землю и разрыхлил землю. Подходит пленник. Он хитер и стар, Мурза татарский с жидкими усами. "Ермак могилу роет для татар?" Ермак в ответ: "Ее вы рыли сами!" И засмеялся. Острием меча Он продолжает рыть еще упорней. Он рушит дерн. И слышно, как, треща, Растений диких лопаются корни. Земля, на меч налипшая, жирна: В ней кровь, в ней пепел от лесных пожаров. "Кольцо! Достань-ка горсточку зерна,— Немолотое есть у кашеваров". …Глядят на атамана казаки И пленники — праправнуки Батыя. Летят из атамановой руки В сырую землю искры золотые. "Я много ль сеял на своем веку?" — Так думает страны завоеватель. Иван Кольцо подходит к Ермаку, Его помощник и большой приятель. Ивану заглянул Ермак в лицо, И шепчет он — тревогой полон голос: "Как думаешь, дружок Иван Кольцо[25], Не вытопчут? Взойдет? Созреет колос?" 1930

Подсолнух{34}

1 Сонм мотыльков вокруг домовладенья Порхал в нетерпеливом хороводе, Но, мотыльков к себе не допуская, Домохозяин окна затворил, И мне, судьбой дарованному гостю, Открыл он двери тоже неохотно. Я понял, что ночное чаепитье Организовано не для меня. Я это понял. Что же было делать? Вошел я. Сел к столу без приглашенья. Густое ежевичное варенье Таращило засахаренный глаз; И пироги пыхтели, осуждая; И самовар заклокотал, как тульский Исправник, весь в медалях за усердье,— Как будто б я всё выпью, всё пожру! "Она приехала!" — сказал художник. И вот я жду: поджавший губки ангел, Дыша пачулями[26], шурша батистом, Старообразно выпорхнет к столу. Но ты вошла… Отчетливо я помню, Как ты вошла — не ангел и не дьявол, А теплое здоровое созданье, Такой же гость невольный, как и я. Жена ему? Нет! Это толки, враки. Рожденному в домашнем затхлом мраке, Ему, который высох, точно посох, Вовек не целовать такой жены! Я это понял. Одного лишь только Не мог понять: откуда мне знакомы Твое лицо, твои глаза, и губы, И волосы, упавшие на лоб? Я закричал: "Я видел вас когда-то, Хотя я вас и никогда не видел. Но тем не менье видел вас сегодня, Хотя сегодня я не видел вас!" И, повторяя: "Я вас где-то видел, Хотя не видел… Чаю? Нет, спасибо!" — Я встал и вышел. Вышел на веранду, Где яростно метались мотыльки. Ты закричала: "Возвратитесь тотчас!" Я на веранду дверь раскрыл широко, И в комнату ворвалось сорок тысяч Танцующих в прохладе мотыльков. Те мотыльки толклись и кувыркались, Пыльцу сшибая с крылышек друг другу, И довели б до головокружения, Когда б я не глядел в твои глаза. 2 Не собирался он писать картину, А вынул юношеские полотна В раздумий: нельзя ль из них портянки Скроить себе? И' тупо краску скреб. Затем его окликнули соседи. Надевши туфли, он пошел куда-то, Оставив полотнище на мольберте И ящик с красками не заперев. Заманчивым дыханием искусства Дохнули эти брошенные вещи, И я — хотя совсем не живописец — Вдруг ощутил стремленье рисовать. Тут маковое масло из бутыли Я вылил, и на нем растер я краски, И, размягчив в нем острый хвостик кисти, Я к творчеству бесстрашно приступил. Тебя я рисовал. Но вместо тела Изобразил я полнокровный стебель, А вместо плеч нарисовал я листья, Подобные опущенным крылам. И лишь лицо оставил я похожим У этого бессильного подобья — Прекрасного, но пленного растенья, Ушедшего корнями в огород. И хрен седой растет с тобою рядом, И хнычут репы, что земля на грядах Черна. И всех своим нехитрым ядом Перетравить мечтает белена. И солнца нет. За облаками скрыто Оно. И огородница подходит, Морщинистыми, дряхлыми руками Схватила за прекрасное лицо… Художник тут вбежал, Он крикнул: "Кто вам позволил рисовать?" — "Идите к черту!" — ему я сдержанно сказал И тотчас Покинул этот серый, пыльный дом. 3 "Вы ночевали на цветочных клумбах? Вы ночевали на цветочных клумбах? — Я спрашиваю.— Если ночевали, Какие сны вам видеть удалось?" Покинув дом, где творчество в запрете, Весь день метался я, ища квартиру, Но ни одна квартирная хозяйка Меня не допустила ночевать. Они, крестясь, захлопывали двери И плотно занавешивали окна Дрожащими руками. Слишком страшен Был вид и взгляд мой… Наступила ночь, И сумрачно постлал я одеяло Меж клумб под сенью городского сада. Но сон не брал. И травы щекотались. И вороны рычали с тополей. Так ночь прошла. Рассвета не дождавшись, По улицам сырым, туманным, серым Я вышел за город. В глазах двоились Тропиночки, ведущие в поля. И был рассвет! Земля порозовела. В ней зрели свеклы. Я стоял, вдыхая Все запахи земли порозовевшей. Рассвет прошел. И день настал в полях. Я не стоял — я шел вперед, вдыхая Медвяный запах длящегося полдня, Ища чего-то и не находя. Но голоса растений властно шепчут: "Ищи, ищи!" И вдруг на перекрестке Дорог, ведущих в будущие годы, Ты появилась как из-под земли. Ты закричала: "Где вы ночевали? Чем завтракали? Сколько беспокойства Вы причинили мне своим уходом! Вторые сутки, как я вас ищу!" Всё кончилось… На розовой поляне Пьем молоко, закусываем хлебом, И пахнет перезрелой земляникой Твой теплый хлеб… Июльская земля Нам греет ноги. Ласкова к скитальцам Всезнающая, мудрая природа. Подсолнух! Из чужого огорода Вернулся ты в родимые поля. 1932

Сон подсолнуха{35}

Старый хрен растет со мною рядом, Стонут репы, что земля черна, И детей своим нехитрым ядом Отравить мечтает белена. Солнце! Скрылось ты за облаками. Скоро огородница придет, Мощными, шершавыми руками По венцу тихонько проведет. "Семя,— говорит она,— созрело! Мы его поджарим и сгрызем". Так открутит голову. А тело Упадет, ломаясь, в чернозем. Уцелею ли, простой подсолнух, Если не сумею в эту ночь Напряженьем сил, еще неполных, Цепкость этих рук превознемочь? Ну, рванись! Употреби усилья, Глядя ввысь, в лазоревую ширь, Листья, превращаемые в крылья, Над землей упрямо растопырь. Ну, рванись! Употреби усилья! Ведь летает даже нетопырь. Листья, превратившиеся в крылья, Над землею мощно растопырь. Пусть бегут и улица и дворня, Пусть кричат: "Сгрызем его, сгрызем!" Взвейся в небо, осыпая с корня На головы жирный чернозем! Но земля, Упорная, за корень Уцепилась: "Ты куда? Постой! Поволнуйся, горд и непокорен". Это и зовется красотой! 1933

