"Будьте Любезны…"{169}
"Будьте Любезны, Будьте железны! —- Вашу покорную просьбу я слышу.— Будьте железны, Будьте полезны Тем, кто стремится укрыться под крышу". Быть из металла! Но, может быть, проще Для укрепления внутренней мощи Быть деревянным коньком над строеньем Около рощи В цветенье Весеннем? А! Говорите вы праздные вещи. Сделаться ветром, ревущим зловеще, Но разгоняющим все ваши тучи,— Ведь ничего не придумаешь лучше! Нет! И такого не дам я ответа, Ибо, смотрите, простая ракета Мчится почти что со скоростью звука, Но ведь и это Нехитрая штука. Это Почти неподвижности мука — Мчаться куда-то со скоростью звука, Зная прекрасно, что есть уже где-то Некто, Летящий Со скоростью Света! Чистое небо{170}
Не ювелирные изделия, Не кости для пустой игры, Не кружевные рукоделия И не узорные ковры, Не шелка облако душистое, Не цирк И даже не кино, А покажу вам небо чистое. Не видывали давно? Быть может, книгу перелистывая, Вы скажете: Какое мглистое, Какое смутное оно! Бывает так… Но всё равно Я покажу вам Небо чистое. 1945, 1956 
Первородство{171}
По мненью бедноты, Мы — богачи: У нас все сказки делаются былью И вообще, что хочешь получи — Нам вручены ключи от изобилья. По мненью богачей, Мы — беднота, Чьи беды в Лету канули бесследно. Им невдомек, что жизнь безбедна та, Которую мы создали победно. А мы — не богачи, не бедняки. Мы те, которых не бывало прежде. И прошлогоднейшие ярлыки к нашей не пришпилите одежде. Сказать точнее: Есть у нас черты, В которых ни малейшей капли сходства С чертами богачей и бедноты… Здесь речь идет о праве первородства! 1956 "Как всё это случилось, в самом деле?.."{172}
Как всё это случилось, в самом деле? Двадцатый век, с чего он начался? Мелели реки, и леса редели… Но в сизые от дыма небеса Аэропланы ухитрились взвиться, И мгла не преградила им пути, И на земле сумели объявиться Те, кто решились этот мир спасти, Чтоб снова плодородной и сырою Измученная сделалась земля, И сутью государственного строя Не мнились бы ни штык и ни петля, И двери тюрем полетели с петель, И чтоб искусство не было мертво… А ты не только этому свидетель,— Свидетелями этого всего Пусть остаются ветхие бойницы И рыхлый камень вековечных стен,— Ты не свидетель! Ты, как говорится, Виновник этих самых перемен. Ведь всё ж не вихрь весенний иль осенний Бесповоротно пробудил умы,— Виновники великих потрясений И их творцы не кто-нибудь — а мы! 1956 Самокатная{173}
На Яузе[113] Свой взор покоила Елисавета[114], дочь Петра. Над Яузой Качели строила Екатерина[115] для двора, Пейзажи были здесь приятные: Лужок, зеленый бережок… Но существует Самокатная[116], Откуда сделали прыжок Мотоциклетчики в Семнадцатом Аж через город весь, к Кремлю, За революцию сражаться там! Я эту Яузу люблю! У Яузы, У мутной Яузы, Стояли статуи наяд, А рядом склады и пакгаузы В чаду едучем, точно яд. Купцы, заводчики, кабатчики Еще таились там и тут, Когда помчались самокатчики Сражаться за рабочий люд, Творить Октябрь, бороться с барами, Кровь проливать за род людской… И пахнут старыми пожарами Брандмауэры[117] над рекой. Но дым умчится, чад уляжется, И вдруг в каких-нибудь кустах Светлеет Яуза и кажется Совсем такой, как в тех местах, Где, плавные изгибы делая, Подходит к городу она И плавают кувшинки белые, На тонких ножках встав со дна. Но дело всё ж не в этих лилиях, Всегда умеющих цвести, А в человеческих усилиях, Нечеловеческих почти. Кувшинки дружат пусть с кувшинами На подоконниках в домах… Там, где мосты кишат машинами, Иной у Яузы размах: От новостроек на окраинах До Устьинского моста[118], Как самокатчиков отчаянных Осуществленная мечта, То алая, то снежно-белая, То как чугунное литье, Встает Москва, как будто делая Прыжок в грядущее свое. 1956 Итоги дня{174}
