Стихотворения и поэмы

Нет, не только не отказался, но, напротив, в 60—70-е годы поэт намечает новый подход к теме Лукоморья. Он обращается к таким областям современной науки, в которых особенно большую роль играет творческое предвидение, пространственное воображение и умение предвосхитить то, чего "еще никогда не бывало". Речь идет прежде всего о космогонии и физике элементарных частиц, также о генной инженерии и компьютерной технике, то есть о тех областях современной науки, в которых действительность неизбежно переплетается с гипотезами, в которых микромир соотносится с макромиром. Стремление не упрощать концептуальной структуры поэзии обратило внутренний взор Леонида Мартынова именно к лирико-философскому осмыслению и самых малых и самых больших величин мироздания.

Не приходится сомневаться, что поиски темы Лукоморья в новых достижениях и открытиях метанауки были во всех смыслах благотворными для Леонида Мартынова. Концептуальность мышления сказывалась даже на некоторых личных его привычках. В кругу литераторов была широко известна любовь Леонида Мартынова к собиранию камней странной конфигурации. Ему казалось, что под грубой оболочкой естества в камнях кроется что-то изначальное, мощное, первобытное, такое, что жаждет вырваться из глубины материи. Кстати сказать, и в изделиях древних мастеров из камня, кости и дерева его интересовали приметы все того же "прасознания", которое крылось где-то в глубине, но которое художник сумел освободить и явить духовному взору человека.

Сознанье есть во всей Вселенной:

Есть смысл и в стуже, и в огне,

В небесной молнии, и в пенной,

О скалы бьющейся волне.

Осмысленность есть даже в птицах —

так начинается одно из самых значительных философских стихотворений поэта, "Разум бескрылых", в котором он вслед за Тютчевым утверждал не только прямую — "человек — природа", но и обратную — "природа — человек" — взаимосвязь.

Концептуальность мышления Леонида Мартынова основывалась на всепроникающем универсальном детерминизме. Причем он полагал, что если есть взаимозависимость явлений и предметов бытия, то она должна распространяться и на "хаос родимый", как когда-то обозначил другое вселенское начало Тютчев. Эта попытка установить гармонию на новом современном уровне понимания взаимообусловленности вещей и явлений и противостоящего им хаоса ярко проявилась в стихотворениях, которые позже составили основу книг "Узел бурь" (1979) и "Золотой запас" (1981).

В этих книгах приметно расширились мифологические, исторические ассоциации и сюжеты. Однако увеличился и драматизм внутреннего разлада, который коренился все в тех же тютчевских глубинах в их современном преломлении, в мучительных размышлениях "про древний хаос, про родимый". Усилилось чувство зависимости личности от космических сил и связей, что так характерно было еще для лирики Блока.

Ни в творчестве, ни в личной жизни Леонид Мартынов не был однолинеен, однозначен. Вот почему во многих его стихах закодировано неизмеримо больше, чем это можно уловить при самом пристальном чтении. Ведь он не чуждался ничего таинственного, странного, не познанного человеком в окружающем мире. Напротив, именно к этим непознанным факторам нашего бытия он испытывал жгучий и в чем-то по-детски непосредственный интерес. При всем том следует подчеркнуть, что и в начале 30-х годов, и позже, в период критических проработок за "Лукоморье" и "Эрцинский лес", он неизменно черпал запас новых сил и нового творческого воодушевления именно в своей концепции разумного мироустройства и в разумных, то есть взаимообусловленных, связях и соотношениях явлений.

В последний период жизни Леонида Мартынова влияние этой лирико-философской концепции на его художественное творчество оставалось неколебимым.