Рассвет{36}

Нелюдимая моя, Ты любимая моя! Старый город весь порос травою, Укрепление береговое Точно так же поросло травою. Мы по городу ходили двое В этот вечер — только ты да я. Город стар, Город сед, Городу тысяча сто сорок лет. Нелюдимая моя, Ты любимая моя! Я домой тебя повел. Вдруг откуда-то пахнуло гарью смол, Медным медом азиатских пчел, Теплотой нагревшихся песков, Пламенем восточных угольков. Духота перед дождем. Я сказал: "Домой пойдем! Нелюдимая моя, Ты любимая моя!" Ночь тиха. Весь город под дождем. Я проснулся. Сырость входит в дом. Нелюдимая моя, Ты любимая моя! Ты лежишь спокойно, ровно дышишь, Ничего не видишь и не слышишь. Я лежу, за тучами слежу, Я в окно открытое гляжу. Город стар, Город сед, Городу тысяча сто сорок лет. Дом стар, Стар забор, Стар бульвар. Стар собор, Стар за городом бор. Я лежу, за тучами слежу, Вот на город взор перевожу. Что такое там алеет, Тускло искрится и тлеет? Неужели это тлеет покосившийся забор? Тлеют дом и забор, Тлеет старый собор… Неужели это уголек, Зароненный где-то в уголок, Прилетевший с ветром уголек Превратился в огонек? Дождь, а город тлеет изнутри, Розовеет, вспыхнет весь вот-вот. Отраженным светом фонари Загорелись всюду у ворот. Алым дымом полон влажный сад, Петухи повсюду голосят. Где-то ведер зазвенела жесть, Старый дворник к речке побежал. В колокол ударили раз шесть, Водовозов конь заржал. Нелюдимая моя, Ты любимая моя! Город стар, Город сед. Мне над этим городом рассвет Показался как пожар! 1933

Вологда{37}

На заре розовела от холода Крутобокая белая Вологда. Гулом колокола веселого Уверяла белая Вологда: Сладок запах ржаных краюх! Сладок запах ржаных краюх, Точно ягодным соком полных. И у севера есть свой юг — Стережет границу подсолнух. Я согласен, белая Вологда. Здесь ни холода и ни голода, И не зря в твой северный терем Приезжал тосковать лютым зверем Грозный царь, и на белые стены Восходил он оплакать измены. Но отсюдова в град свой стольный Возвращался он, смирный, довольный, Вспоминая твой звон колокольный… Сладок запах ржаных краюх! И не зря по твоим берегам, Там, где кремль громоздится в тумане, Брел татарский царек Алагам[27], Отказавшийся от Казани… Вот и я повторяю вслух: Сладок запах ржаных краюх! Кто здесь только не побывал! По крутым пригоркам тропа вела. Если кто не убит наповал,— Всех ты, мягкая, на ноги ставила. То-то, Вологда! Смейся, как смолода! Тело колокола не расколото. Синеглазый лен, Зерен золото. И пахала ты, И боронила ты, И хвалила ты, И бранила ты… Сколько жизней захоронила ты, Сколько жизней и сохранила ты — Много зерен здесь перемолото. Так-то, Вологда, Белая Вологда! 1933

Деревья{38}

"Как ваше здоровье,— спросил я,— деревья?" Деревья молчали вначале. Скучали? Презреньем встречали? Едва ли. Они тосковали. Вдруг скрипнула ива: "Здорова!" И сосны ворчливо: "Мы живы!" И тут зашумели и справа и слева Деревья, качаясь от скорби и гнева: "Твои непонятны нам мысли!" — "Скажи откровенно, в каком это смысле Ты задал вопрос?" — "Расскажи нам про это!" — "Здоровы ль? Какого ты хочешь ответа?" — "Ты хочешь рубить? Но кому мы помеха?" — "Есть люди, которым рубить нас — потеха!" — "Иные же древообделочным цехом Считают весь мир. Но имеют ли право?" — "Стыдись! Незаконная это расправа!" — Вскричала крушина, гнила и корява. Но этой старухе ответил со смехом: "Ты мхом и грибком обросла, точно мехом, И вовсе ты зря беспокоишься, право! Спокойно земные посасывай соки, О древнее, ветхое, сонное древо! Твое червоточиной тронуто чрево. Есть более молоды, стройны, высоки Деревья!" И те, что молчали вначале, Теперь закричали в припадке печали: — "Как нас величали!" — "Под нами венчали!" — "Венчали венцами!" — "Любили сердцами!" — "Ах, вам не удастся в древесную массу Нас всех превратить!" И от скорби затрясся Весь лес. И еловые лапы хлестали. Как белые осы, пушинки летали… Восстали! Восстали деревья! Но крикнул тогда я: "Вас всех обманула старуха седая! Ее червоточиной тронуто чрево. Послушай, береза, о белая дева, Сосна, что гордишься своей прямотою, Осина, обиженная клеветою,— Послушайте все вы! Дика ваша злоба. Вы наши друзья с колыбели до гроба, От люльки друзья, чье качанье нам любо В еловом тепле пятистенного сруба, До гроба, что ждет нас, сколоченный грубо. Венцы, на которые ставится зданье. Венки на гуляньях и веники в бане. Кресты, что стоят на глухих перекрестках,— Зеленая плесень осела на досках. Язычник из дерева идола тешет, Коньком деревянным дитя себя тешит. Повсюду ты, дерево! В дружбе ты с нами. Ты, нас согревая, бросаешься в пламя, Ты нас одаряешь своими плодами… Но разве владеем мы только садами? В хрустальные вазы поставлены розы, Но слышите свист — это дикие лозы В руках у жестокости свищут зловеще. Всё это весьма непохожие вещи. Кому же и ведать об этом? Не мне ли? Вы часто, деревья, в печах пламенели, Но, вам я сказать без смущенья осмелюсь, И сам я горел, чтоб другие согрелись! И я топором был под корень подрублен. Но не был погублен, я не был погублен! И сам я летел оперенной стрелою. Я знаю грядущее, помню былое!" Сказали деревья: "Ты должен бояться, Что люди, прислушавшись, станут смеяться, Как ласково ты побеседовал с нами, О ты, одержимый волшебными снами!" Запели деревья: "Мы это оценим! Ты с нами хорош. Мы тебе не изменим. Мы примем тебя в хоровод шелестящий, О ты, на деревья с любовью глядящий!" Так пели деревья, вершины вздымая, Желанья и мысли мои понимая. Так пели деревья, ветвями качая, О чем-то еще рассказать обещая. 1934

В мире сорных трав…{39}

За горизонтом, В мире сорных трав, Где блещут солонцовые плешины, Лежат ничком старинные машины. Старинные… Сказавши так, я прав. Агрикультура знает много тайн. Таинственен и сложен чрезвычайно И вовсе не походишь на комбайн Ты, предок современного комбайна! Не лошадьми ль толкаемый вперед, Возник из австралийского ты зноя? Австралия! Там всё наоборот! А вот еще чудовище иное: Котлы, каких не видывал и ад,— К их тяжким чревам ржавчина пристала. Вы не жалели черного металла, Конструкторы, полсотни лет назад! И напролом ломилась эта сила, Как будто паром был он сыт и пьян, Такой Ойль-Пул[28]. И вот его могила, И шелестит вокруг него бурьян. Здесь, За холмами, В мире сорных трав, Где над солончакового плешиной Крушины ствол возвысился, коряв,— Стою я перед мертвою машиной И отхожу, ни слова не сказав. Но думаю: "Всегда бывает так! Еще недавно твердь[29] под ним дрожала, Всё грохотало, И толпа зевак, Ликуя, как за чудищем, бежала. И вот теперь На грани роковой Лежит недвижен, ржав, тяжеловесен. …А иногда Бывает таковой Судьба людей, Идей И старых песен". 1935

Утешитель{40}

Свободные в суждениях своих, О многом мы сумели столковаться, Но и поныне в чувствах кой-каких Стесняемся друг другу признаваться, Хотя бы и в интимнейшем кругу. Вот, например: Я вам ничуть не лгу И рисоваться вовсе не намерен, Но я буквально слышать не могу, Когда рыдают женщины. Уверен И сам бываю: Всё же это вздор! Лиха беда! Поплачет — перестанет. Но не могу те слезы с неких пор переносить Жестоко это ранит. Мне в молодости было всё равно. А вот теперь, когда подходит старость, Вдова ль заплачет, пьющая вино,— Я ощущаю и тоску и ярость, Иль школьница чернильное пятно В тетрадь посадит и ревет от кляксы,— Я не могу, хоть самому смешно, Из-за какой-то волноваться плаксы. Не верите? Так я открою вам, Взялась откуда жалостливость эта. Не улыбайтесь простоте ответа… А дело в том, что я когда-то, где-то, Но женщину заставил плакать сам. 1935