В час ночи Все мы на день старше. Мрак поглощает дым и чад. С небес не вальсы и не марши, А лишь рапсодии звучат. И вдохновенье, торжествуя, Дойти стремится до вершин. И зренье через мостовую Сквозь землю видит на аршин. Как будто на рентгеноснимке, Всё проступает… Даже те, Кто носит шапки-невидимки, Теперь заметны в темноте. И улицы, чья даль туманна, Полны машин, полны людей. И будто бы фата-моргана[119] Всплывают морды лошадей. Да, с кротостью идут во взорах Конь за конем, конь за конем, Вот эти самые, которых Днем не отыщешь и с огнем. И движутся при лунном свете У всей вселенной на виду Огромнейшие фуры эти На каучуковом ходу. А в фурах что? Не только тонны Капусты синей и цветной, Не только плюшки, и батоны, И булки выпечки ночной, Но на Центральный склад утиля, На бесконечный задний двор Везут ночами в изобилье Отходы всякие и сор. За возом воз — обоз громаден, И страшно даже посмотреть На то, что за день, только за день, Отжить успело, устареть. В час ночи улицы пустые Еще полней, еще тесней. В час ночи истины простые Еще понятней и ясней. И даже листьев шелестенье Подобно истине самой, Что вот на свалку заблужденья Везут дорогою прямой. Везут, как трухлые поленья, Как барахло, как ржавый лом, Ошибочные представленья И кучи мнимых аксиом. Глядишь: внезапно изменилось, Чего не брал ни штык, ни нож, И вдруг — такая это гнилость, Что, пальцем ткнув, насквозь проткнешь. И старой мудрости не жалко! Грядущий день, давай пророчь, Какую кривду примет свалка Назавтра, в будущую ночь! Какие тягостные грузы Мы свалим в кладовую тьмы! Какие разорвутся узы И перерубятся узлы! А всё, что жить должно на свете, Чему пропасть не надлежит — Само вернется на рассвете: Не выдержит, не улежит! 1956 Время{175}
Быстро несется время, Будто ночной трамвай. Вот он летит через темень,— Только не прозевай! Вот и ушел! Неужели Больше — ни одного? Дьявольски тянется время, Если упустишь его! 1956 "Короче, Короче, короче!.."{176}
Короче, Короче, короче! Прошу тебя, не тяни. Короче становятся ночи, Но будут короче и дни. Все сроки Отныне короче И каждый намеченный путь. И даже пророкам, пророча, Не следует очень тянуть. И хватит Стоять на пороге. Медлительность — это порок. Рассказывай, что там в итоге. Выкладывай, что приберег! 1956 "Забыто Суеверие былое…"{177}
Забыто Суеверие былое, И ни одна небесная звезда Нам предрекать ни доброе, ни злое Уже не будет больше никогда. Но как Луна Земной играет влагой Здесь, в мире мачт, винтов и якорей _ Так и Земля своей могучей тягой Вздымает волны солнечных морей. И это Не совсем невероятно, Хотя и не доказано вполне, Что возникают солнечные пятна Отчасти даже по людской вине. Ведь всё же Люди, вольные как птицы, Земля и все живые существа Не столь уже ничтожные частицы В круговороте естества. На нас-то ведь Какое-то влиянье Оказывает даже и Луна,— Когда кипит прилив на океане, Мы говорим: виновница — она! А мы На Солнце вызываем бури, Протуберанцев колоссальный пляс. И это в человеческой натуре — Влиять на всё, что окружает нас. Ведь друг на друга То или иное Влиянье есть у всех небесных тел. Я чувствую воздействие земное На судьбы солнц, на ход небесных дел 1956 Олива{178}
Олива, Олива, Олива! Тяжелые ветви вздымая, Она не стоит молчаливо — Она не глухонемая. Конечно, Какое-то в мире Творится неблагополучье, И слышатся шумы в эфире, Как будто Ломаются Сучья. Ломаются Сучья оливы И хлещут по стенам и крышам, Как будто бы дальние взрывы Мы слышим, Хотя и не слышим. В пустыне, Гудящей от зноя, Петролеум[120] плещет бурливо, Но всё же — Не что-то иное — Там слышится шелест оливы. Моря, За морями — проливы, Каналы, ворота и шлюзы, В пакгаузах копятся грузы… И слышится шелест оливы. О, шелест Оливы цветущей! Им полон — то реже, то чаще — И этот хрипящий, поющий, Бормочущий, свищущий ящик. И люди Почти что не дышат, У ящика ночью уселись И слышат, Конечно же, слышат Оливы прельстительный шелест. Ведь Сколько ее ни рубили И сколько ее ни пилили. А всё же Ее не сгубили, А всё же Ее не свалили! 1956 Антарктида{179}
Ни господ, Ни рабов, Ни царей, Ни республик, Ни древних империй, Никаких базилик, алтарей, Стародавних легенд и поверий, Адских мук и блаженства в раю — Ничего ты не знала такого!.. Ты Последней Вступаешь в семью Беспокойного рода людского. Что таят Ледяные пласты? Что покажется, Что обнажится? Как Со старшими сестрами ты Подружиться сумеешь, ужиться? Знаю я, Добывал китолов Сверх китового уса и жира Спермацет[121] из китовых голов Для красавиц подлунного мира… Ну, а вдруг обретет бытие Тот, кого убивать и не будем,— Антикит[122], о котором Фурье Проповедовал страждущим людям. Антихищники, антикиты… В наше время сбываются часто Коль не те, так иные мечты Не того, так другого фантаста. Есть ведь силы,— их только затронь, Оживают, стремятся наружу! Отеплит ли подземный огонь Вековечную внешнюю стужу? Ведь ему никуда не пропасть! Будет лоно твое отогрето, Антарктида, Последняя часть Необъятного белого света! 1956 "В темноте Притаился злодей…"{180}