Словно бы разрешая какой-то давний спор с самим собой, что важнее для истинного художника — "признание мира" или "отказ от него", Леонид Мартынов в книге "Узел бурь" заметил, что самые лучшие стихи те, которые написаны "несмотря ни на что". Это "несмотря ни на что" было и оставалось его пафосом и его душевной опорой до последних дней жизни, когда невзгоды одна за другой обрушивались на него: не стало жены и верного друга Н.А. Мартыновой-Поповой, болезнь и одиночество, казалось бы, совсем одолели поэта. Правда, близкие друзья помогали Леониду Мартынову всем, чем могли, но несравненно большую помощь он оказывал себе сам, продолжая писать "несмотря ни на что"! Его жизнь была жизнью подвижника, а его вера была верой огнепоклонника, если понимать под огнем — вечный огонь поэзии.

Ход времени, который для Леонида Мартынова всегда являлся мировоззренческой доминантой творчества, теперь, в 70-х годах, обретал большую личностную окраску. Поэт чувствовал ускорение времени, как говорится, всеми фибрами души. Он готов был сравнить его с песочными часами, чья струйка неумолимо, неостановимо стекает вниз. Но есть У Леонида Мартынова и другие решения этой темы. В стихотворении "Когда блистательный художник Время…" он пишет, что "художник Время" должен нести ответственность за все земное бытие — будь это Упадок нравов в Древнем Риме или современное обожествление "персоны в золоченой раме". Бремя личной ответственности и есть одно из проявлений свободы. А поскольку "отказ от мира" — это по существу отказ от свободы, от творческого самовыражения, то художник никогда не пойдет на добровольную творческую смерть. Он может смягчить краски, притупить тона, но он не может и не захочет исказить облик своего века.

Леонид Мартынов как и прежде познавал его сквозь призму личных переживаний, которые теперь обретали новую глубину и новую масштабность. Время-пространство уже целиком подчинялось власти поэта; конкретная хронология его занимала мало, ибо лирическое переживание образовывало единый поток, в котором парадоксально сочетались цветные осколки "звезд", мерцающие игрой разнообразных значений. Жизненный порыв художника не ослабевал до последней строки. Внутренний его мир был способен включить все значения и метаморфозы мира внешнего:

Внешний мир изменился

Не настолько еще за полвека,

Чтобы в нем поместился

Весь внутренний мир человека.

("Внутренний мир")

Обращая свой внутренний взор то во времена Кирилла и Мефодия, то во времена Колумба, то в иные исторические времена, Леонид Мартынов никогда не терял чувства современности и ответственности за все бытие земное. Его понимание творческой свободы вполне совпадает с классической формулировкой: свобода — это познанная необходимость. Его социально-нравственная позиция столь же классична. "Силовое поле" воображения позволяло ему включать в стихотворение различные исторические и временные пласты, органически сплавлять их в поэтический текст высокой пробы с помощью все той же "магии слова", о которой шла речь и которая, пожалуй, является зримой приметой творческой индивидуальности Леонида Мартынова. Именно здесь хотелось бы вспомнить Гёте, который в одном из разговоров с И.П. Эккерманом заметил, что если бы фантазия не могла создавать вещи, которые навсегда останутся загадкой для рассудка, то фантазия вообще немного бы стоила.

8

"Я грежу древними преданьями",— заметил Леонид Мартынов в книге "Гиперболы" (1972). И это была правда, если вспомнить Лукоморье или его исторические поэмы. К древним преданьям, конечно же, относятся и мифы, и библейские сказания, и летописные своды, и апокрифы. Короче говоря, это историческая память человечества. Но если для некоторых современных прозаиков и поэтов, особенно в 70-е годы, увлечение мифопоэтической стихией было в какой-то степени скоропреходящей модой, то в творчестве Леонида Мартынова миф нашел философски глубокое и личностное выражение.

Поэт безусловно верил, что миф — вечный источник вдохновения, знал что его невозможно реконструировать или повторить, но не сомневался, что из мифа можно высечь огонь Прометеева озарения.