Храм Мельпомены{41}

Это недавно случилось. Вчера. Ночью. Выводы сделать настала пора. В клочья Рукопись некую я изорвал ночью. Так никогда еще не тосковал. В клочья!.. Древность. История. Что-то не то… Что же в итоге? Я в пиджаке. Я имею пальто. Я же не в тоге. …Выйди из дома, если не спишь ночью. Стены. Витрины. Намокших афиш клочья. Слышишь ты этих лохматых бумаг шорох На почерневших заборах! Видишь: их ветром угнало во мрак ворох. …Прямо не знаю, как я успел. Ровно к началу. Кто-то, наигрывая, где-то пел, что-то звучало. Напоминала церковный алтарь сцена. Храмом твоим назывался встарь, о Мельпомена, Этот кирпичный уютный чертог. Ладан Или другой сладковатый дымок, шел от лампад он Ввысь к куполам по зеркальным полам Из-за кулис там, где хлам по углам свален Близ разгороженных пополам исповедален. Сладкий дымок. Шел меж всяких реклам вдаль он. Я понимал: где-то — будто гарем. Теплятся свечи. Что может быть, чем пахучий кольдкрем[30], едче? Теплятся свечи. Это зачем? Словно папессы[31], Были актрисы в ризах ротонд, как дьякониссы. Отпевали провалившуюся пьесу. Боже, это была одновременная панихида, Но, в общем, никто не подавал и вида, Будто и вправду рычал злодей, сердце билось, Пьеса из жизни добрых людей длилась. Так кого же отпевали, скажи на милость? "Пьесу! Я тебе говорю. Я над таинством поднял завесу". — "Да ну тебя к бесу. Черт тебя знает, что ты говоришь!" — "Я говорю: ты сегодня не спишь ночью. Стены, витрины, намокших афиш клочья. Слышишь ты этих лохматых бумаг шорох? Так! О чем же еще я хотел тебе рассказать? Ну, конечно, не о билетерах. Вот что скажу: в темноте, заглянув в ложу, Слышу я: — "Что же "Мистерия-буфф"[32]?" — "Позже…" — "Позже? Когда же?" Ты слышишь афиш шорох? Видишь, их ветром взметнуло до крыш, рвет на заборах?" — "Нет, я не вижу,— ты молвишь, взглянув.— Честное слово!" — "Слушай, а правда, что эту "Мистерию-буфф" Совсем не обязательно воспроизводить из слова в слово И что ее можно дополнять снова и снова?" 1936

Пленный швед{42}

"В Перми есть пермень[33]. В Златоусте есть злато. И видывал Азию. Глазом солдата Смотрел я на Азию. Очень богата! Вот я расскажу, что я видел когда-то: Послушайте вы, молодые ребята! Я Карлусу[34] храброму не был изменник,— Нас честно побили. И вот, бедный пленник, Больной и в лохмотьях, я был и без денег. Мне в Питере булочник-немец дал пфенниг[35], Но пфенниг истрачен, я снова без денег". Царь Петер сказал: "Швед! Вы сделались нищим. Но вы не печальтесь, вам дело подыщем!" …Телега гремит. На восток кнутовищем Ямщик показал: "Там не будешь ты нищим. Там станешь ты жирный, с тугим животищем!" И пьян конвоир. И одна с ним беседа: "Не выпить ли, швед, нам с тобой до обеда? А хочешь, мы выпьем и после обеда!" — "О, ваша победа! Не надо обеда! Пусть смерть угостится останками шведа!" А лес всё сосновее. Сосны да елки, Всё сосны да елки, всё сосны да елки! Зеленые, острые, злые иголки Прилипли к мундиру, торчат в треуголке. Вот через Тобол мы плывем на тоболке[36], И снова качаются дикие елки. И тут есть Сибирь. На ее косогоре Я встал и смотрел. Я забыл свое горе. О, боже! Драконоподобные зори Стоят над востоком, как будто в дозоре! Всё ярче, всё жарче. Путь к югу. И вскоре Сверкнул солончак — пересохшее море. Меня поразило величье такое. Но дальше мы мчимся, и нет мне покоя! И вижу я крепость над мутной рекою, Из крепости этой над мутной рекою Выходит начальник и машет рукою. И мне говорит он: "Помощник мне нужен! Коль станете, швед, вы мне искренне дружен, То будет подарок богатый заслужен — Я вам подарю пресноводных жемчужин!" И я говорю: "Я вам искренне дружен!" И он отвечает: "Зову вас на ужин". Веселый был ужин. Мы сделались пьяны. Мы пили и строили многие планы: "Что Санкт-Петербург нам? Там дождь и туманы! А в нашем владенье восточные страны!" О том говорили, как сделались пьяны. И был я как викинг, а он как боярин. Мы делали вместе обход солеварен. "Мы сами с усами! И что нам Гагарин[37]! Сей злой губернатор над нами не барин. Он есть лихоимец, хитер и коварен!" Но Петр всё знал сам. Мудрый был государь он. "Вам шумствовать хватит, собакины дети! — Так Петр нам сказал.— Захотели вы плети? Гагарин виновен. Он будет в ответе! А вы отправляйтесь к далекой Эркети[38]. Где золото есть, там на карте отметьте, Чтоб стали нам ведомы россыпи эти!" И вот я в Сибири не стал домоседом. За русским начальником двигался следом, Служил и способствовал новым победам, Победам петровским над турком, над шведом. Не даром Россия кормила обедом! И вот — год за годом, поход за походом — Со славным сдружился я русским народом. Он мирный народ, но привычен к походам. Острастку и нашим он дал воеводам. Царь Петер! Великим ты правил народом! Когда же ордою Цевана Роптана[39] Мы были обложены возле кургана, Нам гибель грозила. Но помощь нежданно Пришла от Петра. Мы прогнали Роптана! В сражении этом получена рана, А также заслужен и чин капитана. Я рапорт писал! Я за всё благодарен — За чин и за дом, что казною подарен. Я жив, а казнен лихоимец Гагарин. Женат я на русской. Мой сын русский парень. Я есть православный. Я веником парен! О, Петр дал мне всё. Мудрый был государь он!" 1936

Гиперборея{43}

Ты детских не ценил воспоминаний… Верней, ты не хранил воспоминаний. Забыл ты дом из ноздреватых бревен. Огромный дом, в котором пол неровен,— Одно из тех старинных крепких зданий, Построенных когда-то в упованье, Что простоят до светопреставленья… Теперь они пришли, воспоминанья, И мы припоминаем в изумленье Чудесный город, где орнамент ставен Напоминает по рисунку плавень[40], А иногда осенний серый ливень, А иногда и мамонтовый бивень, И черепа таинственных животных, Еще ужасных, но уже бесплотных. Таких рисунков много-много сотен На дереве ворот и подворотен, На окнах, на карнизах, на заборах, На тех домах, и нет уже которых. Есть гавань у границ Гипербореи — Забытый порт, где парусников реи, Одетые тяжелыми холстами, Среди тумана кажутся крестами, А иногда грозящими перстами. Но посмотри: из древней снежной пены Вдруг выглянули радиоантенны. И озарило голубое пламя Кают и рубок стынущие стены. Нырните в воду, ледяные змеи! Раздвинься ты, завеса снеговая, Врата златокипящей Мангазеи[41] Передо мной и вами открывая! 1938