В темноте Притаился злодей. В темноте Всё седей и седей Закипают людские моря. Ночью В давке Среди площадей Хорошенько собою владей, Не влачись, обрубив якоря. А точней говоря, Что ни день, То и больше люблю я людей, И люблю их, конечно, не зря! Потому что Они — это те, Кто стремились ко мне в темноте И взывали среди темноты: "Мы с тобой, если с нами и ты!" 1956 "О вы, которые уснули…"{181}
О вы, которые уснули Меж двадцатью и сорока От яда, от петли, от пули, Елея или коньяка,— Вы, Лермонтов, Есенин, Шелли[123] И Сирано де Бержерак[124], Я спрашиваю: "Неужели Я старше вас?" Да, это так! И каждый, кто своей рукою Коснулся острого пера, Чтоб больше не иметь покоя, Тот должен знать — она стара, Та истина, что в самом деле, Будь моложав ты или сед, Ты старше Байрона и Шелли, Вергилия[125] и Руставели, Ты старше, если ты — поэт! 1956 Дрема луговая{182}
Господи Исусе, чудно под Москвой, В Рузе[126] и в Тарусе[127], в дреме луговой[128]! Дрема луговая! Это к ней вчера Не переставая липла мошкара. Сока из надлома не дал бледный хвощ. Чувствовала дрема: утром будет дождь! То-то белокрыльник[129] вовсе изнемог! Будет в серый пыльник кутаться восток. Смерчик еле зримый, предрассветно мглист, Пронесется мимо, как мотоциклист. Глухо тарарахнет предрассветный гром Там, где в гнездах пахнет пухом и пером. И взлетит от грома Мошек целый рой, Как с аэродрома, С дремы луговой! 1956 "Отцокало Пегасово копыто…"{183}
Отцокало Пегасово копыто, Отцокало, и вновь оно зацокало, И эта лошадь снова ржет несыто. И нечего ходить вокруг да около, А надо сделать новое усилье И оседлать имеющую крылья Да так помчаться, чтоб и сердце сжалось И стало совершеннейшею былью Всё, что не зря тебе воображалось! 1956 Свобода{184}
Я уяснил, Что значит быть свободным. Я разобрался в этом чувстве трудном, Одном из самых личных чувств на свете. И знаете, что значит быть свободным? Ведь это значит быть за всё в ответе! За всё я отвечаю в этом мире — За вздохи, слезы, горе и потери, За веру, суеверье и безверье. Я должен делать так, по крайней мере, Поскольку сам уже ничем не связан И стал, как говорится, вольной птицей, Всему и всем я помогать обязан Освободиться! Освободиться! Разве это просто? Не говоря уже о человеке, который ищет помощи, опоры, Чтоб сдвинуть с места всяческие горы И обуздать бушующие реки, Не говоря уже о человеке, И сами горы возглашают часто, Что от безлюдья стонут их ущелья, И сами реки тоже просят моста И изнывают от бескорабелья. Шипит пустыня, что под нею море, До коего столь просто докопаться. Легко ли всё ж какой-нибудь Сахаре В одних песках купаться и купаться? Давно пора покончить с этим адом! И в то же время Близко, где-то рядом, Атлантика бушует неустанно И повествуют острова пространно О бешенстве другого океана, Который хочет их бесследно слопать. Да океан ли только, в самом деле? Я вижу пепел, чую дым и копоть, И пот, и кровь на истомленном теле. И я употреблю свою свободу, Чтоб острова на воздух не взлетели, Материки не провалились в воду И целые миры не опустели. Бороться буду я за всё живое, И должен я со всеми столковаться, И каждому хочу лишь одного я: Действительно Свободы Добиваться! 1948, 1957 "Душа беспокоится…"{185}
Душа беспокоится… Стоит ведь только прислушаться, И явственно слышится: Где-нибудь Что-нибудь Рушится. Душа беспокоится… Полно, душа, беспокоиться! Где что-нибудь рушится, Там же и что-нибудь строится. И всюду, где строится, Что-то в развалинах кроется. Душа беспокоится, Ищет, В развалинах роется. Там — яма, Там — лужица, Ящерка в травке хвостатая. И вдруг обнаружится Целая Белая Статуя. Душа беспокоится: Может быть, Это лишь кажется, Рассыплется, Скроется, Смоется, Сдуется, Смажется? Не бойся! Готовое К часу второго рождения, Глядит это новое Детище древнего гения Глазами невинными, Будто творенье новатора, Когда над руинами Движется ковш экскаватора. (1957) "Есть стихи, Что тотчас увядают…"{186}