Энциклопедизм познаний Мартынова в разных областях искусства и литературы — общеизвестен. Поэт исходил из личного опыта, когда писал, что "через мрак средневековья с его античными обломками До мраморного Возрождения добраться было нелегко" ("Млечный Путь"). Но коль скоро прошел этот путь, то уж в своем творчестве, в своей родной стихии он свободно перемещался из эпохи в эпоху и по-своему, по-мартыновски, организовывал художественное время и пространство. Следует подчеркнуть, что именно эти мировоззренческие категории для Леонида Мартынова были основой его безудержных и непредсказуемых "отлетов фантазии".

Ведь шаги "Истории самой", по мысли Леонида Мартынова, не удаляли от нас те или иные события, наоборот, они все время словно бы приближали их к нам. Ибо, писал Мартынов, идут "эпохи за эпохами, и все моложе древность кажется". Здесь — главное зерно его мироощущения. Особенно притягательной для него была универсальность мифа, его человеческая всеобщность. Обращаясь к атлантам Труда и титанам Созидания, поэт говорил:

Закутанные

В дымы избяные

И копоть фабрик с ног до головы,

В пыли космической шары земные

Упорно перекатывали вы.

("Огромные, неповоротливые люди…")

Хронос (сын Урана), Аполлон, Афродита, Геракл, Дедал, Харон (перевозчик душ через Стикс), а также исторические личности, ставшие легендарными, такие, как Геродот, Демокрит, Эмпедокл, Овидий, Кирилл и Мефодий и множество других,— вот персонажи лирико-философских стихотворений Леонида Мартынова, но это персонажи опять-таки по-мартыновски приближенные к нам, созвучные нашей современности, благодаря своим исполинским фигурам.

Существенно, что поэт смело использовал и смысловую емкость, которая заложена в самом понятии мифа (в его древнеклассических вариантах). Вот стихотворение "Мифология". Уже само это слово вызывало в Леониде Мартынове жизненный порыв, который освобождал его от правил так называемого "хорошего" поэтического тона. Поэт охотно Пользовался этой свободой — "открытость" мифа для современного прочтения позволяла ему создавать своих современных "мифорогих" и "ми- Форуко-мифоногих" исполинов, которые, встав во весь свой колоссальный рост, "Уплывают в свете звезд До своих прекрасных гнезд…" ("Мифология"),

Классический миф в творчестве Леонида Мартынова был кладезем неисчерпаемого обновления "вечных" сюжетов, он был источником и "словесной магии", и нового осмысления внутренних состояний. В городском "космосе", который открывался поэту в ночные и дневные часы, тоже было что-то непредсказуемое, как и в его мифологических исполинах. Причем обыденное, повседневное у Леонида Мартынова не просто соседствует со звездными исполинами, но и является естественным их окружением: "В городе — не забывай! — даже гром и тот ночами громыхает, как трамвай!" ("Зеленый хлыст"). В другом стихотворении поэт отмечает, что люди тычутся в подземных переходах, и никак не может рассеяться вечерняя мгла даже тогда, когда электрический свет заливает городские кварталы. И вдруг — внезапно, словно по мановению руки — все преобразуется: ведь с этими переходами, крышами домов, башнями домен граничит "звездная бездна сама"! Такое преображение обыденного во вселенское, естественно для сегодняшнего мировосприятия, ибо житель новых микрорайонов в какой-то степени сам является "микрокосмосом"; в нем в течение дня происходят разнообразные метаморфозы и радость сменяется безотчетной тревогой, душевный покой — внезапным стрессом.

И немыслимо

Вдруг позабыть все волненья и все опасенья

Потому, что — подумай, представь себе это сама —

Так свершаются, может быть, землетрясенья:

Вдруг толчок —

И молчок!

И кромешная тьма!