Нюренбергский портной{44}

1 Сама Зима с улыбкой колдовской,— У щек румяных ледяные серьги,— Глядит в окно портновской мастерской… Сама Зима с улыбкой колдовской Глядит в окно портновской мастерской: "Проснись, портной! Ты лучший в Нюренберге! Готовь, портной, готовь свою иглу! Заказчики уж близко — на углу. Готовь, портной, готовь иглу скорей! Заказчики всё ближе — у дверей". 2 "О дамы, в меховое влюблены, получите вы здесь, под этой крышей,— Воззвал портной,— наряд любой цены, от самой низшей и до самой высшей! О господа! Взгляните вы в окно. В витрине полюбуйтесь на образчик. Есть коверкот, английское сукно, лионский бархат…" Вот он и заказчик! Своей нетерпеливою рукой рванул он дверь портновской мастерской. Как видно, суетливый человек. Ведет он даму. Острый колкий снег Ее наряд осенний серебрит. "Послушайте,— заказчик говорит,— ведь в Нюренберге лучший вы портной. Я справки наводил — вы не еврей! Вот этой даме, что пришла со мной, Прошу я изготовить поскорей Все для зимы. Зима же у дверей! Прошу я изготовить поскорей Всё для зимы. А меховые крылья торчком вы укрепите на спине, Чтоб крыльями без всякого усилья Махала дама!" — Непонятно мне,— портной ответил,— что это за крылья?" — "Валькирии, Валькирии наряд! Подол покрыт пороховою пылью. Она летит. Внизу дома горят. Такой костюм придумайте, портной, чтоб, распахнув, пахнула бы войной. Так шейте! Постарайтесь, дорогой. Наряд такой у нас в Берлине в моде. Но надо ей еще костюм другой — он в будничном ей нужен обиходе,— Такой фасон: чтоб стала вся зверьком, Застежечка кошачьим коготком, Рукав такой, чтоб жал под локотком, Тут ни к чему, скажу я, ширина — прекрасен дамский локоть, крепко сжатый, Чтоб охала да помнила она, что есть у ней суровый провожатый! Понятно это? Воротник зверьком, чтоб в горло ей впивался коготком, Чтоб падать ниц и чтоб ползти ползком". Тут дама шепчет: "Мастер, стыдно мне! Я не могу ходить в таком наряде". — "Я, фрау, понимаю вас вполне",— портной ответил, на нее не глядя. А господин: "И мне костюм сошьешь. Хотелось бы иметь мне макинтош Из настоящих человечьих кож. Что? Не найдешь? Захочешь, так найдешь. Ну ладно! Шей из обезьяньих кож. Но человечьей кожи хоть клочок найди, чтоб вышить свастики значок, Да жилами людскими это сшей. Таков закон окопов и траншей!" — "Вы шутите?" — "О нет! Я не шучу! И я тебя предупредить хочу, что в этот год немало новых мод У нас в Берлине входит в обиход. Вот, например, из моды вышел газ. Заменит газ теперь противогаз. Я это видел. Элегантно очень". Заказчик, тороплив и озабочен, В полночный час покинул ателье. 3 Зима влачила шлейф свой по земле. Портной сидел, склонившись в полумгле, весь тканями обложен и мехами. Он начал шить, и на его игле свечи полночной трепетало пламя. Он повторял: "Из моды вышел газ? Заменит газ теперь противогаз! Ну, что ж тут скажешь? Элегантно очень. А галстук будет на манер бинта, как будто марля кровью залита И в желтом гное краешек намочен". Он повторял: "Вы бредите войной, берлинские вояки-забияки. Запросите фасон кроить иной, когда в больничном скорчитесь бараке, Запросите фасон кроить другой, когда с одной останетесь ногой!" И зло захохотал он в полумраке. 1938

Наяды{45}

Ты видел этот новый дом, В своем величье молодом Имеющий с дворцами сходство? Ты знаешь: это — Пароходство. Оттуда в сумраке седом Шесть дев выходят на крыльцо. Они не на одно лицо — У каждой признаки свои: Вот дева в шапочке бобровой. Вторая — с тростью камышовой. В плащ цвета рыбьей чешуи Одета третья, как матрос. Четвертая из чайных роз Венок сияющий сплела. А пятая с крылом орла Идет, как будто улетая. Атмас наречена шестая… Ты это имя повторишь? Что было б, если бы Иртыш Вдруг схлынул? Мы нашли на дне бы Кусок эбенового неба С чешуйчатых джунгарских крыш[42], Пищали обгоревший пыж, Древнейшие обломки лыж, На коих лыжники из Тары[43] Ходили в черные татары…[44] Ну, что ты на меня глядишь? Все эти вещи слишком стары! Что? Колчаковский саквояж? Бинокль бы цейсовской работы[45]? Гранаты? Ружья? Пулеметы? Забытый Бремом[46] патронташ? Всё можно! Почему б и нет. Так ты и начинай путину. А я? И пальцем я не двину. А почему? Я дам ответ: Не в этом суть! Не арсенал, не зал музея — Дно речное. Я не об этом вспоминал,— Я думал вовсе про иное. Про что? Их — шесть. Судьба — одна. Шесть рек исчезли. Имена? Я перечислю: Камышловка, Чаир, Орловка, Окуневка, Бобровка И еще одна — Атмас[47]! В былые времена Те полноводные потоки Шумели в таволге[48], в осоке… Где эти реки? Вся страна Пила их воду золотую Тогда, в былые времена, Когда в леса, в листву густую Слетались птицы на пиры И для любви и для игры, И обитали здесь бобры. Бобры! Взгляни на степь пустую. Ничто не вечно. И — миры! Шесть рек! Леса! Бобры! Орлы! Уснувшие навеки рыбы! Я спрашиваю: вы могли бы Возникнуть вновь из темной мглы? Ты слышишь их ответ: "Мы здесь!" Ты говоришь мне: "О, не грезь!" Шесть дев выходят на крыльцо Дворца речного пароходства, И все не на одно лицо, Но в этих лицах есть же сходство, Ведь есть же сходство! Всё же есть. Ведь их же шесть! Ты видишь: шесть. Вглядись, слепой ты человек, В их небывалые наряды! Ведь эти девы — души рек, Иначе говоря — наяды! Ты повторяешь: "О, не грезь! Ведь это ж просто шесть притворщиц,— Ну, шесть конторщиц, шесть уборщиц, Шесть девушек, что служат здесь!" Пусть это было б даже так… Огонь трамвайных вспышек зелен. Наяды ринулись во мрак. Мир грез, конечно, беспределен. Автомобильные огни, Небес грозовая завеса… А может, все-таки они Воскреснут меж степей и леса? О да! Затем и встал вот здесь Колосс речного пароходства, Имеющий с дворцами сходство, Гранитом облицован весь! Ведь есть же в мире Человек, Который понял душу рек, Найдет утерянный родник И даст свободу этим водам! А ты решил, что дом возник В угоду только пароходам? Нет! Это так, но и не так. Огонь трамвайных вспышек зелен. По Иртышу плывет рыбак. За Иртышом горит маяк. Наяды, лодки, якорь, мрак… Мир грез высок и беспределен! 1939

"Вот лес…"{46}

Вот лес. Он был густ. Ловил ты птиц в сетку, Ветвей любил хруст. И ты нашел куст! И, выбравши ветку, Не вырезал хлыст И сделал не клетку, А, внемля рассудку, Ты выдолбил дудку… Вот лист. Он был чист. Тут всё было пусто. Он станет холмист, Скалист и ветвист От грубого чувства. И это — искусство! Мое это право! Я строю свою Державу, Где заново всё создаю! 1939

"В промежутках…"{47}

В промежутках Между штормами Воды кажутся покорными. В промежутках Между войнами Очень трудно быть спокойными 1939