Есть стихи, Что тотчас увядают, Ибо корень их был неглубоко. Есть стихи, Что, родясь, ожидают Своего отдаленного срока. Ожидают, Не пропадают. "Что-то близко, не за горами,— Так давным уж давно мне писалось. Это — я! Не икона в храме, Это я не в серебряной раме…" Не меня это лично касалось. А кого? Сам я толком не ведал, Но имел я в виду человека, Что идет за лишеньями следом По дорогам двадцатого века. Так От злых поражений к победам Все мы шли за лишеньями следом. Миновали За датами даты, И за выстрелом выстрел бил мимо, И что было мечтами когда-то — Нынче зримо и въявь ощутимо. Я хочу, чтоб любой бы и каждый С новой силою, с новою жаждой, Сообщаясь с другими мирами, Возглашал бы в свободном полете: "Это я! Не икона в храме В ослепительной позолоте, Это я не в серебряной раме, Это я не в свином переплете, А тот самый, которого ждете. Вот я близок, не за горами!" 1957 "Я знаю, чем была…"{187}
Я знаю, чем была Ты в нимбе старой славы, Качая величаво Свои колокола. Уж ты не обессудь: Я вовсе не поклонник Рыдающих гармоник,— Совсем не в этом суть! Была ты избяной, Была ты деревянной, Тележною и санной, Лучинной и свечной. Но были вместе с тем Отели, скетинг-ринги[130] И всякие новинки, Машинки всех систем. Хоромы, терема — Всё это были ширмы, За ними были фирмы, Торговые дома. Любил народ честной Нехитрое веселье, Цветные карусели Вертелись на Страстной[131]. Месила ты кисель, Но тресты и картели Вертели, как хотели, Всю эту карусель, Чтоб ты, в конце концов, Усталая от пляса, На пушечное мясо Пошла, страна отцов. Пошла-то ты пошла, Да посшибала главы Двуглавого орла! …Я знаю, чем была Ты в нимбе древней славы, Качая величаво Свои колокола. 1957 Вас не было еще…{188}
Вы Видели ее, Когда она настала? Она взяла свое. Свергала с пьедестала Всех, кто пытался влезть Низвергнутым на смену. Прыть, краснобайство, лесть — Всё потеряло цену. На пыльной мостовой С опавшею листвой Керенок[132] прах мешала, По-своему решала. Сорила шелухой Подсолнухов лущеных. Казались чепухой Сомнения ученых. Казались пустяком И саботаж и фронда В сравненье с мужиком, Упорно прущим с фронта. И были ерундой Европы пересуды В сравнении с нуждой Оборванного люда. Шла осень горячо. Шли толпы. Страшен гнев их. Вас не было еще И в материнских чревах, Когда дрались отцы И кровь из ран хлестала. Вас не было, юнцы, Когда она настала — На горе меньшинству И большинству на счастье, Настала наяву, Чтоб стать Советской властью 1957 "Кругом Звучали выхлопы…"{189}
Кругом Звучали выхлопы Моторов, как всегда, Казалось — всё затихло бы, Исчезло без следа. Но дрогнула Бездонная Сияющая высь, Где вновь изобретенные Моторы пронеслись. Звук Вслед за аппаратами Прошел одной сплошной, Чреватою раскатами, Шальной взрывной волной. Вы слышали, Вы видели, Почувствовали вы? Так следом за событьями Несется гул молвы. Теперь Не полагается О них предупреждать,— Событья надвигаются Быстрей, чем можно ждать! 1957 Рыбинское море{190}
Где когда-то Раньше, древле, прежде Пыль взлетала из ложбин на взгорья Там, подобно сбывшейся надежде, Засверкало Рыбинское море[133]. И казалось: Даже легче дышит Человек на ветреном просторе Потому, что видит он и слышит, Как бушует Рыбинское море. Но от века Есть в людской натуре Смутность чувств, сомнений многоборье… Час настал, и разразились бури Над простором Рыбинского моря. Заметались, Потемнели воды, Будто кровью воспылали зори. Отчего такая непогода? Видно, из-за Рыбинского моря! Ну и вот, Лиха беда начало, А потом уж в каждом разговоре Появилось это, зазвучало: Мол, понятно,— Рыбинское море! В январе Ударили морозы,— Это из-за Рыбинского моря. Средь июля разразились грозы,— Это из-за Рыбинского моря. Плохо тлеют В печке головешки,— Это из-за Рыбинского моря. У избушек сгнили курьи ножки,— Это из-за Рыбинского моря. Если кто-то не добился цели,— Это из-за Рыбинского моря. Если где-то что-то проглядели,— Это из-за Рыбинского моря. Погодите! Всё же вы не дети. Что вы! Это прямо смех и горе. Ведь нельзя ж, поймите, всё на свете Сваливать на Рыбинское море! 1957 Дети{191}