("Даже Тихий океан…")

Очевидно, что идея взаимозависимости всего сущего получала в творчестве Леонида Мартынова все более емкое и сложное выражение. Как уже говорилось, эта идея всегда помогала поэту в весьма болезненных перепадах его творческой биографии. Причем причина этих явлений была одна и та же — непонимание своеобразного мира, созданного поэтом, непонимание самих основ его художественного бытия. Но в конце концов, именно монизм мышления Леонида Мартынова позволил ему оставаться тем "беспощадным оптимистом", которым он, по словам Антала Гидаша, всегда был. Этот же монизм мышления способствовал тому, что его главная мысль, его главная идея никогда не терялась в частностях, в отступлениях. Он в своей стихотворной практике сознательно шел на нарушения внешнего правдоподобия или фактографизма. Мир видимостей, мир "кажимости" был для него, не менее значительным и важным, чем повседневность, данная в конкретном факте. Например, городской закат, явление в общем-то обычное, ассоциируется у него со странными, апокалипсическими видениями. Ему, охваченному неясной тревогой, кажется, что солнце, которое каждый раз садится за Каменный мост тараща свой скошенный глаз, возвещает о неминуемом конце мира. Но заключает поэт, это древнебиблейское светопреставление, "Как и в прошлый раз, отодвигается":

И косится Солнце, и за Каменным

Беспрепятственно садится мостом.

("Каждый раз")

Стихотворение, написанное в духе художественных видений Гойи, разрешается деловой и слегка иронической концовкой.

Вот почему те или иные мистификации Леонида Мартынова всегда как бы опровергаются, как бы возвращают нас на нашу землю. И мы, его читатели, вновь слышим гудки заводов, шум пролетающих самолетов, видим иной вечерний закат, который "сквозь ясное окно проемы лестниц озаряет…". И это обратное превращение фантазии в реальность неизбежно, ибо, как говорит поэт:

А жизнь идет, а жизнь идет,

Дела по-своему решая!

("Хронос, сын Урана")

В новелле "Исповедь читателя", как это вообще характерно для Леонида Мартынова, рядовое сопрягается с исключительным, обычное с необыкновенным, земное со вселенским. Правда, здесь самым обычным и вроде бы рядовым читателем предстает перед нами лирический герой новеллы. Впрочем, нет надобности пересказывать ее содержание. Но вот что мы узнаем на последних страницах мартыновской прозы. Вся соль, по мнению лирического героя, заключается в том, что жизнь на Земле — не случайность, она не занесена из космоса с метеоритной пылью, а наша земная собственная закономерность! А с другой стороны, это сложный, Длительный, высокодраматический процесс формирования жизни, развивающейся на Земле, должен, по мысли героя, обязательно должен привести к победе порядка над беспорядком, гармонии над хаосом, разума над безумием. И это должно осуществиться, добавляет Леонид Мартынов, пусть не сразу, но везде, всюду и в конце концов — в глобальных масштабах.

До последних дней жизни — Мартынов неожиданно скончался от инсульта 21 июня 1980 года — думы о судьбе европейской культуры глубоко волновали поэта. Он считал себя — и не без оснований — причастным к ней, он верил в ее будущее и завещал свою веру нам. Этот завет звучит тем более значительно и весомо, если вспомнить, что длительное время Леонида Мартынова считали человеком "не от мира сего". Нет, он был именно "от мира сего". Это Леонид Мартынов спасал книжные сокровища Омска, был оперативным журналистом, землепроходцем, ученым-филологом, видным переводчиком, выдающимся мастером художественного слова. За свои заслуги в области литературы Леонид Мартынов был удостоен высокого звания лауреата Государственных премий СССР и РСФСР, за книги стихов "Гиперболы" (1972) и "Первородство" (1965) награжден орденами и медалями. Но прежде всего и главным образом он был человеком, ощутившим себя Словом, если вспомнить здесь изречение Андрея Белого.

Потребность в поэтическом самовыражении доходила у Леонида Мартынова до одержимости. Он любил жизнь, любил во всей ее полноте и противоречивости. Не случайно в его поэзии многократно звучит мотив "жизни живой" и говорится о ее постоянном обновлении.