Муза{48}

Ночь была, мгла легла. Но, как порох, Вспыхнул вдруг алый свет в светофорах, Значит, город, не спишь! И намокшие клочья афиш Шевельнулись в ночи на заборах… Белый свет в светофорах, Желтый свет в светофорах. Странный шорох откуда-то с крыш! Вот он ниже, но скрыла мгла. Вот он ближе, из-за угла. Шелестят вымпела? Или дворницкая метла Расчищает устало Мусор в недрах квартала? Или в сквере качнулась ветла? Нет! Донесся шелест крыла, это Муза была. Муза. Летала! Летала вокруг квартала. Перед входом в чертог, У портала, Вдоль метало ее, поперек… Трепетала! Древнегреческий помню язык. Понимать я его не отвык. Поскорее Поднимаю я Музу, веду В темный сад, потому что в саду, мощно грея, Озаряя волшебным огнем Незаметным, невидимым днем — только ночью, Только ночью, среди темноты, Существуют такие цветы. И воочью Вижу я: да, она! Вся бела. Это — Муза! За плечами у ней два крыла. Это — Муза! "Муза! Ждал тебя, Муза, давно. Прилетела?.." Только вижу — алеет пятно, Багровеет, синеет пятно… "Муза, ранена?" — "Да!" — "И давно? Где? В чем дело?" "Расколовшийся мрамор Афин, Брызги крови до горных вершин, Клочья мяса…" Муза! Ты это говоришь, Или слышится шелест афиш: "Оборона Парнаса!", "Оборона Парнаса!". Из Эллады, с парнасских вершин, Из немецкого плена, Где от слез поднялась на аршин Иппокрена[49], Прилетела ты к нам, Мельпомена! "Черт возьми! У парнасских вершин Шваб потребовал пива графин. Но не впрок. Даже пена Издает запах тлена!" — Так мне крикнула Муза. С крыла Кровь извилистой струйкой текла, запекалась. "На Парнасе вчера я была. До последнего срока была И сражалась! У убитых винтовки брала и сражалась! И Борей меня вынес, суров, Там из пламени книжных костров. Вы мне рады?" — "Да, мы рады! Здесь, у гиперборейских снегов, Ты защиту найдешь от врагов, Дочь Эллады!" 1936, 1941

Дым отечества{49}

Ты знаешь пословицу: мы говорим, Что сладок бывает отечества дым…[50] Я дым этот сладкий вдыхал наяву. Послушай! Когда ты вернешься в Москву, Немедленно в Кунцеве[51] побывай, Да, в Кунцеве! Кунцева — Не забывай! А дальше к Татаровке[52] надо пройти, Не так далеко это — рядом почти. Ну, словом, к Татаровке, друг мой, пройди, Серебряный Лог[53] за деревней найди, У этого Лога костер разведи и глины возьми. Слышишь,— глины, мой друг, Которой поблизости много вокруг. Вот этой-то глины в костер и добавь, И сладким ты дымом надышишься въявь! Горят эти глины! Ты понял? Горят И, жарко горя, издают аромат. Ну да,— аромат! Верь мне, друг,— аромат! И тот аромат, точно мед, сладковат. Поверь — никакого тут нет волшебства, А просто, где плещет волною Москва, Там есть отложения юрских слоев[54], Цветов отпечаток, надкрылий жуков, И рыбьих чешуек, и игол сосны,— Всё есть в этих глинах — и сладость весны, И осени горечь! Но где на земле Ты запах цветов ощутил бы в золе Горящей земли? Где пылает она, Даря ароматом пьянее вина?! Да, друг мой! Ты в Кунцеве часто бывал И, кажется, даже на даче живал, Там в парке Смирновском ты пиво пивал, Глотал "эскимо", торопясь на вокзал, А вот не вдыхал ты отечества дым, О коем так часто мы все говорим! 1942

Страна-холодырь{50}

Так вот ты какая, страна-холодырь! Все в елочках горбятся горы. А город — он точно огромный пустырь — Заборы, заборы, заборы… Но есть за заборами и дома, Не только дома — домища, Заводы и домны огромны весьма, Хоромы, светелочки и терема, И в улицах снежных гуляет сама Восточная злая пушная Зима — Всё ходит, всё бродит, всё ищет. Вот в дом Домовитых стучится она, Псов будит косматых и сытых И шепчет во мрак слухового окна: "Вставай, гражданин Домовитых! Вставай, Домовитых, и двери открой!" — "А кто там так поздно стучится?" — "Я чтица! Пришла я читать Домострой[55]. Открой, Домовитых! Я — чтица. И книжник со мною, из дальних он мест, Брада наподобье лопаты. А имя его: Сильвестр[56], Сильвестр… Слыхал про такого попа ты?" Бормочет хозяин, в мерцании звезд Неслышно назад отступая: "Какой еще там еще поп Селевестр, Не знал про такого попа я…" Отходит Зима, и в другие дома, В соседние, тоже стучится: "Откройте!" — "А кто там?" — "Да я же сама!" — "А кто это ты?" — "Меховщица!" И тут не впустили. "Иди,— говорят,— Чего,— говорят,— ты забыла?" — "Впустите! Я здесь. Не хочу я назад! Не рушатся стены, полы не горят… О, тишь глубочайшего тыла! Я чую, кочуя: не взвоет снаряд Над крышами зло и уныло, Не рушится свод, потолки не горят… О, тишь глубочайшего тыла! О, белых равнин глубочайшая грусть! Рек медленное теченье!.. Я ранена в сердце! Я здесь нахожусь Для длительного леченья…". Леченье? Молчанье… Мерцанье огня. И снова, рыдая, горюя: "Впустите!" — "А кто там?" — "Впустите меня! Я — странница, вам говорю я". Ну вот и впустили. Ну что ж не вошла? "Чего,— говорят,— не вошла ты? Куда же умчалась, так зла и бела? В какие стучишься палаты?" В палаты? Куда там! На снежный пустырь Умчалась, горюя, играя… И мечется следом норд-ост—поводырь… Так вот ты какая, страна-холодырь! Снега без конца и без края. И месяц козлиные точит рога О звезды там, в бездне туманной. Так вот ты какая! Вьюга, Тайга, Оледенелые берега, Шишига под крышею банной… Забудьте обычай странный — Пользоваться эмалированной ванной! Снега, Тайга, Вьюга. И город не спит, погруженный в снега, Морозный, косой, деревянный. * Такой и тебе показалась Сибирь,— Ты видел не лес и не горы, А в первую очередь этот пустырь — Заборы, заборы, заборы… Но выросли там Не дома-терема, А замки, настолько могучи, Что стены, как горные кручи, Уходят под самые тучи. О ветер! По тундрам ты ночи и дни Носился, бездушен, бездомен. Дохни и раздуй золотые огни У домен, у домен, у домен! Граненая Обь, Златоокий Иртыш, Ангарские ясные воды — Повсюду, куда ты ни поглядишь,— Заводы, заводы, заводы! Над сводами их золотой листопад, Над сводами их голубой снегопад… О, тишь глубочайшего тыла! Сибирь-холодырь,— про тебя говорят, К тебе эта кличка пристыла. Но в час, когда крепости вражьи горят, Мы знаем, откуда берется снаряд,— Холодной рукою смертельный заряд Не ты ли в него вложила: Вздохнула Вдохнула В волшебный снаряд Дыханье глубокого тыла! 1942

Кружева{51}

Я не знаю — она жива или в северный ветер ушла, Та искусница, что кружева удивительные плела В Кружевецком сельсовете над тишайшею речкой Нить. Кружева не такие, как эти, а какие — не объяснить! Я пошел в Кружевной союз[57], попросил показать альбом, Говорил я, что разберусь без труда в узоре любом. Мне показывали альбом. Он велик, в нем страницы горбом, И, как древних преданий слова, по страницам бегут кружева. Разгадал я узор-сполох, разгадал серебряный мох, Разгадал горностаевый мех, Но узоров не видел тех, Что когда-то видал в сельсовете Над тишайшею речкой Нить — Кружева не такие, как эти, а какие — не объяснить! Я моторную лодку беру, Отправляюсь я в путь поутру — ниже, ниже по темной реке, Сельсовет вижу я вдалеке. Не умеют нигде на свете эти древние тайны хранить, Как хранили их здесь, в сельсовете, над тишайшею речкой Нить Славен древний северный лес, озаренный майским огнем! Белый свиток льняных чудес мы медлительно развернем. Столько кружева здесь сплели, что обтянешь вокруг земли — Опояшшь весь шар земной, а концы меж землей и луной Понесутся, мерцая вдали… Славен промысел кружевной! Это те иль не те кружева? Мастерица! Она жива? Да жива! И выходит она, свитой девушек окружена. Говорит она: "Кружева мои те же самые, те же самые, Что и девушки и молодушки. Не склевали наш лен воробушки! Не склевали лен черны вороны, разлетелись они во все стороны! Кружева плету я снова. Вот он, свиток мой льняной. Я из сумрака лесного, молода, встаю весной. Я иду! Я — на рассвете! Встретьте девицу-красу В Кружевецком сельсовете, в древнем северном лесу!" 1932, (1944)