Какие Хорошие Выросли дети! У них удивительно ясные лица! Должно быть, им легче живется на свете, Им проще пробиться, им легче добиться. Положим, они говорят, что труднее: Экзамены, всякие конкурсы эти. Быть может, и верно. Им, детям, виднее. Но очень хорошие выросли дети. Конечно, задорные это ребята, А впрочем, по множеству признаков судя, Мы/сами такими же были когда-то,— И нас не смирение вывело в люди. 1957 Шаг{192}
Сделан шаг. Еще не отхрустела Под подошвой попранная пыль, А Земля за это время пролетела Не один десяток миль… Множество каких-то древних стадий[134], Русских верст, китайских ли[135] — Всё это осталось где-то сзади. И назад не повернуть Земли, И не забежать, опережая, И ее в объятиях не сжать; Умоляя или угрожая, Всё равно ее не задержать — Эту Землю, Землю, на которой Захрустел под микропорой шлак, Землю, послужившую опорой, Чтобы сделать Следующий Шаг! 1957 "Я вспоминаю Средние века…"{193}
Я вспоминаю Средние века, Когда людей охватывала паника При виде двухголового телка, Хвостатых звезд, Неведомого странника. Но миновали Средние века С их византийски-призрачными лицами, И спрашивают внуки старика: "Чему вы, старцы, были очевидцами?" Чему? Как грозовые облака, Умчались, скрылись чудище за чудищем. Что толковать про средние века? Не лучше ль позаботиться о будущем! 1957 "О, земля моя!.."{194}
О, земля моя! С одной стороны, Спят поля моей родной стороны, А присмотришься, с другой стороны,- Только дремлют, беспокойства полны. Беспокойство — Это свойство весны, Беспокоиться всегда мы должны, Ибо спеси мы смешной лишены, Что задачи до одной решены. И торжественны, С одной стороны, Очертания седой старины, И, естественно, с другой стороны, Быть не следует слугой старины. Лишь несмелые Умы смущены Оборотной стороной тишины, И приятнее им свойство луны — Быть доступной лишь с одной стороны. Но ведь, впрочем, И устройство луны Мы изучим и с другой стороны: Видеть жизнь с ее любой стороны Не зазорно ни с какой стороны! 1957 "Тень Телевизорной Антенны…"{195}
Тень Телевизорной Антенны, Похожая на букву Т, Легла на мраморные стены, Напоминая о кресте. Но Не о том Кресте соборном[136] У Бауманского метро, А — древнем, трехконечном, черном, Как в шкуру вросшее тавро. Известно Из литературы, Да и понятно без нее, Что могут Древние фигуры Менять значение свое. И дни придут… И кто-то снова, Увидев вещь, как буква Т, Но назначения иного, Припомнит уж не о кресте, Но О другом изобретенье Давным-давно минувших дней — О телевизорной Антенне И всем, Что делалось под ней! 1957 Птенец{196}
И вдруг Раздался треск яйца, . И мы увидели птенца: Он ростом был не больше пули, Которая осталась в дуле Оружья, брошенного в поле, Когда убийцу побороли, Обезоружили, связали… Вот был каков птенец голубки! Он вылупился из скорлупки, Как в оперенье из свинца, Чтоб коршуны Не растерзали! Шаги{197}
Враги Или друзья? О, торная стезя, Понять мне помоги — Лаская иль грозя Во мгле звучат шаги? Едва ли разберешь По шепоту подошв, по голосу калош, Кто дошл, кто, в общем, пошл, Кто плох и кто хорош, Кто — как нечистый дух и кто душой убог… А топот этих двух совсем как четырех. Есть и такой мирок! И чуть не сотней ног, за неименьем рук, Владеет тварь одна, Годна Лишь под каблук. Но вдруг Взметнулся мрак от вздоха каблуков, Должно быть, вот таков спасенных моряков По суше первый шаг, И ноги от оков освобождают так. Как будто на лету перевалив черту, Перешагнув предел, Он что-то разглядел с альпийского плато. Кто? Я не знаю кто. Но я как будто сам Шагал вот так сквозь мрак. И можно по шагам Понять — Кто друг, Кто враг! 1958 Новое поколенье{198}
Новое Поколенье К нам благосклонно, Как к древним, Будто бы в отдаленье, Окаменелые, дремлем. Взят Я тобой за живое! Этого не скрывая, Я оживаю, Киваю Каменною головою. Спрыгиваю С пьедестала, Ставлю тебя на него я, Чтоб чело твое заблистало Лавровою листвою. И, триумфальной трубою Провозгласив восхваленья, Живо справляюсь с тобою, Новое поколенье! 1958 "Еще Боятся Высоты…"{199}
Еще Боятся Высоты: Мол, с высоты легко сорваться И ввысь уж лучше не соваться. Еще Боятся Простоты: Мол, попросту не столковаться. Еще Боятся Наготы, Хоть фиговые листы Смешны, чтоб ими прикрываться. Еще Боятся Красоты, Боятся с ней соприкасаться: Мол, очень трудно разобраться, Как будто бы в глазах двоятся Ее блестящие черты, Отсюда — бденья и посты. О ты, Простак, Пойми же ты: Ты в рубище лженищеты За крохами встаешь в хвосты, Когда кругом твои богатства, Твои сокровища таятся, Твои труды, Твои мечты. 1958 "Что делается В механике…"{200}