"Все, что обычно начиналось,— кончается необычайно!" ("Концы и начала") — вот поэтический афоризм, выражающий суть мировосприятия поэта. В самой творческой биографии Леонида Мартынова многое было "не как у всех". В первую очередь это относится к его поэзии, в которой предельная сила лирического самовыражения сочеталась с эпической силой его ищущей, обобщающей мысли. И еще: высший пик его творческих свершений падал не на молодые, не на 20-е, а на последующие годы, на вторую половину нашего столетия. Вот почему и надо сказать прямо: Леонид Мартынов — поэт, определивший облик середины двадцатого века.

Валерий Дементьев

СТИХОТВОРЕНИЯ

Стихотворения,

вошедшие в прижизненное собрание сочинений

"Выдвинутые подбородки…"{2}

Выдвинутые подбородки, Суковатые кулаки… Это было в рабочей слободке Над гранитным бортом реки. Сцапали фараона:[1] "А ну-ка сюда волоки!" Нынче не время оно Над гранитным бортом реки. И разговор короткий — Слова не говоря… Это было в рабочей слободке В пламени Октября, Там, где туман, витая, Плыл над волной реки, Старых архангелов стаю[2] Пряча на чердаки. 1920

Провинциальный бульвар{3}

Провинциальный бульвар. Извозчики балагурят. Люди проходят, восстав от сна. Так и бывает: проходят бури И наступает тишина. Что из того, что так недавно Стыли на стенах кровь и мозг! Толстые люди проходят плавно Через бульвар, где истлел киоск. Что из того, что разрушенных зданий Ясные бреши на восток! Кончились, кончились дни восстаний, Членовредительства и тревог. И только один, о небывалом Крича, в истрепанных башмаках, Мечется бедный поэт по вокзалам, Свой чемоданчик мотая в руках. 1921

"Мы — футуристы невольные…"{4}

Мы — футуристы невольные Все, кто живем сейчас. Звезды остроугольные — Вот для сердец каркас! Проволока колючая — Вот из чего сплетены Лавры благополучия После всемирной войны. Отгородимся от прошлого, Стертого в порошок, Прошлого, былью поросшего, Скошенного под корешок. Разве что только под лупами Станет оно видней… Пахнут землей и тулупами Девушки наших дней. 1921

Алла{5}

Вы уедете скоро. У платформы вокзала Будет биться метель в паровозную грудь. Улетая, завьюжится талая муть. Я назад возвращусь, спотыкаясь о шпалы. Рыжеокая девушка, белая Алла, Не забудьте, кончая намеченный путь, Сквозь окошко вагона свой стан перегнуть, Удивляясь, как быстро Сибирь убежала. И, взлетая на черную спину Урала И спускаясь в долину голодных смертей[3], Вспоминайте о том, как простились устало Мы с больными улыбками умных детей, Чтобы встретиться вновь в суете карнавала Под веселыми масками старых чертей. 1921

"Позднею ночью город пустынный…"{6}

Позднею ночью город пустынный При бертолетовых вспышках зимы[4]. Нежная девушка пахнет овчиной, И рукавички на ней и пимы. Нежная девушка новой веры — Грубый румянец на впадинах щек, А по карманам у ней револьверы, А на папахе алый значок. Может быть, взять и гранату на случай? Памятны будут на тысячи лет Мех полушубка горячий, колючий И циклопический девичий след. 1922

Серый час{7}

Серый час был мутен и обманчив, И хотелось закричать кому-то: "Помогите! Я уже не мальчик, Заблудился в поисках уюта!" Но из полумрака отвечало Лунное морщинистое рыло: "Что же! Удивительного мало! И меня туманами закрыло". И пошли смеясь мы и ругаясь, И туман куда-то в водостоки Уползал, клубясь и содрогаясь, И вставало солнце на востоке. 1922