Ключ{52}

День кончился. Домой ушел кузнец — Знакомый, даже свойственник мне дальний. Я в кузнице остался наконец Один. И вот, склонясь над наковальней, Ключ для очей, для уст и для сердец Я выковал. Мерцал он, как хрустальный, Хоть был стальным,— та сталь была чиста, И на кольце твое стояло имя. Тебе я первой отомкну уста! И я пришел и отомкнул уста. Но тотчас их связала немота — Так тесно сблизились они с моими! Тут сердце я открыл твое ключом, Чтоб посмотреть, что будет в нем и было. Но сердце не сказало ни о чем, Чего б не знал я. Ты меня любила. И я решил открыть твои глаза, Чтоб видеть всё смогли они до гроба. Но за слезой тут выпала слеза… Я говорю: не радость и не злоба, А слезы затуманили глаза, Чтоб ничего не видели мы оба! (1945)

Тоска{53}

Жил на свете я до сорока лет И не знал никогда, что такое тоска. Нет. Даже знать я не знаю, что такое тоска. Мне Никогда не бывала она близка. Ни ночами во сне И ни наяву Никогда не зову Эту самую деву я, Грусть. Говорят иногда, Что она и сюда Заезжала — И пусть! Я, появится если она, Улыбнусь, А объявит она, что со мною должна Повстречаться одна,— Рассмеюсь. Я ее не боюсь! Что такое она? Если взвесить всё и учесть — Есть на свете Надежда, и Вера, "и Мудрость, И есть Месть, и Гордость, и Ревность, и Верность, и Страсть… А с тоской этой, с Грустью,— Ни в рай и ни в ад не попасть. Пусть имеет она над другими верховную власть. Да уж лучше к земле я ничком припаду Да зароюсь в пески, Захочу — улечу на другую звезду, А уйду от тоски. У меня две руки, У меня кулаки, А у ней под глазами круги велики. У меня есть товарищи-весельчаки… Ьоже мой, Помоги Мне уйти от тоски! (1945)

Эрцинский лес{54}

Я не таил от вас Месторожденья руд. Пусть ваш ласкает глаз Рубин и изумруд, И матовый топаз, И золотой янтарь. Я звал вас много раз Сюда — Недавно, Встарь. Я говорил, что дик Мой отдаленный край. Я говорил: "Язык Деревьев изучай!" Я звал вас много раз Сюда, в Эрцинский лес[58], Чьи корни до сердец, Вершины до небес! Я звал вас много раз И на степной простор, Где никогда не гас Пастушеский костер. Я звал вас в пыльный рай Необозримых стад. Делить всё, чем богат, Я был бы с вами рад. Но посылали вы Сюда лишь только тех, Кто с ног до головы Укутан в темный грех. Ведь правда было так? Труби, норд-ост могуч, Что райских птиц косяк Летит меж снежных туч. Косяк безгрешных душ Ему наперерез. Пути, зима, завьюжь! В снегах Эрцинский лес. В снегах Эрцинский лес, В снегах Эрцинский лес, Чьи корни до сердец, Вершины до небес! 1933, 1945

"Замечали — По городу ходит прохожий?.."{55}

Замечали — По городу ходит прохожий? Вы встречали — По городу ходит прохожий, Вероятно, приезжий, на нас непохожий? То вблизи он появится, то в отдаленье, То в кафе, то в почтовом мелькнет отделенье. Опускает он гривенник в щель автомата, Крутит пальцем он шаткий кружок циферблата И всегда об одном затевает беседу: "Успокойтесь, утешьтесь — я скоро уеду!" Это — я! Тридцать три мне исполнилось года. Проникал к вам в квартиры я с черного хода. На потертых диванах я спал у знакомых, Приклонивши главу на семейных альбомах. Выходил по утрам я из комнаты ванной. "Это гость,— вспоминали вы,— гость не незваный, Но, с другой стороны, и не слишком желанный. Ничего! Беспорядок у нас постоянный". "Это гость",— поясняли вы мельком соседу И попутно со мной затевали беседу: "Вы надолго к нам снова?" — "Я скоро уеду!" — "Почему же? Гостите. Придете к обеду?" — "Нет". — "Напрасно торопитесь. Чаю попейте. Отдохните да, кстати, сыграйте на флейте". Да! Имел я такую волшебную флейту. За мильоны рублей ту я не продал бы флейту. Разучил же на ней лишь одну я из песен: "В Лукоморье далеком чертог есть чудесен!" Вот о чем вечерами играл я на флейте. Убеждал я: поймите, уразумейте, Расскажите знакомым, шепните соседу, Но, друзья, торопитесь,— я скоро уеду! Я уеду туда, где горят изумруды, Где лежат под землей драгоценные руды, Где шары янтаря тяжелеют у моря. Собирайтесь со мною туда, в Лукоморье! О! Нигде не найдете вы края чудесней! И являлись тогда, возбужденные песней, Люди. Разные люди. Я видел их много. Чередой появлялись они у порога. Помню — некий строитель допрашивал строго: "Где чертог? Каковы очертанья чертога?" Помню также — истории некий учитель Всё пытал: "Лукоморья кто был покоритель?" И не мог ему связно ответить тогда я… Появлялся еще плановик, утверждая, Что не так велики уж ресурсы Луккрая, Чтобы петь о них песни, на флейте играя. И в крылатке влетал еще старец хохлатый, Непосредственно связанный с Книжной палатой "Лукоморье! Изволите звать в Лукоморье? Лукоморье отыщете только в фольклоре!" А бездельник в своей полосатой пижамке Хохотал: "Вы воздушные строите замки!" И соседи, никак не участвуя в споре, За стеной толковали: "А?" — "Что?" — "Лукоморье?" — "Мукомолье?" — "Какое еще Мухоморье?" — "Да о чем вы толкуете? Что за исторья?" — "Рукомойня? В исправности". — "На пол не лейте!" — "Погодите — в соседях играют на флейте!" Флейта, флейта! Охотно я брал тебя в руки. Дети, севши у ног моих, делали луки, Но, нахмурившись, их отбирали мамаши: "Ваши сказки, а дети-то все-таки наши! Вот сначала своих воспитать вы сумейте, А потом в Лукоморье зовите на флейте!" Флейту прятал в карман. Почему ж до сих пор я Не уехал с экспрессом туда, в Лукоморье? Ведь давным бы давно уж добрался до гор я, Уж давно на широкий бы вышел простор я. Объясните знакомым, шепните соседу, Успокойте, утешьте,— я скоро уеду! Я уеду, и гнев стариков прекратится, Злая мать на ребенка не станет сердиться. Смолкнут толки соседей, забулькает ванна, Распрямятся со звоном пружины дивана. Но сознайтесь! Недаром я звал вас, недаром! Пробил час — по проспектам, садам и бульварам Все пошли вы за .мною, пошли вы за мною, За моею спиной, за моею спиною. Все вы тут! Все вы тут! Даже старец крылатый, И бездельник в пижаме своей полосатой, И невинные дети, и женщина эта — Злая спорщица с нами, и клоп из дивана… О, холодная ясность в чертоге рассвета, Мерный грохот валов — голоса океана, Так случилось — Мы вместе! Ничуть не колдуя, В силу разных причин за собой вас веду я. Успокойтесь, утешьтесь! Не надо тревоги! Я веду вас по ясной, широкой дороге. Убедитесь: не к бездне ведет вас прохожий, Скороходу подобный, на вас непохожий,— Тот прохожий, который стеснялся в прихожей, Тот приезжий, что пахнет коричневой кожей, Неуклюжий, но дюжий, в тужурке медвежьей. Реки, рощи, равнины, печаль побережий. Разглядели? В тумане алеют предгорья. Где-то там, за горами, волнуется море. Горы, море… Но где же оно, Лукоморье? Где оно, Лукоморье, твое Лукоморье? 1935, 1945