Что делается В механике, И в химии, И в биологии,— Об этом знают лишь избранники, Но, в общем, пользуются многие: Излечиваются хворости, Впустую сила мышц не тратится… Но где-то на пределах скорости, Где бешена частиц сумятица, Ворочается зверь искусственный; Ворчит, себе добычи ищет он, Зверь механический, бесчувственный, Детально вымерен и высчитан. Чтоб не пожрал он ваши домики Со всеми вашими надеждами, Остерегайтесь быть невеждами В политике И в экономике! 1958 Люди{201}
Люди, В общем, Мало просят, Но дают довольно много. Люди Многое выносят: Если надо — ходят в ногу, Устают, недоедают. Но уж если взрыв за взрывом, Этот ад надоедает Даже самым терпеливым. Люди, В общем, Мало знают, Но они прекрасно чуют, Если где-то распинают И кого-нибудь линчуют. И тогда творцов насилья Люди смешивают с пылью, Сбрасывают их со счета. Не по людям их работа! Люди, В общем, Мало верят В заклинанья, в пентаграммы[137], А своею меркой мерят На фунты и килограммы, И на ярды, и на метры. Счет иной еще не начат. Люди, В общем, Незаметны, Но довольно много значат! 1958 "Когда раскапывали Помпею…"{202}
Когда раскапывали Помпею[138], Был обнаружен в пепле ряд пустот, И затруднялись люди, не умея Какой-то метод, этот или тот, Тут применить, чтоб разгадать загадку. Но всё же догадались наконец, С раствором гипса приготовив кадку, Лить в дырку гипс, как в формочку свинец. И этот гипс, заполнив пустоту, Застыл и принял очертанья тела, Которое давно уже истлело В объятьях пепла, и не красоту Являл тот слепок, а предсмертных мук Невыразимо ясную картину — Несчастного помпейского детину, От глаз не отрывающего рук. Я видел эту жуткую статую, Напоминающую о беде. И если слышу проповедь пустую, Хоть чью угодно, безразлично где, И если слушаю пустые строфы, И перед беспредметным полотном,— Я думаю лишь только об одном: А какова причина катастрофы? 1958 "Да здравствуют Искатели дорог!.."{203}
Да здравствуют Искатели дорог! Ведь тяжело лишь преступить порог. О человек, Следы твоей ноги Ясней всего во времени я вижу, Как шел ты от Лютеции[139] к Парижу И в Улан-Батор от Урги[140]. Зыбучесть дюн, И скользкость автострад, И в омуты засосанные весла… Бесчисленное множество преград! Есть путь из Петербурга в Ленинград, И путь от Христиании[141] до Осло, И путь, что через Новый Амстердам[142] Довел до колоссального Нью-Йорка. И нет конца заботам и трудам, И каждый шаг — весьма крутая горка, А всё же путь достаточно широк. О вечные искатели дорог, Со всеми вами я готов идти, Поскольку мне любая речь понятна! И только с теми мне не по пути, Кто, точно в фильме, пущенном обратно, Гремя вооруженьем до зубов И яростен до белого каленья, Дошел до Геркулесовых столбов[143] Унылых грез взаимоистребленья! (1959) "Невозможно Жить на белом свете…"{204}
Невозможно Жить на белом свете И кружить лишь по своей орбите, Не вникая ни во чьи дела, Будто где-то на иной планете Погибают женщины и дети И набат гудят колокола. Невозможно жить на белом свете, Не вникая ни во чьи дела! 1959 
Песни{205}
Пришел и требует: "Давай мне песен!" Чтоб я ему, как в лавочке, отвесил, Разок отмерил да семь раз отрезал' Такого, чтоб от радости воскрес он! Вот человек! Ведь в этом прямо весь он- Когда он грустен — дай веселых песен, А если весел — просит слезных бусин. Ведь вот каков! Таким и будет пусть он И требует, наверное, по праву. "Что ж! Выбирай, которые по нраву!" И выбрал он. И слышите: запел он, Кой-что не так поет он — переделал, На свой он лад слегка переиначил. Но слышите: ведь петь-то всё же начал, Как будто хочет заново слагать их Своим подружкам в новомодных платьях. Почти свои поет, а не чужие… А я и рад, чтоб люди не тужили! 1959 Весна{206}
Весна Стояла затяжная: По снежной глади неподвижной Всё тот же след тянулся лыжный, Когда исчезнет, сам не зная. Туманной этою весною, Казалось, Не дождешься зною: Всё было холодно и голо, И по затонам пароходы, Не ожидая ледохода, Уже просили ледокола Помочь им, носом в льдинах роясь. Весна Ждала, В туманах кроясь. Она была в лесах по пояс, Как недостроенное зданье… Но, Нагоняя опозданье, Вдруг понеслась, как скорый поезд. Листва Деревья покрывала Поспешно со всего размаха, Чтоб вещая кукушка-птаха На голый лес не куковала. Апрель и май В одно сплетались На циклопической арене[144], И яблони, как кони в пене, Встав на дыбы, так и остались, Но тоже на одно мгновенье. Мгновенье полного расцвета. И сразу Наступило Лето! 1959 Граница{207}