"Между домами старыми…"{8}

Между домами старыми, Между заборами бурыми, Меж скрипучими тротуарами Бронемашина движется. Душки трепещут за шторами,- Пушки стоят на платформе, Смотрит упорными взорами Славный шофер — Революция. Руки у ней в бензине, Пальцы у ней в керосине, А глаза у ней синие-синие, Синие, как у России. 1922

Воздушные фрегаты{9}

Померк багряный свет заката, Громада туч росла вдали, Когда воздушные фрегаты Над самым городом прошли. Сначала шли они как будто Причудливые облака, Но вот поворотили круто — Вела их властная рука. Их паруса поникли в штиле, Не трепетали вымпела. "Друзья, откуда вы приплыли, Какая буря принесла?" И через рупор отвечали Мне капитаны с высоты: "Большие волны нас качали Над этим миром. Веришь ты — Внизу мы видим улиц сети, И мы беседуем с тобой, Но в призрачном зеленом свете Ваш город будто под водой. Пусть наши речи долетают В твое открытое окно, Но карты, карты утверждают, Что здесь лежит морское дно. Смотри: матрос, лотлинь[5] распутав, Бросает лот во мрак страны. Ну да, над вами триста футов Горько-соленой глубины!" 1922

Рассмейтесь{10}

В белых яблонях сокрыт ваш дом, И, грустя, что наши встречи редки, Я у яблонь все сухие ветки Длинным обрубил ножом. Дорогая, слышал я не раз, Что поблек завидный ваш румянец, Что какой-то жалкий оборванец Молодость украл у вас. Вы рассмейтесь, если это ложь. Ну, а если это правда злая,— Вы подайте голос, дорогая: Длинный у меня есть нож. 1922

Сонет{11}

Я шел по лысинам и спинам горным В мою Европу прямо на закат, И звезды в небе азиатски-черном Мерцали, как глазенки киргизят[6]. А после в городе, большом и сорном, Тебя я встретил, европейский брат[7], В далеком прошлом тоже азиат[8], Но днесь охвачен рокотом моторным. Да, раньше ты пришел на сотни лет, Но друг за другом мы кружили вслед,— Об этом-то преданья и векуют. И классикам вы верьте не вполне, Ведь мне о вас, а вам и обо мне Они не знают сами, что толкуют. 1923

Балхаш{12}

Я помню зной того степного края, Безветрие и дьявольскую сушь. Я плелся по горбам Тарбагатая[9] И воду пил из горьких теплых луж. И в тех же лужах я мочил отрепья, Чтоб хоть на час оставил мучить зной. К тебе, Балхаш, я пробирался степью, И вот ты встал зеленою стеной… О, как грохочет вал, встающий дыбом На жирном ослепительном песке! Как хорошо плескаться сонным рыбам, Когда гроза грохочет вдалеке! 1923

Нежность{13}

Вы поблекли. Я — странник, коричневый весь. Нам и встретиться будет теперь неприятно. Только нежность, когда-то забытая здесь, Заставляет меня возвратиться обратно. Я войду, не здороваясь, громко скажу: "Сторож спит, дверь открыта, какая небрежность! Не бледнейте, не бойтесь! Ничем не грожу, Но прошу вас: отдайте мне прежнюю нежность". Унесу на чердак и поставлю во мрак, Там, где мышь поселилась в дырявом штиблете. Я старинную нежность снесу на чердак, Чтоб ее не нашли беспризорные дети. 1924

Элегия{14}

О, не в тайгу б пошел искать я рай, Не Ева ты, я не Адам нагой, Но помолчи и отдышаться дай, Ведь я пришел к тебе, а не к другой. Тяжелый запах ты сейчас вдохнешь, В нем будет всё — и паровозный дым, И сырость трюма. Револьвер и нож Я суну под подушку. Помолчим. Мир озарен Полярною звездой, За окнами упругий снежный хруст. Ты поцелуя теплою водой Напой меня из приоткрытых уст… Прощай, хозяйка губ своих и плеч! Забудешь или память сохранит: В осенний час соседний мир поджечь Я улетел в потоке леонид[10]. 1924