"От печки Я оттер бы Гоголя…"{56}

От печки Я оттер бы Гоголя. "Свои творения губя,— Я крикнул бы ему,— не много ли Берете, сударь, на себя?!" И, может быть, хоть пачку листиков Я выхватил бы из огня, Чтоб он послушался не мистиков И не аскетов, А меня! 1945

Путешественник{57}

Друзья меня провожали В страну телеграфных столбов. Сочувственно руку мне жали: "Вооружен до зубов? Опасностями богата Страна эта! Правда ведь? Да? Но мы тебя любим, как брата, Молнируй, коль будет нужда!" И вот она на востоке, Страна телеграфных столбов, И люди совсем не жестоки В стране телеграфных столбов, И есть города и селенья В стране телеграфных столбов Гулянья и увеселенья В стране телеграфных столбов! Вхожу я в железные храмы Страны телеграфных столбов, Оттуда я шлю телеграммы — Они говорят про любовь, Про честь, и про грусть, и про ревность, Про то, что я все-таки прав. Твоих проводов песнопевность Порукой тому, телеграф! Но всё ж приближаются сроки, Мои дорогие друзья! Ведь я далеко на востоке,— Вам смутно известно, где я. Ищите меня, телефоньте, Молнируйте[59] волю судьбы! Молчание… На горизонте Толпятся немые столбы. 1945

След{58}

А ты? Входя в дома любые — И в серые, И в голубые, Всходя на лестницы крутые, В квартиры, светом залитые, Прислушиваясь к звону клавиш И на вопрос даря ответ, Скажи: Какой ты след оставишь? След, Чтобы вытерли паркет И посмотрели косо вслед, Или Незримый прочный след В чужой душе на много лет? 1945

Ночь{59}

Кто дал тебе совет, закончив счет побед, А также и потерь, Теперь, замкнувши дверь, угреться и забыться? Ты этому не верь! Так не случится! Не спишь? Не ты один. И ей всю ночь не спится. Она полна машин, полна афиш, витрин И вновь полна мужчин, смеясь не без причин, Не спит Столица. Ничто не спит во мгле — Кипит асфальт в котле, кипит вино в бутылях, Не спят, летя на крыльях, не спят в автомобилях, Не спит огонь в золе. И зреет на земле Очередное чудо. Предугадать его Имеешь полномочья. Быть может, оттого Тебе не спится Ночью! 1945

Правда{60}

В равнинах Востока, багряных от зноя, Где водит июль соляные смерчи, Тревожно сжимается сердце родное… Ты просишь меня: "Отвечай! Не молчи!. Ведь скоро и осень. И ливень осенний Ударит о крыши, железо дробя. Ответь! Не молчи!" Но, взамен объяснений, Я песню пою про тебя, про тебя! Нет! Я не молчу. Мы увидимся скоро, Тебя обниму я, всё больше любя. Но слышишь! — взамен телефонного спора, Ты слышишь! — взамен телеграфного вздора Я песню пою про тебя, про тебя! Где я? Я в народом наполненных залах, В высоких мансардах, в богатых дворцах. Бываю на пристанях я и вокзалах, На пашнях, в болотах и на солонцах. Я в небе бываю, где солнце цветное, Могущество туч и ветра горячи. Я в шахтах и там, за магнитной стеною, Где денно и нощно куются мечи. Я всюду! И ты. Ты повсюду со мною! Не надо тревожиться, сердце родное. А ты говоришь: "Отвечай! Не молчи!" Волнуешься ты. И последних известий У старого радио трепетно ждешь. Но ты не тревожься. Мы вместе! Мы вместе! А всё остальное — глубокая ложь. 1945

Народ-победитель{61}

Возвращались солдаты с войны. По железным дорогам страны День и ночь поезда их везли. Гимнастерки их были в пыли И от пота еще солоны В эти дни бесконечной весны. Возвращались солдаты с войны. И прошли по Москве, точно сны,— Были жарки они и хмельны, Были парки цветами полны. В зоопарке трубили слоны,— Возвращались солдаты с войны! Возвращались домой старики И совсем молодые отцы — Москвичи, ленинградцы, донцы… Возвращались сибиряки. Возвращались сибиряки — И охотники, и рыбаки, И водители сложных машин, И властители мирных долин,— Возвращался народ-исполин… Возвращался? Нет! Шел он вперед, Шел вперед Победитель народ! 1945

"Пластинок хриплый крик…"{62}

Пластинок хриплый крик, И радиовещанье, И непрочтенных книг Надменное молчанье, И лунный свет в окне, Что спать мешал, тревожа,— Мы оценить вполне Сумели только позже, Когда возникли вновь Среди оторопенья Моторов мощный рев, И музыка, и пенье, И шелест этих книг, Мы не дочли которых, И круглый лунный лик, Запутавшийся в шторах, И в самый поздний час Чуть зримый луч рассвета… Подумайте! У нас Украсть хотели это!.. 1945

Облака{63}

Облака! Не достать вас руками. Да и это ли надобно мне? Облака! Окружен облаками, Я бы мчался на черном коне Через горы, к восточной стране, К дому с низкими потолками, Чтобы там за семью замками С холодеющими щеками Ты бы вышла навстречу мне. Но уходит он в дальние дали, Путь, который весь в тормозах. И на самом последнем вокзале Ты одна в карболовом зале[60] Со слезами в зеленых глазах. Облака! На высокую крышу За Москвою-рекою взойду И увижу я всё и услышу… Вот и ласточка вьется в саду На свою, на мою ли беду… Облака В сорок пятом году! 1945

Баллада про великий путь{64}

Великий путь! Великий путь! Когда идет состав-колосс, В чугунном рокоте колес Я слышу голос: "Не забудь! Отец твой[61] строил этот путь!" - Кричит мне каждый паровоз. Я вспоминаю эти дни По сорок градусов в тени — Кочевничьих урочищ лень, Даль, где ни сел, ни деревень. Я вспоминаю этот путь — Сквозь степь, где блещут солонцы. Стальную нить вперед тянуть Вы шли, упорные отцы! Отец мой скважины бурил, Водой пустыню одарил,— Я помню котлованов муть. Отец мой строил этот путь. С Урала — прямо на Восток, На Золотой далекий Рог[62], Отцы сумели дотянуть К началу века этот путь. Служебный помню я вагон — Был, как огонь, багряный он. А я, ребенок, из окна Под насыпь глядя, под откос, Среди полыни и берез То зебру видел, то слона. В чем правда этих детских грез? Не зря играл я в ту игру — Коров считал за кенгуру, За тигров принимал телят, Когда в кустах они шалят. Псы-львы рычали у дорог, Ведущих прямо на Восток. Уже среди ребячьих игр Я знал, что уссурийский тигр Совсем не сказка, явь почти… А что-то дальше на пути? И говорил отец: "Мечтай! Поедешь в гости и в Китай, А из Китая и в Сиам[63], А там — куда захочешь сам, Поедешь в гости ты к друзьям! С кем хочешь, будешь ты дружить, Но по-соседски мирно жить Ты с ними должен! Не забудь! Затем и строю этот путь". Отец мой умер… Но ко мне Вчера явился он во сне. Был в белом кителе своем, Кокарда — якорь с топором — Сверкала на фуражке. Он Искал служебный свой вагон, Вагон багряный, как огонь… Сказал отец: "Событий суть Ясна! Я строил этот путь — Путь через степь, и через лес, И через горы до небес. А в страны грез своих мосты, Надеюсь, сам достроишь ты. Осуществить твои мечты Я не успел. Не обессудь!" И грохотал из темноты Толпой колес Великий путь! 1945