Ты Не почитай Себя стоящим Только здесь вот, в сущем, В настоящем, А вообрази себя идущим По границе прошлого с грядущим. О, граница прошлого с грядущим! Останавливаются у границы Железнодорожные составы, Экипажей целые вереницы; Даже триумфальные колесницы Останавливаются у заставы. В придорожные кюветы Опрокинуты носилки, паланкины, Старые кареты, кабриолеты, Ветхие велосипеды, мотоциклеты, Персональные машины, Устаревшие летательные аппараты, Недостаточно могучие аэростаты, Неуклюжие исполины "цеппелины"[145], Чьи-то невзлетевшие ракеты — Мощных сил напрасные затраты, Неосуществленные желанья. В то же время — Обрати вниманье: За границу прошлого с грядущим Переваливаются неподвижные сооруженья, Передвигаются зданья,— Самые разнообразные созданья Человеческого гения, Если они выдерживают эти перемещения И не разваливаются при этом до самого основания,— Все эти храмы, ангары, цирки, стадионы и пантеоны- Видишь, какие-то мраморные колонны Через пограничное поле тащит трактор. Главное же — Атомный реактор! Вот что нужно осторожно, с тактом Переправить не во вред контактам За границу прошлого с грядущим. 1959 Небо и земля{208}
В расширяющейся Вселенной[146],— Если это действительно так,— Что ты чувствуешь, Обыкновенный Человек, Неученый простак? Эти споры о красном смещенье, Возле них создаваемый шум Не приводят в смущенье Твой ум. И когда Разбеганье галактик Наблюдаешь в космической мгле, То, не столь теоретик, сколь практик, Обращаешь ты взоры К земле. Всё Стремится Здесь сблизиться, слиться: В косяки собираются птицы, В элеваторы льется зерно, И, устав проклинать и молиться, Людям хочется быть заодно, Чтобы спорился труд вдохновенный, Окрыляя людские сердца В этом мире, Вот в этой Вселенной, Расширяющейся Без конца! 1959 "Он Перед нами Открывает душу…"{209}
Он Перед нами Открывает душу, А может быть, и новые моря, И новую неведомую сушу, И глубь, и высь… Короче говоря — Вдруг видно всё, чему еще не верят К вчерашнему привычные гл.аза, Чего вершки вчерашние не мерят, Вчерашние не держат тормоза. Как открывает новую планету Среди небесной бездны астроном, Так открывать приходится поэту Весь этот мир. Ведь ни о чем ином — Об этом что ни миг, то новом мире Ведет он нескончаемый рассказ, И горизонты делаются шире От этого у каждого из нас. 1959 Ленинские горы{210}
Лазоревая станция Меж небом и волной Без каменного панциря И пышности лепной, И без иного прочего, Что тягостно для глаз… Твоя настала очередь Вот именно сейчас! 1959 "Намеренья. Легко ли разгадать их!.."{211}
Намеренья. Легко ли разгадать их! Что это? Клятва в дружбе до конца? Иль, может быть, сплетаются в объятьях Два дьявольски упорные борца? Один другого повалить стремится, Прижать коленкой, превратить в раба, Но, глядя на улыбчатые лица, Никто не знает, что идет борьба. А может быть, что даже от испуга Сцепились так и, будто столп за столп, Стремятся удержаться друг за друга Среди потока беспокойных толп. (1960) Пан{212}
Давно Окаменела Афродита, До дырок износилась козья шкура, Которой опоясывалась Греция, Но хитрая догадка Демокрита[147], Дойдя до римлян через Эпикура[148], Воскресла в изложении Лукреция[149]. И плыл Корабль среди Архипелага[150], И донеслись отчаянные крики До мореходов с острова пустынного,— Сатиров безутешная ватага Заголосила: "Умер Пан Великий[151]! Скончаются все боги до единого!" Но все-таки Не все исчезли боги: Есть терем на земле Замоскворечья[152], Там под медвяным серпиком на убыли Сам древний Пан, мохнатый, козлоногий, Из полутьмы мечтателям навстречу Дудит в дуду о милом друге Врубеле[153]. 1960 В девятьсот девяносто седьмом{213}