Сирены{15}

Опять вода идет на прибыль. Плывет челнок мой, непричален. И не поймешь: сирены, рыбы ль Глядят сквозь щелочки купален. Я вспомнил случай с рыбаками: Услышали сирен ли, рыб ли, Но с распростертыми руками Метнулись за борт и погибли. Такой конец неинтересен — Идти ко дну, теряя разум. Но видеть их, не слыша песен, Доступно только водолазам. Но ведь и эти водолазы Не одинаковы, а разны: Одни — ужасные пролазы, Другие — вдохновенно праздны. Один готов схватить сирену Рукой, которая намокла, Другой лишь поглядит смиренно Сквозь затуманенные стекла. А вот возьму сейчас разденусь Да ринусь головою в воду: Авось я никуда не денусь, А плавать я умею сроду. 1924

"Наш путь в тайгу. И этот дальний путь…"{16}

Наш путь в тайгу. И этот дальний путь Не верстами — столетьями я мерю. Вооруженный, чувствую я жуть И чувствую огромную потерю. Давно исчезли за горбом земли Завоевания столетий многих. Лишь крестики часовенок убогих Торчат кой-где, чтоб мы их не нашли. Селенье. Крик младенцев и овец, От смрада в избах прокисает пища. Будь проклят тот сентиментальный лжец, Что воспевал крестьянское жилище! Я думаю о нем как о враге, Я в клочья разодрал бы эту книгу. Я человек — и никакой тайге Вовек не сделать из меня шишигу[11]. 1925

Голый странник{17}

О, знаю я, что постепенно Твердь[12] снова станет голубой, Студеная осядет пена И дым подымет хвост трубой. …Все магистрали и поселки Тонули в бездне снеговой, Когда возникли эти толки О голом призраке. Впервой Он появился на руинах Старинных зданий, а потом Он, для смятенья душ невинных, В пространстве будто бы пустом Ускорил шаг среди метели, И все, кому являлся он, Божились, что бредет без цели, Простоволос и обнажен. Но ведь и мы его встречали, И согласись, что я и ты Как будто и не замечали Его ужасной наготы. Кто он? Наследие ль военных Жестоких лет, когда враги Зимою раздевали пленных И говорили им: "Беги!" А может быть, безумец гордый, С природою вступивший в бой И подчинивший воле твердой Морозы, равно как и зной? К чему гадать! На горном кряже Всё крепче ледник голубой. Рождает всякие миражи Зимы отчаянный прибой. Но и в кипенье этом белом, Сияньем снежным опален, Я чувствую душой и телом: Жив этот странник — Аполлон! 1925

Грусть{18}

Ночь. Чужой вокзал. И настоящая грусть. Только теперь я узнал, Как за тебя боюсь. Грусть, это — когда Пресной станет вода, Яблоки горчат, Табачный дым как чад. И как к затылку нож Холод клинка стальной Мысль, что ты умрешь Или будешь больной. 1925

Гипнотизер{19}

Кто зовет меня: "Вернись, вернись!" Ропот чей доносится из мглы? Неужели это бьют о мыс Пенные тяжелые валы? Водоросли,— Век они росли! — Выплыли и на берег легли, Обвились они вокруг коряг: "Мы тебя бы так не оплели, Не тебя опутали бы так!" Очень нежная морская соль Шепчет мне, мерцая и лучась: "Я б тебе не причинила боль Острую, такую, как сейчас!" Опустил я парус у озер, Двух озер великой глубины, Где приливы и отливы — вздор, Несогласный с фазами луны. И гляжу по целым я часам В глубину сверкающих озер. Никогда бы не поверил сам, Что такая ты гипнотизер! 1925

Сахар был сладок…{20}