"Мне кажется, что я воскрес…"{65}

Мне кажется, что я воскрес. Я жил. Я звался Геркулес. Три тысячи пудов я весил. С корнями вырывал я лес. Рукой тянулся до небес. Садясь, ломал я спинки кресел. И умер я… И вот воскрес: Нормальный рост, нормальный вес Я стал как все. Я добр, я весел. Я не ломаю спинки кресел… И все-таки я Геркулес. 1945

Лукоморье{66}

Кто ответит — где она: Затопило ее море, Под землей погребена, Ураганом сметена? Кто ответит — где она, Легендарная страна Старых сказок — Лукоморье? Это я отвечу вам: Существует Лукоморье! Побывал мой пращур там, Где лукой заходят в море Горы хладные. У скал Лукоморье он искал — Волшебную эту местность, Страну великих сокровищ, Где безмерна людская честность, Ко немало див и чудовищ. Здравствуй, северная Русь! Ты, Югра-соседка[64], здравствуй! Сказка, здесь над былью властвуй! Различить вас не берусь. Ветер северный, могуч, гонит тучи снеговые,— У них выи меховые. Белки валятся живые. Соболя летят седые из косматых этих туч, Прямо в тундру, за Урал. Там мой пращур их и брал. Мол, к нашим дырявым овчинам Пришьем драгоценны заплатки И сбудем заморским купчинам Мы красного меха в достатке. Что мой пращур? Голытьба! Он в лохмотьях шел тайгою. Но свела его судьба с мудрой бабою-ягою, То есть с женщиной в яге — в теплой северной одежде. Я о встрече той в тайге вспоминаю и в надежде, Что этнографы прочтут и обдумать им придется Всё изложенное тут. Шуба женская зовется Там, на севере, ягой. Знай, этнограф дорогой! Баба-яга сердита. "Ну,— говорит,— погоди ты! Зря,— говорит,— не броди ты! Женю я тебя на внучке, Возьмет в золотые ручки". Верно, пращур? Было так? Золотым копьем блистая, Поджидала вас, бродяг, дева-идол золотая[65], Сторожила берега Мангазеи и Обдорья[66], Неприступна и строга, охраняла Лукоморье. Злата шкура на плечах, Золотой огонь в очах,— Грейся, пращур, в тех лучах! "Ах, гостеприимна, В чуме вот только дымно! В губы не целовала, Мерзлую рыбу давала, О чем она толковала?" —"Пусть бьются князья с князьями — Народы будут друзьями". Ты остался, пращур, там? Венчан снежными венцами? Ложе устлано песцами? Нет! К волшебным воротам За тобою по пятам Шел Куракин[67] со стрельцами, Со стрельцами да с писцами за тобою по пятам. Шли не с чистыми сердцами к Лукоморским воротам. И закрылись ворота, и в туман укрылись горы, Схоронилася в Обдоры дева-идол золота. И волны гремели на взморье, И ветры над камнем шумели: Исчезло, ушло Лукоморье, — Хранить вы его не сумели! Лукоморье! Где оно? Не участвую я в споре Тех ученых, что давно потеряли Лукоморье На страницах старых книг, в незаписанном фольклоре. Знаю я: где север дик, Где сполоха ал язык,— Там и будет Лукоморье! Там, у дальних берегов, где гремят морские воды, Где восстали из снегов возрожденные народы,— Лукоморье там мое! Там стоит она, богата, Опираясь на копье, а быть может, на ружье, Молодая дева Злата. Я не знаю, кто она — Инженер или пастушка, Но далекая избушка, что за елками видна, Снова сказками полна. Здравствуй, дивная страна! 1945

Царь природы{67}

И вдруг мне вспомнилось: Я — царь! Об этом забывал я годы… Но как же быть? Любой букварь Свидетельствовал это встарь, Что человек есть царь природы! Одевши ткани и меха, На улицу я молча вышел. Прислушиваюсь. Ночь тиха. Себе я гимнов не услышал. Но посмотрел тогда я ввысь, Уверенности не теряя, И вижу: Звезды вдруг зажглись, Как будто путь мне озаряя И благосклонно повторяя: "Ты — царь природы! Убедись!" Что ж, хорошо! Не торопясь, Как будто просто так я, некто, Не царь и даже и не князь, Дошел я молча до проспекта. Как убедиться мне скорей, Высок удел мой иль плачевен? При свете фар и фонарей Толпу подобных мне царей, Цариц, царевичей, царевен Я наблюдал. Со всех сторон Шли властелины без корон. Я знал, что в этот поздний час Царь воздуха, забыв про нас, Витал меж туч. Владыка касс Свои расчеты вел сейчас. Царь лыж блуждал по снежным тропам. Царь звезд владычил телескопом. А царь бацилл над микроскопом Склонился, щуря мудрый глаз. Я наблюдал. Издалека Заметил я: царь-оборванец, Великий князь запойных пьяниц, Ничком лежит у кабака. А тоже царь. Не самозванец. А вот я вижу пешехода, Одетого вдвойне пестрей Всех этих остальных царей И при короне. Брадобрей Ему корону на полгода Завил, как то диктует мода. Эй, вы! Подвластна вам природа? Ну, отвечайте поскорей! Вам сотворили чудеса В искусствах, равно как в науке, Вам покорили небеса, Вам атом передали в руки. Цари вы или не цари, А существа иной породы? Быть может, врали буквари, Что человек есть царь природы Во множестве своем один? "Эй ты, природы господин! Скажи мне: царь ты или князь? Дерзаешь ты природой править?" А он в ответ: "Прошу оставить Меня в покое!" И, боясь, Что, может быть, его ударю, Что кулаки я, вздрогнув, сжал, Он, недостойно государя, По-мышьи пискнув, отбежал. О царь! Прошу тебя: цари! Вынь из ушей скорее вату! К тебе, возлюбленному брату, Я обращаюсь — посмотри! Разбужен оттепелью ранней, Услышишь завтра даже ты: Она трубит из темноты Со снежных крыш высоких зданий В свой серебристый звонкий рог, Сама Весна! Ясак, оброк — Как звать не знаю эту дань — И ты берешь с природы. Встань! Ведь это же твоя земля! Твои обрубки тополя Стоят, сучками шевеля, Тебя о милости моля! Прислушайся к хвале ручьев, Прими посольство соловьев И через задние дворы Иди, о царь своей свободы, Принять высокие дары От верноподданной природы! 1945

"И, по земле моей кочуя…"{68}

И, по земле моей кочуя, Совсем немногого хочу я: Хочу иметь такую душу, Чтоб гибло всё, что я разрушу; Хочу иметь такую волю, Чтоб жило всё, чему позволю; Сердце хочу иметь такое, Чтоб никому не дать покоя; Хочу иметь такое око, Какое око у пророка. Вот что хочу,— хочу глубоко! 1945

Любовь{69}

Ты жива, Ты жива! Не сожгли тебя пламень и лава, Не засыпало пеплом, а только задело едва. Ты жива, Как трава, Увядать не имевшая права. Будешь ты и в снегах Зелена, и поздней Покрова[68]. И еще над могилой моей Ты взойдешь, как посмертная слава. И не будет меня — Ты останешься вечно жива. Говори не слова, А в ответ лишь кивай величаво— Улыбнись и кивни, Чтоб замолкла пустая молва. Ты жива, Ты права, Ты отрада моя и отрава. Каждый час на земле — Это час твоего торжества! (1946)