В девятьсот девяносто седьмом, В девятьсот девяносто восьмом, В девятьсот девяносто девятом Человеку с нетвердым умом Даже благовест мнился набатом. Извергались вулканы. Их дым К небесам подымался седым, И на них появлялись кометы. И на смену отчаянных зим Наступали студеные лета. Замерзала в июле вода, Рыбы дохли под коркою льда, И от стужи сады увядали. Люди Страшного ждали суда И второго пришествия[154] ждали. Содрогалась поверхность земли. Всюду ужас царил. Короли Отрекались от распрь. Пилигримы Бесконечными толпами шли По дорогам к Иерусалиму. И у нас, вероятно, была, Как и всюду, большая тревога, Но по милости господа бога До потомков одна лишь дошла Запись: "Бысть наводнение многа". Видно, мы во величье немом Не внимали латинцам проклятым В девятьсот девяносто седьмом, В девятьсот девяносто восьмом, В девятьсот девяносто девятом. 1960 Тоху-во-боху{214}
Знаете ли вы, Что такое тоху-во-боху? Это библейское слово обозначает Первоначальный хаос — Неразбериху и суматоху. Словом, Ненастье опять началось. Дождь Лил сорок дней и сорок ночей. Начались наводненья, почти что потопы, Во многих странах Европы, А на всех незатопленных трассах В один изумрудно-рубиновый зыбкий ручей Сводянились машинные фары и стопы. И тогда На одной из самых больших европейских рек Появилось не что иное, Как самый обыкновенный Ноев ковчег[155]. Он причалил к причалу. Все кинулись интервьюировать Ноя. И закричал Ной: "Господа, Как это можно, чтоб в нашу эпоху Этот новый потоп поглощал города И, увы, буги-вуги[156] плясала вода В стиле старобиблейского тоху-во-боху. Вы, стремящиеся завершить то, что господу богу Не вполне удалось, То есть окончательно упорядочить первоначальный хаос, Вы, в небеса возносящиеся подобно Еноху[157], Почему же,— ответьте на этот вопрос! — У себя на земле допускаете старобиблейское тоху-во-боху? Вы, Овладевающие Луной, Создающие циклотроны[158] и продающие изотопы,— Неужели не можете справиться даже с этой одной Из самых культурнейших рек Европы?! О, человеческая семья! Неразбериха и толчея Так разрастаются час от часу, Что, кажется, буду не в силах и я Вам запустить голубку Пикассо[159]!" I960 "Трава Никудышная, сорная…"{215}
Трава Никудышная, сорная, Но в теплом своем естестве Земля, точно женщина черная, Покоится в этой траве. А к ночи еще и красивее Вся с ног и до головы Во мгле, точно женщина синяя, Восстанет земля из травы. И глянут на землю на дальнюю, На весь ее тусклый покров, На смутность ее глобальную Глазища иных миров. Зеленая, желтая, бурая, В пустынях, в горах и лесах Земля, точно женщина хмурая, Пригрезится им в небесах. Но всё это только поэзия, Романтика только одна, И чем бы там в небе ни грезили Земля не такой им видна. Их грезы с моими не вяжутся, И женщиною земной Им даже и вовсе не кажется Земля моя вместе со мной. 1960 Воспоминанья{216}
Надоело! Хватит! Откажусь Помнить всё негодное и злое — Сброшу с плеч воспоминаний груз И предам забвению былое. Сбросил! И от сердца отлегло, И, даря меня прохладной тенью, Надо мною пышно расцвело Всезабвенья мощное растенье. Но о чем мне шелестит листва, Почему-то приходя в движенье И полубессвязные слова В цельные слагая предложенья? Либо листья начал теребить Ветерок, недремлющий всезнайка: "Не забыл ли что-нибудь забыть? Ну-ка хорошенько вспоминай-ка!" Либо птичьи бьются там сердца, Вызывая листьев колебанье? Но перебираю без конца Я несчетные воспоминанья. Не забыл ли что-нибудь забыть? Ведь такие случаи бывали. …Нет! Воспоминаний не убить,— Только бы они не убивали! 1960 Гора{217}
Так Велика Гора черновиков, Бумаги каменеющая масса, Что, кажется, за несколько веков Мне разобраться в этом не удастся. И не отточишь Никаких лопат, Чтоб все пласты поднять вот эти снова, Где происходит медленный распад Неуловимых элементов слова. Но Ведь ничто не сгинет без следа,— Во что-нибудь оно переродится, И это нечто, скажем кровь-руда, Не мне, так вам однажды пригодится. Быть может, всё, О чем ты лишь мечтал, Сольется в бездне кладовых подземных В металл, который только бы летал И для решеток был негож тюремных; В тот матерьял, Которому дано Работать не по-прежнему на сжатье, А лишь на растяженье, чтоб оно Не превратилось в новое распятье. Возвел я Эту гору не один, И, подымаясь на ее обрывы, В мерцанье снеговых ее седин Я различаю многие архивы. Пусть к ним За рудокопом рудокоп Приложат нерастраченную силу — Напомнит им гора черновиков Всё, что угодно, только не могилу. 1960
